7.6. Смена контроля

      Март сменил февраль заметным потеплением и увеличением домашних заданий. До судьбоносных экзаменов, определявших дальнейшую жизнь, оставалось меньше трёх месяцев, и это начало нервировать седьмой курс. Не только студентов Хогвартса. Для участия в Турнире выбирались лучшие из лучших, и в этой кучке иностранных студентов не оставалось тех, кому были бы безразличны итоговые испытания.       Ильвермонцы по настоянию мадам Хоут составили расписание, включавшее больше дисциплин. Пусть предметы для них были сходными, а профессора ничем не хуже, всё же это не могло сравниться с подготовкой в родной школе. Колдовстворец в своих дисциплинах начал плутать наравне с новичками Хогвартса. Схватить весь материал сразу удавалось не всем. Успеваемость некоторых стремительно падала, а домашние задания накапливались с завидной регулярностью.       Для седьмого курса ввели уроки трансгрессии, и если ильвермонцы отнеслись к этому с энтузиазмом, то для учеников из восточной части Европы они были расценены как нечто бесполезное. Завеса СССР запрещала трансгрессию ещё со времён Великой Отечественной и не собиралась вводить на неё разрешение. Создавались новые столбы для перемещения, улучшалась сеть. Маги не бунтовали — всё же трансгрессия с кольцом отличалась от трансгрессии с палочкой. Тоньше, сложнее и куда опаснее становилось перемещение, зависящее от чёткого намерения. Однако некоторым удавалось освоить столь сложную магию с новым проводником. Дана, Всеволод, Надёжда, Годислава и Вероника показывали хорошие результаты, тогда как у Станислава, Ванды, Виктории, Анны, Николая и Петра совсем не выходило даже приблизиться к ощущению перемещения; все их попытки без помощи могли закончиться расщеплением. Были и те, кто пытался не столь активно развить этот навык, — Радамира, Градимир, Сергей, Павел и Владимир внимательно слушали, делали записи, но активных попыток не предпринимали. Хватало проблем и без расщепления.       А проблемы в последние месяцы редко кого оставляли в стороне. Статьи с завидной регулярностью стали обличать грехи всех, кто так или иначе соприкасался с управлением. Ванда тут же сжигала газету, как только та падала на подложку; так же делали Станислав и ещё несколько учеников, чьи глаза уже не желали видеть этой грязи. Но оставались и те, кто продолжал насмехаться над жертвами Круга Единства, те, кого статьи не задевали, и кто был уверен, что их мнение должно быть услышано. Сергей, прежде не пивший и утреннего чая без Николая, теперь не мог пройти мимо, не отпустив какую-нибудь колкость, в чём его поддерживали Павел и Пётр. Владимир и Градимир оставались нейтральны к происходящему, но всё же порой позволяли себе насмешку в сторону Ванды, когда в газетах по полной обливали грязью семью Авериных. Виктория и Вероника молились, лишь бы их не тронули, но молитвы не спасли Старцевых.       Круг Единства будто старался насолить не только бывшим или нынешним чинам управления, но и ученикам, заставляя их чаще наведываться в больничное крыло с просьбами об успокоительном и зелье без снов. Мало им было наступающих экзаменов — так теперь переживания совсем не отпускали.       Когда Рада явилась с вопросами и твёрдой просьбой прекратить то, что они делают, к Инге, та развела руками и искренне возмутилась вместе с ней. Радамира терпела долго, пока новая статья о Георгии Павловиче, недавно выпущенная в свет — о его громком бракоразводном процессе и увлечении молодыми девицами, — не стала народным достоянием. Какую бы неприязнь она ни испытывала к мужчине, ей стало его жаль. Не только его, но и себя: «Чемпионку Турнира, позорно скатившуюся до выпуска сигнальных чар! Чемпионку, которой победа в Турнире не важнее, чем любовные интриги с главой отдела по связям с иностранными гражданами!».       