7.4. Кристаллизация гнева

      Бессчётное количество раз взмахнув палочкой, Радамира грозилась выбить глаз Станиславу, сидящему рядом.       — Мисс Бартенева, — привлёк её внимание Дамблдор, замечая старания ученицы. — Злость никогда не будет сторонником трансфигурации. Освободите голову…       — Я не зла, сэр, — сквозь зубы процедила Радамира. — Я раздражена, ведь результат отсутствует.       — Ты после Больничного крыла… — осторожно произнёс Стас, придвигаясь ближе. — У тебя усталость и…       — Я вышла из Больничного крыла четыре дня назад, — отмахнулась от него Радамира, вновь взмахивая палочкой над несчастной статуэткой птицы, которая никак не хотела оживать. — Моя голова чиста, я собрана, но… — она не стала договаривать, вместо этого взмахнула палочкой ещё раз, и ожидаемо… ничего не случилось.       Дамблдор прошёл дальше по рядам, помогая ученикам, которые хоть немного прислушивались к его советам. Радамира сжала палочку так, что пальцы побелели. Этот урок был провалом. Разум подводил её, снижая концентрацию, но она была собрана для трансфигурации. Или почти собрана.       Откладывая палочку, Рада спрятала лицо в ладонях. Она не предприняла больше ни одной попытки, дожидаясь звонка колокола. Вчерашний день был будто не с ней.       Всё валилось из рук. На уроке по теневой магии она не смогла даже вытолкнуть тень Всеволода со своей, удивляя этим не только себя, но и Октябрину, которая попросила её привести пример. Слизнорт впервые не удостоил её восхищённых дифирамб, а на тесте по магловедению она не смогла вспомнить строение газовой плиты. Чёртовой плиты, которой пользовалась дома ежедневно. У неё было стойкое чувство, что кто-то взял её тело и теперь вдоволь развлекался, а она лишь наблюдала со стороны с чувством великого стыда.       Вся эта неуклюжесть разгоняла по телу кровь, концентрируясь в грудной клетке, откуда злость расходилась по нервным окончаниям, застревая где-то в мучительной голове, которая отказывалась не болеть.       Из кабинета трансфигурации она буквально вылетела, не желая, чтобы профессор Дамблдор после урока даже подумал поговорить с ней. Сегодня ей точно не было дела до его подозрений и приторно-понимающего голоса.       Следующий урок проходил с Ингой, и Рада не ожидала ничего хорошего. Годи и Надежда расположились позади неё и Всеволода. Дана сидела с Вероникой, а сзади них в одиночестве сидел Пётр, развалившись на оба места. Занятие у Семаргл в пятницу было решено разделить с Велесом, чтобы во вторник вместо этого урока поставить ритуалистику.       Воздух в кабинете был чистым и холодным, пахнущим полынью и натёртым воском. Светлые стены были украшены не запутанными символами, а чёткими, геометрически выверенными схемами мироустройства, напоминавшими астрономические карты. Вместо парт — простые деревянные столы, на каждом из которых лежал плоский камень с высеченными рунами, пучок сухого бессмертника и небольшая серебряная чаша для возжигания трав.       Инга Доброславовна стояла у своего стола, прямая и невозмутимая, в строгом тёмно-сером платье. Её волосы были убраны в тугую косу на спине.       — Тема сегодняшнего практикума — первичное ощущение мира Правь, — её голос был ровным, без полутонов и лишней эмоциональности. — Не попытка путешествия. Цель — установить контакт с его энергетическим паттерном. Правь — мир законов, порядка и ясности. Он не терпит суеты, хаоса и эмоциональной нестабильности. Ваша задача — через ритуал очищения и рунический фокус достичь состояния внутренней тишины. Если вам удастся хоть на мгновение ощутить его качество — холодную, кристальную ясность, — считайте задание выполненным.       Радамира молча принялась за работу. Руки сами совершали правильные движения: она подожгла бессмертник в чаше, провела дымом над камнем, коснулась пальцами рун. Внешне всё выглядело безупречно. Рядом Всеволод ковырял ногтём резьбу на своём камне, явно скучая.       — Хоть бы не уснуть от этой ясности, — пробормотал он.       — Концентрация, — отрезала Радамира, не глядя на него, вкладывая в слово весь свой оставшийся запас решимости.       Она закрыла глаза, пытаясь загнать внутрь всю свою ярость, всё раздражение, весь стыд. Она представляла, как запирает их в чёрный ящик и отшвыривает подальше. Ей нужна была эта самая «холодная, кристальная ясность». Хотя бы на секунду.       Но чем упорнее она пыталась выжать из себя спокойствие, тем навязчивее становился внутренний шум. Воспоминания о провалах звучали настойчивее, чем тихий голос Инги. Её разум, её главный инструмент, предательски бубнил о её же несостоятельности.       Она не чувствовала никакой «кристальной ясности». Лишь пустоту за плотной завесой собственной усталости и гнева. Ритуал был выполнен безукоризненно, чаша дымилась ровно, руны на камне лежали правильно. Но ничего не происходило. Абсолютно. Она сидела, как истукан, выдавая видимость работы, прекрасно понимая, что терпит крах там, где всегда была сильна, — в контроле и дисциплине.       По классу неслышной походкой прошла Инга. Она ненадолго остановилась позади Радамиры, внимательно посмотрела на её идеально расставленные атрибуты, на неподвижную спину ученицы.       — Рада, у тебя проблемы? — негромко спросила Инга, выводя её из фальшивого транса.       — Отсутствие результата — своего рода тоже результат, — вместо Радамиры произнёс Всеволод, постучав костяшкой указательного пальца по камню. — Я считаю, нельзя сосредоточиться по заказу.       Инга деланно вскинула брови.       — Вообще-то можно, — скептически заметила она. — Более того, нужно. Не вини свою специальность, вини собственные неурядицы. — Инга кивнула, не пытаясь смягчить голос. — Рада, в чём у тебя проблема?       — У меня нет проблем…       — Раньше это не вызывало…       — Как и сейчас, — оборвала её Радамира, чувствуя, как начинает закипать.       Камень в её руке нагрелся, а благовония стали сильнее дымить.       Инга видела. Видела безупречную форму и полное отсутствие сути. И даже не счла нужным делать замечание, потому что критика предполагает, что есть что исправлять. Здесь же было ничего. Пустота.       Заметив состояние ученицы, Инга покачала головой, обращая взгляд на парту позади них.       — Надежда — прекрасно, — кивнула она, но девушку не побеспокоила. Надя полностью впала в транс, не реагируя ни на кого, и Радамира была уверена — она не притворяется.       — О, я посмотрю на Семаргл в среду, когда они окажутся с нами на теневой магии, — скривил губы Всеволод, наклоняясь к Радамире. — Мы должны проходить лишь понимание этих миров, а не погружение. Это бессмысленно.       — По-другому мы вообще не коснёмся этих дисциплин, — согласно кивнула Радамира, находя в его нежелании обучаться искусству вхождения в миры собственное утешение.       У Даны всё получалось прекрасно, Всеволод просто не хотел, и только у Радамиры ни черта не получалось. Когда-то череда неудач должна была кончиться, и каждую секунду Радамира молила, чтобы прямо сейчас.       В коридоре она затормозила, проверяя, всё ли взяла в сумке, пока Всеволод всё сетовал на изучение того, что вообще не планировал.       — Ты не переживай.       Рада дёрнула плечом, на которое легла женская ладонь. Держа сумку одной рукой, она повернула голову, натыкаясь на насмешливую улыбку Надежды.       — Велес, Хорс, Сварог… вам не постичь наши уроки, но это не ваша вина, — продолжала она улыбаться. — Здесь нужен талант и упорство. Ваши предметы можно просто прочитать и выучить, но наши… это нормально, что у вас не получается.       — У Даны получилось, — усмехнулся Всеволод, кивая на девушку, которая остановилась, услышав своё имя.       Надежда закатила глаза.       — Случайность, Сев, брось. Ты же понимаешь, о чём я говорю.       Всеволод хмыкнул, нетерпеливо наблюдая за Радамирой, всё ещё копошащейся в своей сумке. Через секунду она облегчённо выдохнула, застёгивая молнию.       — Что ты такая забывчивая стала, — беззлобно протянул он, уже собираясь пойти на ужин и наконец встретиться с Таисией.       Радамира фыркнула, но ничего не ответила, идя за Всеволодом.       — Да, Сева прав, — нагнала их Надежда. — Ты правда стала забывчива. Я же просила тебя поискать переноску…       Рада всеми силами молила Всеволода обернуться и продолжить этот разговор вместо неё, но он её молчаливой мольбы не слышал. Уверенно шёл впереди, не оборачиваясь. Потерянное состояние очень больно било Радамиру не только по самолюбию, но и по уверенности; она не была готова дать ей достойный ответ.       — Не нашла, — усмиряя внутри злость, со всем спокойствием, на которое была способна, произнесла Радамира.       Надежда заметно погрустнела, но тут же оживилась, махнув рукой, мол, ничего страшного.       — А игрушки? Тебе же они больше не нужны, а Жаки такой активный, Семаргл, я просто не успеваю за ним, — тихо засмеялась она. — О, и спасибо за миски, правда, я завтра хочу купить новые в «Клюв и хохолок». Я подумала, Жаки достоин лучшего…       Рада остановилась, ощущая, как пульсация в черепной коробке готова разорвать к чёрту голову. Сердце ускоренно забилось, и Рада сама не понимала: на глазах наворачиваются слёзы или, чёрт возьми, они становятся красными от ярости, бушующей в груди.       — Ты забываешься, — тихо прошептала Радамира, зная, что Надежда, остановившаяся в показном удивлении, её услышала и поняла.       — Почему? — фальшиво нахмурилась она. — Я же просто спрашиваю. Хочу, чтобы Жаки было комфортно здесь. И поищи, пожалуйста, переноску всё же, я понимаю твою забывчивость, но я не хочу, чтобы с Жаки случилось то же самое, что и с Наги, — медленно протянула Надежда. — А ты можешь помочь мне, раз своей кошке не помогла…       Пульсация в висках стала нестерпимой, превращая всё окружающее пространство в сплошной вакуум, не пропускающий звуков. Радамира не помнила себя в этот момент, но женский крик сладкой патокой влился в её уши. Клок волос запутался в её пальцах, когда Надежда уже оказалась на полу. Эти же волосы хлестали по лицу, пока она методично вбивала в пол наглое лицо одноклассницы.       Собственная боль отошла далеко на второй план. Радамира не чувствовала, как пальцы Надежды выдирают её волосы, она не ощущала, как по её щеке скользнуло массивное кольцо, оставляя рваный след. Всё, что она видела, — это перекошенное лицо напротив, которое хотелось не просто изувечить, его хотелось выжечь с этой земли.       Чужие руки потянули её вверх, но не только эмоции — магия давно была на пределе. Всеволод и Годислава потеряли опору, падая на пол у стен по разные стороны. Воздух стал электризованным, тяжёлым. Всеволод испуганно смотрел на Радамиру. Её глаза сияли зелёным отблеском, пока Надежда извивалась под ней, но не с целью выбраться, а с целью ударить. И порой Надежде это удавалось.       — Рада! Прекрати! — крикнула Годислава, хватая ртом воздух, как рыба, выброшенная на берег.       Переглянувшись со Всеволодом, она спешно убежала из коридора в поисках помощи.       — Сумасшедшая потаскуха! — воскликнула Надежда, когда ей удалось перекинуть Радамиру и сменить позиции. Теперь девушка восседала на её бёдрах, нанося удары по лицу одной рукой, а другой сжимая шею. — Тварь!       