На фоне газетных публикаций подтверждались неутешительные прогнозы, которые теперь можно было узнать у Октябрины и Инги напрямую. Проволока ненависти, осуждения и непонимания затянула Колдовстворец и всю их магическую общину. Были несогласные, напоказ рвущие газеты, до конца верные МСУ, но тех, кто зачитывал их до дыр, становилось всё больше. Медный бульвар стал местом этого противостояния. Охрана МСУ запрещала хранение перевыпущенных газет, и это доходило до абсурда. Подобными выпадами МСУ хоронило себя, словно под призмой собственной неуверенности.       И пока Радамира с пустым взглядом раскладывала древние фолианты по категориям, она не могла перестать думать о родном доме. Пока её глаза уверенно скользили по названиям книг, а руки механически определяли ту или иную в различные стопки на полу, Рада никак не могла сконцентрироваться на отработке.       Где-то там за стеллажами, настолько далеко, насколько возможно, так же сидела Надежда, перебирая книгу за книгой под строгим взглядом библиотекарши. Её внимание она заслужила ещё в начале недели, когда вместо того, чтобы молча начать отрабатывать наказание, позволила себе отпустить оскорбление в сторону Радамиры, пришедшей на несколько минут позже. Рада благоразумно промолчала — на свою удачу, — и теперь могла спокойно дышать без строгого надзора и упрёков в слепоте, вроде: «Вы что не видите, эта книга из раздела запрещённых заклятий, а не тёмной магии. У вас, мисс, проблемы со зрением или с мозговой деятельностью?».       Две недели отработок почти подошли к концу, но иногда Рада проводила вечера не только бегая между стеллажами библиотеки… Отряхнув руки от редкой пыли, девушка магией разложила книги по полкам, сообщила библиотекарше о завершении и получила вполне ожидаемое: «До завтра, мисс Бартенева».       Вместо того чтобы свернуть по направлению к гостиной, Радамира пошла к движущимся лестницам. Ученики в это время уже начинали стекаться по своим гостиным, и лишь единицы, оглядываясь, покидали их, ещё не нарушая правил, но неизбежно нарушив через полчаса, когда начнётся отбой.       Радамира оглядывалась точно так же — осторожно, под дезиллюминационными чарами ступая по башне преподавателей, стараясь держаться как можно дальше от стен, чтобы ненароком случайный профессор не разглядел её очертания. Никто из профессоров не имел привычки размеренно прогуливаться по башне, однако иногда некоторые занимали место у окна и останавливались для разговоров друг с другом. Перед отбоем у окна никого не было, а безмолвная тишина позволяла расслышать даже отдалённый шаг.       Обхватив пальцами резную ручку двери, Рада без сопротивления толкнула её, спешно заходя внутрь.       Профессор Реддл обернулся к ней, и за спиной девушки щёлкнул замок, позволяя ей снять чары и выдохнуть. Мужчина с холодным спокойствием продолжил застёгивать манжеты белой рубашки. По его влажным, смоляным волосам Рада поняла, что он принимал ванну; это объясняло и несколько расстёгнутых у шеи пуговиц.       — Если сегодняшняя попытка искоренить спираль в вашей голове повторит ту, что была произведена три дня назад, к вашему разуму я больше не притронусь, Радамира. Вы будете самостоятельно её искоренять, если захотите, но на мою помощь вам больше не придётся рассчитывать.       Рада закусила губу, делая шаг вглубь комнаты. Стыд волной накатил на неё, затмевая беспокойство, которым она успела себя накрутить во время отработки. Три дня назад она пришла после неё и не смогла пустить его дальше барьера. Мысли хаотично метались в голове, не позволяя себя запечатать или скрыть. Рада не смогла. Профессор просил вежливо, затем с большей настойчивостью, а после прервал попытки и с ледяным безразличием попросил её уйти, считая это время абсолютно бессмысленно проведённым.       — Я поняла, сэр, — кивнула Рада.       Сегодня её мысли не были приведены в идеальный порядок, но ей удалось хоть как-то их систематизировать, подобно книгам в библиотеке — разложить по полочкам, запереть самые личные и болезненные под замок. Она подошла к креслу у камина, привычно скинула мантию и устроилась поудобнее, закрывая глаза в ожидании знакомого, всепроникающего прикосновения к своему сознанию.       Но его палочка осталась на столе. Вместо этого она услышала его шаги, тихие и точные, и почувствовала, как он останавливается прямо перед ней. Его холодные пальцы коснулись её виска.       — Сегодня — без посредников, — прозвучал его голос прямо у неё в голове, обходя уши.       Его безжалостное сознание, как отточенный клинок, коснулось её разума. Рада непроизвольно вздрогнула, её пальцы вцепились в подлокотники кресла. Это было куда более интимно и пугающе, чем любое заклинание. Она чувствовала не просто магическое давление — она чувствовала его. Холодную, безупречную логику, железную волю, абсолютную уверенность в своём праве быть здесь, внутри её головы.       — Не сопротивляйтесь, — мысль прозвучала чётко, отсекая все попытки инстинктивно отшатнуться. — Сопротивление — это шум. А мне нужна тишина.       Он медленно, методично начал двигаться по лабиринтам её памяти, её страхов, её сомнений. Рада застыла, стараясь дышать ровно, концентрируясь на образе библиотеки — аккуратных стеллажах, ровных рядах книг, тишине, нарушаемой лишь шелестом страниц. Она пыталась загнать хаотичные мысли в эти воображаемые переплёты, спрятать их под обложки.       И у неё почти получалось.       Пока его внимание не зацепилось за острый уголок, тщательно спрятанный в самом дальнем углу. Образ Мирослава. И Мабель. И вспышка жгучего, иррационального гнева, смешанного с брезгливостью и… страхом. Страхом, что её брат, глупый, самовлюблённый, но всё же её брат, стал всего лишь разменной монетой в чужой игре.       Мысленный клинок Тома замер на мгновение.       — Любопытно, — прозвучало в её сознании, и в этом «слове» не было ни гнева, ни упрёка, лишь холодный, аналитический интерес. — Вы до сих пор цепляетесь за эту нить. Он причинил вам боль, а вы и рады её получать от него… считаете это благословением, чуть ли не божественной карой.       Он не стал вырывать образ, не стал разрушать его. Он просто… наблюдал.       Рада внутренне сжалась, пытаясь оттолкнуть его прочь, построить стену, но было поздно. Он уже видел. Любая её серьёзная попытка будет расценена как сопротивление. Так и не вставший барьер исчез, предоставляя ему полный доступ.       — Мне нужно, чтобы вы вспомнили эти моменты. Наказания, удары, пытки — вспомните каждую минуту, когда он причинял вам боль, а вы не отвечали, а смиренно преклонялись перед ним.       Его присутствие в её разуме сместилось, мягко, но неумолимо стараясь подцепить эту благосклонность, но…       — Не думайте о хорошем. Только о пытках, только о боли. Любая сторонняя мысль — и я сотру вашу родственную любовь к брату. Нам нужна лишь навязанная благосклонность, — он объяснял негромко, позволяя ей замешательство и обдумывание. Том не рассчитывал на скорость, важен был результат. — Вспомните об унижении. Он мучал вашу кошку, а вы ничего не могли сделать. Он бил вас по лицу, а вы не пытались прикрыться руками. Я хочу, чтобы вы вспомнили, как падали к его ногам под круциатусом.       Каждое его слово находило отклик в её памяти; он со странным интересом прослеживал эти воспоминания, ощущая её боль как свою собственную.       — Да, вот так. Не останавливайтесь, вспоминайте.       Поддев основание спирали, заключённой в разных областях разума, он мягко стал отделять её от остальных чувств. Те отходили без сложностей. Радамира чётко выполняла инструкции, морщилась, сжимала подлокотники до побелевших костяшек, но не отступала.       В полной тишине комнаты прозвучал едва слышный всхлип.       Всё её тело разом напряглось, дыхание замерло от осознания фальши. Всё это время Рада могла отразить удар, могла не выносить побои, а отвечать, чёрт, она могла сбежать из дома, не дожидаясь порции нового круциатуса. Тот забор, выстроенный её собственным разумом, стёрся. Забор, который не пускал её дальше дома, забор, что запрещал проявлять к брату любые чувства, кроме благодарности и понимания. Его больше не было, и Рада с неудовлетворённостью ощущала, как злость к самой себе, к брату завладевает ею.       