Нехватка воздуха заставляла всех без исключения задыхаться, но, как назло, коридор оставался пустым в этой части замка. Кабинет был в тупике, и проходимцев здесь было мало.       Радамира вцепилась в её волосы, резко поведя рукой в сторону. Крик больно резанул по ушам Всеволода, не понимавшего, как подступиться, если кто-то из двух девушек держит барьер неприкосновенности, возможно, и сразу обе, решив наконец устранить друг друга.       Вспышка света — и обе девушки отлетели к стене.       Всеволод облегчённо выдохнул, видя, как по коридору к ним идёт профессор Реддл, а сзади него бежит Годислава. Воздух заметно разрядился, позволяя ему вдохнуть. Плевать было на баллы и наказания, он уже видел могильную плиту и был рад, что видел её только в своём сознании.       Надежда подорвалась, уже желая подлететь к Радамире, но Годислава встала перед ней. Всеволод же наклонился к Радамире, замечая, как её плечи содрогаются. Он испугался, но вдруг замер, когда девушка подняла голову.       Радамира смеялась, раскатисто, удовлетворённо смеялась, вытирая кровь из носа.       — Вам смешно, Радамира? — заметил профессор Реддл. Веселья он не разделял, а через секунду обернулся к Надежде, всё ещё желающей довершить начатое, пышущей таким гневом, что в пору печь разжигать с мокрыми брёвнами. — Мисс Смирнова, тронете вашу одноклассницу на моих глазах — и вылетите из школы!       Это усмирило Надежду, которая испуганно замерла, кажется, только сейчас замечая профессора. Но смех Радамиры никакие слова не могли успокоить.       — Сэр, пожалуйста! Она напала на меня! — закричала Надежда, крепко держась за руку Годиславы; она боялась, что не сдержится в желании уничтожить лидера комитета. Стереть этого важного комара, напялившего на себя корону.       Реддл медленно перевёл взгляд с Надежды на Радамиру, которая всё ещё сидела на полу, опираясь спиной о холодную стену. Её смех стих, но на губах застыла гримаса — не то улыбка, не то оскал. Кровь размазалась по щеке, смешавшись со следами от слёз ярости.       — Мисс Бартенева? — голос Реддла был обезличенно холодным. — Ваша версия?       Воздух снова наэлектризовался, но на этот раз тишиной и ожиданием. Всеволод замер, предчувствуя новую вспышку.       Радамира медленно подняла голову. Зеленоватый отсвет в её глазах погас, сменившись ледяной, почти неестественной ясностью. Она не стала подниматься, лишь провела тыльной стороной ладони по окровавленному подбородку, оставляя рваный алый след.       — Она права, профессор, — тихо сказала Радамира, и её голос прозвучал странно хрипло. — Я напала. Но только после того, как она в очередной раз попыталась прикрыть свою убогую ревность заботой. Перестань уже прикидываться, Надя. Ты не хочешь новую переноску для Жаки. Ты хочешь мою жизнь. Потому что своя слишком пуста, чтобы в ней было что-то, кроме чужих успехов.       Она произнесла это почти беззвучно, но каждое слово лёгким, точным ударом вонзилось в Надежду. Та застыла с открытым ртом, будто её ударили посильнее, чем в драке. В её глазах вспыхнула голая, неприкрытая ненависть.       — Врёшь! — выдохнула она, и голос её сорвался на визг. — Ты просто сумасшедшая потаскуха, которая спит с женатыми и считает себя вершителем мира!..       — В мой кабинет. Немедленно, — голос Реддла прозвучал так, что не терпел возражений. Он бросил на Радамиру пронзительный, оценивающий взгляд, полный какого-то странного, напряжённого любопытства, прежде чем развернуться и пойти, не сомневаясь, что они последуют за ним.

***

      Дверь в кабинет профессора Реддла закрылась с тихим, но окончательным щелчком. Воздух внутри был прохладным и неподвижным.       Реддл прошёл за свой массивный дубовый стол, не предлагая им сесть. Он медленно обернулся. Его взгляд, тяжёлый и неспешный, перешёл с исцарапанного, заплаканного лица Надежды на бледное, с окровавленной губой лицо Радамиры.       — Обстоятельства инцидента, — начал он, и его голос был тихим, но заполнил собой всю комнату, — мне более-менее ясны. Взаимные провокации, оскорбления…       — Она напала на меня! — выдохнула Надежда, её голос дрожал от ярости и обиды. — Она спятила, сэр! Она меня унизила…       Радамира стояла, глядя куда-то в пространство над головой Реддла. Казалось, она едва слушает. Её поза была расслабленной, почти небрежной. Кажется, впервые за эти дни она отпустила себя. Вся боль, всё напряжение оставило её в том коридоре. Ни одно зелье не давало столь сильного эффекта.       — Унижать можно того, кто находится на одном уровне, — тихо, с лёгкой насмешкой в голосе, произнесла она. — С тобой же, Надя, я просто… констатирую очевидное. Ты — тень. Которая злится на предмет, отбрасывающий её. Ты влюбилась в Стаса не потому, что он тебе нравится. А потому, что он смотрел на меня. Ты завела котёнка не потому, что любишь животных. А потому, что я потеряла своего. Ты существуешь только в отражении моей жизни. И это… жалко.       Она произнесла это без злобы, с холодным, почти научным интересом, как если бы изучала под микроскопом редкий и неприятный экземпляр.       Надежда побледнела, затем густо покраснела. Её дыхание стало прерывистым.       — Я… я тень? — она фыркнула, но в звуке слышались слёзы. — Это ты тень! Пустая и холодная! Которая прикидывается человеком! Ты думаешь, все вокруг такие же слепые, как Стас? Все знают, кто ты на самом деле!       Радамира подняла бровь, делая вид, что заинтересовалась, замечая, как профессор применяет языковые чары, ведь Надежда перешла на русский язык.       — Правда? И кто же я? Просвети меня, о всеведущая.       — Ты продажная потаскуха! — выкрикнула Надежда, теряя последние остатки контроля. Её слова полетели, обращаясь уже не только к Раде, но и к профессору, как к судье. — Все знают, что ты крутишься вокруг этого своего чиновника! Та шуба — его подарок? У него жена! Ребёнок! А ты как сучка на поводке! И ты ещё смеешь говорить о моих чувствах? Смеешь говорить о Стасе? Ты ему в подмётки не годишься! Ты пользуешься им как прикрытием, чтобы от тебя отстали сплетни, но они никуда не денутся! Все знают, как ты завоевала своё положение, и когда ты сядешь в управление, все будут знать, через какую кровать ты туда попала!       Последнее слово повисло в воздухе, громкое и грязное.       Радамира не дрогнула. На её лице не появилось ни смущения, ни гнева. Лишь лёгкая брезгливость, будто на неё попала капля чего-то неприятного.       — О, Марена, Надя, — она покачала головой. — Это всё, что у тебя есть? Тебе нравится собирать сплетни обо мне как о жалкой интриганке, но твой крошечный, скупой интеллект не может дойти до правды. Ты тратишь свои дни на то, чтобы следить за моими покупками и строить догадки о моих связях. Пока ты мечтала о моей жизни, я стала лидером комитета. Я сяду в кресло управления, а ты продолжишь копаться в моей тумбочке, продолжишь видеть, как мне делают предложения. И именно поэтому, — её голос стал ледяным и абсолютно чётким, — Стас смотрит на меня. А на тебя — лишь из вежливости. И именно поэтому даже твой котёнок — лишь жалкая пародия на то, что было у меня. Ты не способна создать ничего своего. Только подделки.       Надежда стояла, как ошпаренная. Слёзы ярости и унижения текли по её лицу, но она не могла вымолвить ни слова. Это было не просто оскорбление. Это был безжалостный, хирургически точный анализ всей её никчёмности, озвученный тем леденящим тоном, против которого не было защиты.       Даже профессор Реддл, наблюдавший за этим со своей обычной отстранённостью, слегка приподнял бровь. В его взгляде мелькнуло нечто большее, чем просто неодобрение — мимолётная тень почтительного изумления перед тем, как безупречно и безжалостно был нанесён удар.       Этого было достаточно. С оглушительным воплем, в котором смешались ярость, ненависть и отчаяние, Надежда рванулась к Радамире, забыв обо всём на свете.       — Довольно!       Голос Реддла прозвучал, как взрыв стального пузыря. Магическое давление в комнате возросло, физически отбросив Надежду на пару шагов назад и заставив её замереть. Она тяжело дышала, всхлипывая, не в силах вымолвить ни слова.       — Довольно, — повторил он, и его голос восстановил тишину в комнате. — Мисс Смирнова, ваши попытки очернить одноклассницу недостойны. Мисс Бартенева… ваша словесная жестокость предосудительна. Тридцать очков я снимаю с вашего факультета за драку, а вы обе отправитесь на ежевечерние работы по каталогизации запретных разделов библиотеки. На две недели. Надеюсь, древние фолианты научат вас если не добродетели, то хотя бы сдержанности. — Его взгляд остановился на Надежде. — Мисс Смирнова, советую вам посетить Больничное крыло…       Надежда, рыдая от бессильной ярости, выбежала из кабинета.       — Однако, — его взгляд прилип к Радамире, — этот масштаб… разрушений и сила проявленной магии выходят далеко за рамки обычной школьной потасовки. Удерживать барьер такой силы, отбрасывать свидетелей, демонстрировать подобную… ярость… это требует огромных ресурсов. Ресурсов, которых, судя по вашей последней успеваемости, у вас, Радамира, быть не должно.       Радамира, оглянувшись, опустилась, но не на стул возле стола, а в кресло, вытягивая ноги к камину. Наедине с ним она чувствовала себя спокойно и никуда уходить не спешила, хотя помощь мадам Лейн нужна была не только Надежде.       — Вы пьёте зелья? — прямо, без предисловий, спросил профессор, выходя из-за стола. Он подошёл к камину, останавливаясь возле кресла, где вальяжно сидела девушка.       Рада достала руку из кармана, тряся полупустым пузырьком, а затем вгляделась в мутноватую жидкость.       — Пью, — согласно кивнула она. — Но, как вы видите, они не помогают. Кажется, я превысила дозировку в Больничном крыле и… теперь они абсолютно бесполезны. Сэр, — она повернулась, убирая склянку в карман, — у меня есть к вам просьба.       — Вы хотите другие зелья?       — Я хочу ваш дневник.       Реддл выгнул бровь, но Радамира продолжала с уверенностью смотреть на него, терпеливо дожидаясь ответа.       — Нет.       Её пальцы сжали обивку кресла сильнее.       — Нет? Вы заставили меня привязаться к вашему осколку и теперь нарочно ограничиваете наше общение…       На такой аргумент профессор озадаченно нахмурился. Радамира пыталась обвинить его в том, что он не даёт ей общаться с его же крестражем, и это просто выбивало все выстроенные аргументы отказа.       — Он нужен мне, сэр, — сглотнула Рада, вставая на ноги и подходя к камину.       — Вам не с кем поговорить?       — Скорее, никто мне не отвечает, как я хочу. Они все, — Рада презрительно скривила губы, разглаживая юбку на бёдрах, — от жалости до попытки задеть. Они будто хотят проверить мою выдержку, отсчитывая момент, когда я сломаюсь. Плевать. Я жалею лишь, что все её кости остались целыми, а глаза были на месте. Вы подошли совсем не вовремя, сэр.       Профессор усмехнулся. Он обошёл кресло, прислонившись плечом к камину.       — Поверьте, позови меня Раймонд или Таисия, я бы нарочно замедлился.       Рада удивлённо повернулась на него, но, разглядев серьёзность, засмеялась. Её не волновал ни один снятый балл.       — Я первый раз участвовала в драке, — призналась Радамира, обнимая себя за плечи. Её волосы всё ещё были растрёпаны, а алые следы с лица она не спешила стирать. — Это приятнее, чем зашить рот или бросить проклятие. Следовало давно втоптать её лицо в пол, раз языком она не понимает. Мне стало легче.       