Наконец его пальцы оторвались от её висков. Рада открыла глаза, стараясь не выдать, как учащённо бьётся её сердце. Профессор стоял перед ней, бесстрастный и идеально собранный, как будто только что провёл лекцию, а не вскрыл нечто, на корню изменившее её жизнь. В его глазах не было ни капли сочувствия, лишь удовлетворение от успешно проведённого эксперимента.       — Сплетение было прочным, — произнёс он, его голос вновь звучал внешне, привычно обволакивая комнату. Он отошёл к своему рабочему столу и взял изящный стеклянный стакан с водой. — Вы годами лелеяли эту… привязанность. Подпитывали её страхом и чувством долга. Теперь её нет.       Рада молчала. Она чувствовала себя опустошённой, будто из неё вынули хребет. Гнев, ярость, обида — всё это бушевало внутри, но не находило выхода. Не находило цели. Мирослав был далеко, а его образ, ещё несколько минут назад вызывавший привычный ужас и странное благоговение, теперь казался чужим и жалким.       — Что мне делать с этим? — её собственный голос прозвучал хрипло и неузнаваемо. Она смотрела на свои побелевшие костяшки, всё ещё впившиеся в подлокотники.       Том Реддл поднёс к губам стакан, сделав небольшой глоток.       — Что вы обычно делаете с мусором, Радамира? — спросил он, не оборачиваясь. — Выбрасываете. То, что вы ощущаете, — это осадок. Он скоро уляжется. Или кристаллизуется во что-то более… полезное.       Он повернулся к ней, и его взгляд стал тяжёлым, пронизывающим.       — Вопрос не в том, что вы чувствуете. Вопрос в том, что вы будете делать с этой свободой. Вся ваша жизнь до сегодняшнего дня была построена вокруг этой спирали. Теперь у вас есть возможность увидеть ситуацию такой, какой она есть.       Мысли путались, но сквозь хаос пробивалась одна, ясная и холодная, как лезвие. Он был прав. Всё, что она считала своей сутью — покорность, терпение, оправдание чужой жестокости любовью, — оказалось искусственной конструкцией. Клеткой, в которой она сидела по собственной воле.       — Я вижу, — кивнула Радамира, опуская голову и морщась.       Нет, сама она никуда не делась — то, что терзало её последние дни: скорбь, беспокойство, — всё осталось нетронутым. Память не изменилась, но Рада больше не ощущала той привязанности. Было унизительно понимать, как долго и трепетно она готовилась сказать Мирославу о разорванной помолвке с Георгием. Непонятно, отчего её так волновало, что подумают однокурсники о той статье; она почти снизошла до вечных пряток и депортации из боязни их реакции. Мелкие моменты перестали иметь всякий смысл. Мирослав хотел сделать из неё смиренную жертву, благо делал он это лишь в выгодном ему ключе, не затрагивая сути и характера.       Она подняла взгляд; в её глазах плескалась тёмная, тревожная неуверенность.       — А если это не сработало до конца? — выдохнула Рада, бессознательно сжимая складки плиссированной юбки. — Что если это самообман? Я чувствую пустоту, да. Но что, если это лишь новая форма той же спирали?       Реддл наблюдал за ней с тем же холодным аналитическим интересом.       — Подозрительность — признак здоровья рассудка, — произнёс он, медленно обходя кресло. — Проверка нужна, но не сегодня. Вы истощены. Ваши ментальные барьеры похожи на решето. Через пару дней…       — Нет, — отрезала она твёрдо, рывком вставая с кресла. — Сейчас. Я не хочу ждать.       Он остановился, его взгляд стал тяжелее.       — Нетерпением вы выражаете слабость. Вы уверены, что готовы к последствиям? Если что-то пойдёт не так… вы сами будете разбираться с последствиями, потому что я вас предупредил.       — Разумеется, вы ведь с последствиями разбираться не любите, — она позволила себе язвительную улыбку, но сразу поймала его непонимающий взгляд. — Вам же проще стереть память, чем разбираться с последствиями.       Воздух в комнате застыл. Он не дрогнул, но напряжение вокруг него сгустилось, стало осязаемым. Радамира выпалила это неосознанно; она не злилась на профессора, но злилась на саму себя за прошедшие годы смирения.       — Куда мне до вас, — холодно процедил Реддл. — Я отвёл вас на безопасное расстояние, но вы всё равно всеми силами стараетесь влезть в пасть к змее…       — Или вы просто побоялись ответственности за свою потерю контроля… — спокойно продолжила Радамира, пожимая плечами и отводя глаза в сторону. — Покончим с этим. Я хочу знать, что я в порядке. Произведите проверку.       — Вы требуете, — медленно, с проскользнувшим упрёком заключил Том, слегка поднимая голову, словно в мучительной усталости и скуке. — Мне до сих пор не до конца понятно: вы настолько отважны, чтобы дерзить мне, или настолько безрассудно глупы?       Радамира сама бы хотела знать ответ на этот вопрос. В моменты, когда строгий, но справедливый профессор Реддл уступал место Тёмному Лорду на удивление, она не испытывала страха. Да, ей были известны его внеклассные занятия о порабощении мира и погружении привычного уклада жизни магов в деспотию провозглашённого тирана. Мешать ему, убеждать или пытаться найти в этом рациональное зерно она не пыталась, но не из страха, а из-за бессмысленности сего мероприятия. С какой-то стороны она могла понять его амбиции, видела его неозвученные сомнения, возможно, непринятые им самим, однако в той же степени находила в себе стойкое возмущение его методам.       Очевидно одно — им не по пути.       Радамира вжалась в спинку кресла, осознавая в полной мере этот факт. Только вот ей было что у него попросить, были причины оставаться рядом, тогда как у него… Не мог же он не понимать, что девушка не примет его сторону и никогда не станет одной из фигур в тёмной мантии, которые бесконечно кланяются и боятся смотреть в глаза.       С губ Реддла сорвался тихий смешок.       Рада непонимающе повернулась к нему.       — Вы не имеете постоянства даже у себя в мыслях. Не обольщайтесь насчёт себя, я далёк от альтруизма и ещё дальше от привязанности… Вы мне симпатичны, но это не симпатия в привычном плане. Пока вы мне интересны, вы будете рядом, — профессор приблизился к креслу, где сидела девушка, внимательно изучая её взглядом, и слегка наклонился, понижая голос. — Но стоит вам отступиться, перейти границы дозволенного и дать мне единый повод усомниться в вашей верности, уверяю вас, вы не умрёте, но ваша привычная жизнь оборвётся.       Радамиру прошиб холодный пот. Не понимая, что происходит, она не могла отвести взгляд от профессора, с подступающим раздражением начиная замечать искры насмешки в его тёмных глазах, утративших при таком освещении свой синий цвет.       — Почему вы…       — Я вышел из вашего сознания, но ваши мысли остаются мне открыты, — спокойно разъяснил профессор Реддл. — Непреложный обет запрещает мне вламываться в вашу голову без разрешения, однако вы его дали, и, разве что я… слегка отодвинул ваши барьеры перед собой, когда устранял спираль. Ваши защиты были аморфны и неэффективны. Они мешали чистоте работы.       Смесь удивления и возмущения проступила на её лице, брови сдвинулись к переносице. Радамира поднялась с кресла, оказываясь вплотную к профессору.       — Они были моими! — выкрикнула она, и её руки сжались в кулаки. Всю жизнь она выстраивала эти стены, кирпичик за кирпичиком. Контроль над своими мыслями, над своими реакциями был её единственной настоящей крепостью. И он разобрал её голыми руками, даже не сломав, а просто отодвинув в сторону, как ненужную занавеску. — Вы не имели права!       — Право? — он тихо рассмеялся, и этот звук был похож на скрежет льда. — Мы давно миновали эти детские условности. Вы пришли ко мне за силой. Сила требует жертв. Ваша иллюзия приватности — ничтожная плата.       