Медленно подойдя к ней, профессор протянул руку и дотронулся до мочки её уха, заставив поморщиться. Рада с промедлением увидела кровь и непонимающе тронула место, полыхавшее огнём. Серьги не было, впрочем, как и цельной мочки. Надежда, видно, рванула её, а Рада и не заметила.       — Ваша ярость затмила собой всё. Радамира, помните, вы говорили о спиралях на уроке Ростислава Александровича? — он дождался, когда Рада кивнула, непонимающе глядя на него снизу вверх. — Когда я проник в ваш разум, я не смог поместить туда спираль; она уже была внутри вас.       — Что… — Рада закусила губу, ощущая, как после его слов голова привычно заболела. — Я… одержима чужой мыслью?       Профессор кивнул. Он испытал то же удивление на уроке, когда вместо того, чтобы вонзить спираль в голову студентки, нашёл давно разросшуюся.       — Эта сдержанность и боязнь чужого мнения не ваша, — Реддл коснулся её виска. — Она прорастает в вас давно, и, боюсь, при полном изъятии вы потеряете саму себя. Я покажу вам, если хотите… но мне нужно ваше согласие.       Клятва Непреложного обета запрещала использовать легилименцию без согласия, но Радамира и не думала отказываться. Она кивнула, безропотно давая разрешение. Ужас овладел ею по-настоящему; ей виделось, как этот сорняк вырос и теперь давил на все области разума, делая из неё вовсе не её.       Мир не потемнел и не поплыл. Вместо этого перед внутренним взором Радамиры возникла… спираль. Но не та, что рисуют на пергаменте. Это была живая, пульсирующая структура, вплетённая в самую ткань её сознания. Она не была чужеродной — она была её собственной, но изуродованной, гипертрофированной, как раковая опухоль. Она душила одни мысли, искривляла другие, на третьи набрасывала покров ледяного страха.       — Смотрите, — его голос прозвучал прямо у неё в голове, беззвучно и чётко. — Вот страх осуждения. Он должен быть точкой, а стал центром целой системы. Вот потребность в контроле. Она должна быть инструментом, а стала тюремщиком. Они не чужие, Радамира. Это — вы. Но доведённые до абсурда. Усиленные чем-то… извне.       Он повёл палочкой, и спираль на мгновение проявилась в физическом мире — призрачным, зеленоватым контуром, висящим в воздухе между ними. Она была сложной, прекрасной и ужасающей в своём совершенстве.       — Это не одержимость в привычном смысле. Это… усовершенствованная слабость. Кто-то или что-то взяло ваши страхи и сделало их сильнее. Умнее. Опаснее. То, что произошло с Надеждой… это не срыв. Это последствия моей попытки искоренить её…       — А это? — Радамира указала на место, где пульсация расходилась сильнее и была будто… другого цвета, прозрачная.       — Недавнее вмешательство. Тот, кто посадил в вас зародыш, не так давно внёс правки. Это страх потери контроля, страх лишиться сознания. Он преобладает в вас настолько, что вы готовы пойти на самоубийство, лишь бы остаться в рассудке.       Он разорвал контакт. Видение исчезло, оставив после себя лишь тягучий ужас и странное, горькое облегчение.       Радамира стояла, опираясь о каминную полку, её дыхание сбилось.       — Кто?.. — прошептала она. — Зачем?       — Возможно, чтобы создать идеальное оружие, — холодно предположил Реддл, опуская палочку. — Управляемое собственными комплексами. Не требующее зелий или Империуса. Или… чтобы наблюдать. Ставить эксперимент над сильной личностью. Результат, однако, впечатляет.       Вся её жизнь проносилась перед глазами. Радамира выискивала неточности, определяя их последствиями спирали, но спустя несколько минут поняла, что не знает, за что цепляться.       — Уберите её.       — Я не могу, — тут же произнёс Реддл. — Вы давно с ней живёте, и если убрать её, от вас останется лишь оболочка, лишённая характера, целей и смысла существования. Она слишком глубоко в вас засела.       Спираль — навязчивая мысль. Насколько она успела прорасти, чтобы он так говорил? Рада ужаснулась, припав спиной к стене.       — Но я могу стереть её не как что-то чужеродное, а как навязчивую идею о совершенстве, страхе и попытке уберечь рассудок. Вам придётся восстанавливать каждое воспоминание по крупицам, а зная, как щепетильно вы относитесь к своему рассудку, я должен предупредить: каждая ваша мысль будет не на своём месте. Вы не найдёте её начала и конца, пока стирание полностью не завершится. Вам постоянно будет казаться, что вам стёрли память.       Прежний триумф и спокойствие канули в небытие. Радамира была готова метаться по кабинету, будто на ней сидел огромный паук, с криками, чтобы его сняли. Она медленно подняла голову на мужчину, оценивая его спокойствие по-своему.       — Вы хотите что-то взамен вашей помощи?       Он хмыкнул, сложив руки на груди.       — Я думаю, вам окажут помощь в родной стране. Если попросите директора, он позволит вам отбыть в больницу Святого Мунго. Спирали — редкость, но есть специалисты, которые умеют с ними работать. Процесс будет неприятен с точки зрения конфиденциальности. Специалисты будут перебирать ваш разум тщательнее, чем студенты перебирают методические материалы перед экзаменами. Вы готовы пойти на это? Может, будет проще оставить всё как есть? Я мог бы заглушить попытку, произведённую два дня назад, и вернуть спираль на место, откуда я её сдвинул.       Радамира застыла, вжавшись спиной в холодную стену. Мысли метались, натыкаясь на стены черепа, как испуганные птицы. Больница Святого Мунго… Посторонние специалисты, копающиеся в самом сокровенном… Публичное признание собственного несовершенства, уязвимости. Это было хуже любого наказания. Или она так думала из-за этой спирали? Вдруг на самом деле её это вовсе не интересовало… это чёртово чужое мнение.       Она посмотрела на Реддла. Его спокойствие было не безразличным, а… расчётливым. Он не предлагал лёгких путей. Он предлагал выбор, и оба варианта были окрашены болью и потерей.       — Нет, — выдохнула она, и голос её прозвучал хрипло, но твёрдо. — Никаких посторонних. Никакого Святого Мунго. — Она сделала шаг вперёд, её взгляд упал на массивный дубовый стол, на тёмное дерево. — Вы нашли эту… структуру. Вы сдвинули её. — Она говорила медленно, подбирая слова с осторожностью сапёра, обезвреживающего мину. — Значит, вы понимаете, как она работает. Лучше любого лекаря из Мунго.       Её глаза встретились с его взглядом. В них не было ни мольбы, ни вызова. Лишь холодная, отточенная решимость.       — Вы хотите доверить мне свой разум? — удивился Том, делая шаг к ней. — После того, как я стирал вам память? Почему вы так уверены, что я не вложил вам эту спираль?       — Вам незачем, — тут же парировала Радамира. — Я знаю, кто её вложил, знаю, когда это произошло и знаю, чёрт возьми, зачем. Что вы хотите за помощь? — спросила Радамира, и в воздухе повисла тягучая, колкая тишина.       Том замер, его тёмные глаза изучали её с безмолвной интенсивностью хищника, высчитывающего момент для прыжка. Уголки его губ дрогнули в подобии улыбки, лишённой всякой теплоты.       — Прямолинейность… Интересная тактика, когда стоишь на краю пропасти, — произнёс он наконец, его голос был низким и обволакивающим, как бархат, обтягивающий лезвие. — Вы правы. Бескорыстная помощь — понятие столь же иллюзорное, как и ваше нынешнее душевное равновесие. Мне не нужны ваши деньги, связи или унизительная благодарность.       Он медленно прошелся перед камином, его тень, удлинённая и искажённая, плясала на стенах, словно живое существо.       — Мне нужен доступ, — сказал он, останавливаясь и поворачиваясь к ней. — К процессу.       — К процессу? — Радамира почувствовала, как холодная дрожь пробежала по спине.       — Ко всему, что последует. К каждому шагу, к каждой вашей мысли и реакции, пока мы будем… выкорчёвывать этот сорняк в вашем сознании. Вы станете для меня открытой книгой, Радамира. Ваша спираль — это не просто болезнь. Это произведение искусства. И я намерен изучить каждый её виток, каждую связку, понять механизм её работы — как она была внедрена и как её можно контролировать. Или воссоздать.       Он подошёл к ней так близко, что она почувствовала исходящий от него холод, не имеющий ничего общего с температурой в комнате.       — Вы хотите, чтобы я стал вашим личным хирургом, проводящим операцию на живом, бодрствующем мозге. Без анестезии. Вы предоставите мне полный доступ к самым потаённым уголкам вашей психики, а я, в свою очередь, постараюсь не превратить вас в овощ в процессе этого… исследования. Это моё условие. Никаких тайн. Никакого сопротивления. Абсолютное доверие, которого у нас с вами никогда не было и быть не могло.       Радамира застыла. Он предлагал ей сделку с дьяволом, где ставкой была её личность, её разум, её самое сокровенное «я». Доверить Тому Реддлу ключи от своей души? Это было хуже, чем любая физическая боль, хуже любого унижения.       — Вы хотите сделать из меня подопытную крысу, — прошептала она, и в голосе её не было укора, лишь констатация леденящего душу факта.       — Я предлагаю вам единственный шанс сохранить себя, пусть и в качестве соавтора своего спасения, — парировал он. — В Святом Мунго вас будут лечить шаблонно. Я же подойду к вопросу… творчески. Вы получите не просто лечение, а беспрецедентный урок контроля над собственным разумом. Цена урока — ваша прозрачность для меня. Решайте.       Он отступил на шаг, давая ей пространство для дыхания, которого у нее не было. Его взгляд был тяжёлым и неумолимым.       В голове у Радамиры пронеслись обрывки мыслей: насмешки Надежды, её собственная ярость, холодящая ясность Прави, которую она так и не смогла ощутить, и всепоглощающий страх сойти с ума. Страх, который, как теперь выяснилось, был ей же и привит.       Она ненавидела его предложение. Ненавидела его спокойную уверенность в том, что она согласится. Ненавидела себя за то, что у неё нет выбора.       Но за этой ненавистью скрывалось нечто иное. Жажда понять. Жажда контролировать даже этот ужас. И он предлагал именно это — знание и контроль. Ценой собственной души.       Она медленно выпрямилась, отбросив со лба растрёпанные волосы. В её глазах, всё ещё отуманенных болью и яростью, вспыхнул знакомый ему огонь — огонь того самого амбициозного и холодного создания, которое он когда-то заметил.       — Хорошо, — тихо, но чётко сказала она. — Вы получаете свой доступ. Но с одним условием.       Реддл едва заметно склонил голову, давая ей продолжить.       — Вы не просто изучаете. Вы учите. Вы покажете мне всё, что узнаете об этой… спирали. Вы научите меня видеть её так, как видите вы. Вы сделаете из меня не просто подопытную крысу, а равноправного участника эксперимента над самой собой.       На сей раз удивление на лице Тома Реддла было неподдельным. Он смотрел на неё несколько секунд, а затем тихо, почти беззвучно рассмеялся.       — Браво, моя дорогая. Вы продолжаете удивлять. Превратить собственное унижение в учебный курс… Даже я не ожидал такого. — Он протянул руку, не для рукопожатия, а ладонью вверх, как бы заключая незримый договор. — Обойдёмся без клятв в этот раз?       