Он сделал шаг навстречу, и она невольно отступила, наткнувшись на спинку кресла.       — И что вы чувствуете теперь? — его голос упал до интимного, проникающего шёпота, который она слышала прямо в сознании, минуя уши. — Гнев? Да. Возмущение? Ещё бы. Но есть и другое… Любопытство. Вы хотите знать, насколько глубоко я могу заглянуть. Вы так боялись открыться кому-то… Ваш брат, отец, ваш несостоявшийся возлюбленный — сколько сил было потрачено, чтобы скрыть настоящее в вас…       — Замолчите, — прошипела она, закрывая уши ладонями, — бессмысленный, детский жест.       Его смех прозвучал у неё в голове, тихий и безжалостный, а следом…       — Почему вы себя боитесь, Радамира?       Слова не сорвались с его губ, а возникли в её голове с привычной интонацией. Радамира опустила руки, ошарашенно уставившись на мужчину. В том тёмном закутке перед Выручай-комнатой, когда они прятались от завхоза, Рада уже слышала его голос в мыслях, но там он звучал перед барьером, даже перед внутренним диалогом — почти неслышно. Сейчас он был внутри. В самом центре, и не услышать его было невозможно.       Она отшатнулась, как от удара.       — Выйдите, — её голос был хриплым шёпотом, полным непереносимого унижения. — Немедленно выйдите из моей головы.       — Я и не входил, — отозвался он, и в его глазах плясали те самые холодные искры, смесь насмешки и научного интереса. — Я уже там. Вы просто наконец это услышали. Ваши барьеры… прохудились. Позволяют не только выходить, но и входить. Удобно, не правда ли?       Он сделал ещё один шаг вперёд, вынуждая её отступить к камину. Жар огня обжигал спину, а его взгляд — изнутри.       — Вы боитесь не меня. Вы боитесь той ярости, что копилась в вас годами и которую вы отчаянно хотите заглушить. Вы не пытались заставить вашу сокурсницу замолчать; признайтесь, вы пытались отправить её надолго в больничное крыло, чтобы она каждый день вставала и знала, что именно вы — причина её боли. Вам нравится быть смиренной и отчуждённой, но в вас горит пожар из эмоций, что вы глушите. Вы боитесь не раскрытия своих секретов; вы боитесь, что кто-то увидит вас. Без зелий, со всепоглощающей скорбью и искренностью… и отвернётся. Ещё вы боитесь, что это сейчас вижу я… И что… вам это понравится.       — Перестаньте, — выжала она из себя, сжимая виски пальцами, пытаясь физически выдавить его голос. Бесполезно. Он звучал не в ушах, а в самой сердцевине сознания, яснее её собственных мыслей.       — Вы ведь уже чувствуете облегчение, — прозвучало внутри, мягко, почти ласково, и от этой ласковости её бросило в дрожь. — Больше не нужно притворяться. Не нужно играть в смиренную овечку. Я вижу вас насквозь. И мне… интересно.       Внезапно он протянул руку — не чтобы коснуться её, а чтобы поднять её подбородок. Она замерла, не в силах пошевелиться, пойманная в ловушку его воли и собственного смятения.       Том залюбовался этой открытостью и, на удивление… послушанием. Она просила его замолчать, просила прекратить, но ни разу не попыталась выстроить новые барьеры. Не было ни единой попытки вытолкнуть его из головы. Радамира не могла не ощущать след, который он оставил после спирали, и сейчас, узнав о методах, она почти физически чувствовала его в голове, в каждой новой мысли — и не пыталась бороться. Она впервые предстала перед кем-то столь обнажённой, без прикрас и замков.       Прежде Радамира обязательно вытолкнула бы его, затрепетала от смущения и ушла… но сейчас терять ей было нечего. Том мог физически ощущать эту пустоту, которую она чувствовала. Потеря фамильяра, перекройка разума — всё это не могло пройти бесследно. Но пустоту принято чем-то заполнять, и он мог ей показать, как это делается. Мог, ведь сам ощущал то же самое на протяжении многих лет, пока не осознал свою уникальность, превосходство над другими. Радамире не для кого было жить, не для кого было стараться. Оставаясь на перепутье, она навлекала большую угрозу не только для себя, но и для него.       