Радамира посмотрела на его руку, а затем медленно, с решимостью обречённой, положила свою ладонь поверх его. Его пальцы были холодными, как мрамор.       — Когда мы начинаем? — спросила она, и её голос больше не дрожал.       Дверь с грохотом ударилась об стену. На пороге, с лицом, искажённым тёмной, ревнивой яростью, стоял Борислав Ратиборович. Его взгляд, молниеносный и подозрительный, выхватил картину: его дочь, взъерошенную, с окровавленной губой, стоящую слишком близко к профессору в интимной полутьме кабинета. Воздух между ними казался наэлектризованным, и Борислав увидел в этом то, чего боялся увидеть.       — Объясните, профессор Реддл, — его голос гремел, сотрясая стены, — почему я узнаю о происшествии с моей дочерью из третьих уст? Вы были так увлечены… оказанием ей помощи… что забыли уведомить её отца и директора её школы?       Том Реддл обернулся с преувеличенной медлительностью. В его глазах не было ни тени смущения, лишь холодная, ядовитая усмешка, притаившаяся в их глубине.       — Директор Бартенев, — его голос был тихим, но каждое слово било точно в цель, как отточенный клинок. — Вы врываетесь в мой кабинет с видом оскорблённого супруга. Это несколько… нелепо. Могу я поинтересоваться, какую именно помощь, по вашему мнению, я оказываю вашей дочери, что вызывает у вас такой неподдельный, я бы даже сказал, нездоровый интерес?       Он сделал паузу, давая унизительному намёку повиснуть в воздухе. Борислав побледнел, затем густо покраснел.       — Не смейте играть словами! Я вижу, в каком она состоянии! Я вижу, как она на вас смотрит!       — Она смотрит на меня как на профессора, пресекшего её попытку покалечить одноклассницу, — парировал Реддл с ледяной вежливостью. — И теперь разбирающегося с последствиями. Вам, конечно, виднее, но обычно насилие и порча школьного имущества — это несколько более серьёзные поводы для беспокойства, чем… моё воображаемое внимание к вашей дочери. Или фамильная гордость Бартеневых простирается лишь на её репутацию, а не на её реальные проступки?       Он подошёл ближе, его рост вдруг стал казаться подавляющим.       — Вы хотите обсудить это, Борислав? — прошипел он почти беззвучно, так, что только директор мог расслышать. — Обсудить ваши больные фантазии при ней? Превратить служебное разбирательство в мелодраму? Я с удовольствием поддержу беседу. Громко. Чтобы вся школа оценила глубину ваших отцовских чувств и богатство воображения.       Реддл отступил, наслаждаясь эффектом. Борислав стоял, словно парализованный. Весь его гнев обратился в жгучий, унизительный стыд. Он понимал, что попал в ловушку. Любое его слово теперь можно было обратить против него, выставив смешным ревнивцем.       Радамира поражённо застыла, стараясь слиться со стеной ещё в самом начале разговора, но теперь увереннее сделала шаг вперёд, оказываясь за спиной профессора Реддла. Не только в прямом смысле. В её голове выстраивались сотни аргументов и столько же фактов, которые заставят отца замолчать, но они ей не пригодились. Она не чувствовала позора за себя, она ощущала себя за спиной профессора буквально и не хотела выходить из этой зоны.       — Теперь, если ваши беспочвенные подозрения удовлетворены, — голос Реддла снова стал гладким и официальным, — я продолжу выяснять, что заставило вашу наследницу проявить такую животную жестокость. В одиночку. Чтобы избавить вас от необходимости лицезреть… как я с ней работаю. И чтобы сохранить в тайне и её сомнительный подвиг, и ваши… далёкие от реальности опасения. Вам это, несомненно, выгодно.       Он повернулся спиной, демонстративно игнорируя директора, и сделал шаг к Радамире, ясно давая понять, что разговор окончен.       Борислав сглотнул ком унижения в горле. Он был побеждён, и он знал это.       — Рада, идём, — хрипло произнёс он, избегая её взгляда.       — Мы не закончили, — несмело произнесла Радамира, кусая нижнюю губу. Но, бросив взгляд на профессора, куда увереннее посмотрела на отца. — Подожди меня, я скоро выйду.       Борислав замер. В его глазах бушевала буря из гнева, ревности и неподдельной тревоги. Он видел этот взгляд — не дочери к наставнику, а женщины к мужчине, который для неё опасен и потому неотразим. Он видел, как она ищет у него поддержки, как стоит за его спиной, и это зрелище было больнее любого физического удара.       — Рада… — его голос сорвался, потеряв всю свою директорскую твёрдость. — Пожалуйста.       Она молчала, лишь подняв подбородок. Её молчание было громче любого крика.       Том Реддл наблюдал за этой немой сценой, и на его губах играла едва заметная, торжествующая улыбка. Он не сказал ни слова.       Борислав отступил. Его плечи поникли. Он посмотрел на дочь последним, отчаянным взглядом, полным немого предостережения, а затем развернулся и вышел. Дверь закрылась за ним с тихим, окончательным щелчком.       Радамира не двигалась, глядя в пол. Теперь, когда отец ушёл, вся её уверенность ушла вслед за ним, оставив лишь пустоту и стыд. Стыд за свою ярость, за свою слабость, за то, что он видел её такой.       — Ну что, — раздался спокойный голос Реддла. Он не подошёл, не стал вторгаться в её пространство. — Отчитались перед родителем?       Она подняла на него глаза. Он смотрел на неё без осуждения, но и без жалости. Смотрел так, будто видел насквозь — всю её грязь, весь её страх, всю ту клокочущую бурю внутри — и… принимал это как данность.       — Он теперь будет ненавидеть вас ещё сильнее, — глухо сказала она.       Реддл пожал плечами, словно это было что-то незначительное, вроде дождя за окном.       — Его ненависть ко мне обусловлена подозрениями насчёт вас, — он наконец сделал шаг вперёд, но не к ней, а к своему столу, взял со стола чистый носовой платок и протянул Радамире. — Это началось, когда я был у вас дома, и полагаю, теперь не закончится вплоть до завершения Кубка Огня.       Она машинально приняла платок.       — Меня тревожит, что его подозрения не беспочвенны, — пожала плечами Радамира, прижимая окровавленный платок к губе. — Видите ли, у нас семейное — находить истину. Даже самую неудобную.       Она сказала это с вызовом, глядя ему прямо в глаза, пытаясь скрыть дрожь в коленях. Платок пах её кровью и запахом сандала, возможно, с примесью новых пергаментов.       Том Реддл не отвел взгляда. Его лицо оставалось непроницаемой маской, но в глубине тёмных зрачков что-то шевельнулось — знакомое, опасное любопытство.       — Директор Бартенев подозревает, что я питаю к его дочери некие… неподобающие чувства, — произнёс он, и каждый звук был отточенным и ясным. — Или что его дочь питает их ко мне. Он ошибается лишь в степени. Не в сути.       Радамира почувствовала, как по спине пробежал холодок. Он никогда не говорил об этом вслух. Всегда останавливался на грани, отступал, стирал её память после тех нескольких поцелуев, вырванных у него яростью, отчаянием или… чем-то ещё, что он никогда не признавал.       — Мне стоит ждать, что вы сейчас сотрёте мне память? — нервно усмехнулась Радамира, и только Клятва Непреложного обета давала ей уверенность, что он этого не сделает и ей не стоит искать причины отлучиться и записать его слова.       Несколько секунд он просто смотрел на неё, и в его взгляде читалась сложная гамма чувств: раздражение, уважение и тот самый интерес, который всегда возникал, когда она переходила все установленные им границы.       Внезапно уголки его губ дрогнули в едва заметной, почти неуловимой улыбке. Это было не то, чего она ожидала.       — Нарушить клятву? — произнёс он, и его голос внезапно стал низким, почти интимным, лишённым привычной ледяной отстранённости. — Избавиться от единственного свидетеля моей… несдержанности? Это было бы практично, но сейчас, к сожалению, невозможно.       Рада незаметно выдохнула, но улыбка с её лица не пропала, наоборот, стала какой-то… игривой.       — Я бы предпочла флиртовать с дневником, он делает это, по крайней мере, не сетуя на невозможность моего убийства, — парировала Радамира, ловя его взгляд и позволяя себе улыбнуться чуть шире, чуть вызывающе.       Реддл хмыкнул, в его глазах появилось нечто более глубокое, почти ностальгическое.       — Шестнадцатилетний я, — произнёс он наконец, в его голосе внезапно появились странные, смягчённые нотки, — был… пылок. Однозначен. Видел мир в идеальных линиях и ясных решениях. — Уголок его губ дрогнул в едва заметной, почти невольной улыбке. — Он, без сомнения, нашёл бы тебя неотразимой. И совершенно невыносимой одновременно.       Он облокотился руками на свой стол, теряя интерес к пергаментам, что до этого доставал из ящиков.       — Он предложил бы тебе мир, вычерченный под линейку, — продолжил Реддл, и его голос стал тише, задумчивее. — Власть, знание, бессмертие — всё, о чём мечтает юный ум, ещё не познавший цены таким мечтам. — Он покачал головой, и в этом движении была странная, почти человеческая усталость. — Но он не смог бы понять тебя. Не смог бы оценить те тёмные, сложные, запутанные уголки твоего разума, что делают тебя… тобой.       Его взгляд стал тяжёлым, пронзительным.       — Он видел бы в тебе союзницу. Возможно, даже равную. Но никогда — вызов. А именно вызов, — он сделал паузу, давая словам обрести вес, — ты и представляешь для меня сейчас.       Он не стал ничего приукрашивать или рисоваться. Просто констатировал факт, холодный и неумолимый, как гранитная плита.       — Так что выбор, в сущности, прост, — заключил он, слова обретали привычную смысловую твёрдость. — Идеализированная версия прошлого, что видит в тебе лишь отражение собственных амбиций… или неудобная реальность настоящего, что принимает тебя целиком. Со всеми твоими недостатками, противоречиями и… этой совершенно невыносимой манерой говорить со мной как с равным.       Он ждал. Спокойно, неподвижно, и в его молчании был вопрос, куда более весомый, чем любые слова. Выбор между красивой сказкой и суровой правдой. Между тем, кем он был, и тем, кем он стал.       — Почему вы всегда переходите на формальный тон, когда мы говорим не об учёбе? — ушла от ответа Радамира, хотя он был столь очевиден, что и в озвучивании не требовался. — Я, например, чётко выстраиваю границы.       Деланная серьёзность спала с её лица, когда она услышала его смех. Искренний, лишённый холода и совершенно незнакомый.       — Похоже, я слишком сильно сдвинул спираль в вашей голове, Радамира, — усмехнулся Реддл, взяв один из пергаментов. — Если ваша суть в ещё большей невыносимости, возможно, не стоит её стирать?       Рада продолжала улыбаться и показательно закатила глаза. Она знала, что это выгодно не только ей, но и ему. Реддл не был альтруистом, и точно им двигали не высокие цели — это было обычное желание разобраться в сути, чтобы использовать лично. Поэтому его условием была прозрачность: он должен был знать всё, что с ней происходит, с точностью понимая, как будет ощущать себя жертва и какие у неё будут пути отхода.       Ничего другого она не ожидала от профессора, который на деле оказался Тёмным лордом, желающим подмять под свою тиранию всю Британию. Сидя напротив него, Радамира видела в нём больше, чем самоуверенность и амбиции. Она видела невероятно умного молодого тёмного мага, который не просто кичился своим превосходством, но и доказывал его каждому, заставляя испытывать к себе уважение.