Непреложный обет не давал её отпустить. Хотелось бы ему сразу разглядеть в том нелепом поведении в дырявом котле от иностранки угрозу. Распознать её домыслы, едва коснувшись сознания, враз ослепившие его. Будь клятва слабее, Том враз прервал бы её метания, подарив наконец так желаемый ей покой. Но Радамира стала его личной угрозой, даже сама того не осознавая. В попытке обезопасить себя девушка лишь сильнее связала их жизни.       В прищуренных глазах, пылающих презрением, он видел своё отражение. Чёткое, не замыленное, объятое яркой зелёной радужкой в цвет непростительного заклятия. Чёрные ресницы трепетали, но она смотрела ровно на него, не позволяя себе отвести взгляд. Блёклые губы, лишённые вульгарного блеска, подрагивали, словно она ежесекундно пыталась что-то сказать, но обрывала себя, на что указывало и сбитое дыхание. Он отпустил её подбородок, но не позволил опустить голову, остановившись пальцами на шее. Словно в ласковом жесте, не сжимая, и всё ещё без угрозы.       Ворох мыслей внезапно сбил его с толку. Оцепенение прошло, являя цепочки домыслов, быстро сплетающихся и возносящих множество идей. Работа чужого разума всегда была интересна, однако её разум был столь упорядочен даже в своём хаосе, что оторваться было невозможно.       Его собственное дыхание почти замерло. Он чувствовал это — не просто читал поверхностные мысли, а ощущал сам процесс. Молниеносную работу её интеллекта, отточенного годами одиночества и необходимости выживать среди хищников в собственной семье. Это был не хаос. Это была идеально отлаженная машина, анализирующая, сортирующая, строящая прогнозы с пугающей скоростью.       И в центре этого вихря — он.       «Чего он хочет? Непреложный обет не даст меня убить, поэтому он держит рядом. Убийца негодует от невозможности убивать. Я его уязвимость. Что он видел? Что он привык делать с угрозами? Устранить нельзя, так можно… приручить или…»       Мысль оборвалась, не желая формулировать второй вариант вслух даже в самой себе.       Том Реддл замер, полностью отбросив маску профессора. В его глазах вспыхнул не научный интерес, а нечто более острое, более личное. Голод. Голод познания, голод обладания этим уникальным, блестящим инструментом, который сам не понимал своей ценности.       Его пальцы, всё ещё лежавшие на её шее, непроизвольно сжались на долю секунды, ощущая учащённый, птичий пульс. Он чувствовал её страх. Её ярость. Её расчёт. И её… принятие. Она не боролась. Она анализировала его. Искала слабые места. Просчитывала варианты.       Он засмеялся. Тихий, низкий, искренний звук, лишённый привычной насмешки.       — Блестяще, — прошептал он, и его голос прозвучал одновременно снаружи и у неё в голове, создавая жутковатую атмосферу. — Вы пытаетесь выстроить тактику. Со мной. Прямо у меня в голове. Это… беспрецедентная наглость.       Он наклонился ещё ближе, его лоб почти касался её лба.       — Вы правы, — мысль прозвучала как откровение, обжигающе честное. — Я не отпущу. Не могу. Вы угроза, которую я должен нейтрализовать. Или… — он позволил паузе повиснуть, насыщенной невысказанными возможностями, — превратить в нечто большее.       Его рука скользнула с её шеи на щёку, холодные пальцы впились в кожу с неожиданной нежностью.       — Ваша пустота… — он произнёс это слово со странным пониманием, почти с сочувствием, которое было страшнее любой угрозы. — Я знаю её. Я жил в ней. Пока не понял, что её можно заполнить. Не любовью. Не дружбой. Эти клейкие чувства — для слабых. Силой. Знанием. Контролем. — Его взгляд пылал. — Дайте мне эту пустоту, Радамира. Добровольно. И я научу вас, чем её наполнить. Я покажу вам… всё.       Это было уже не предложение. Это было искушение. Произнесённое тем, кто знал дорогу из тьмы, потому что сам был её порождением.       И самое ужасное, что в глубине её смятенного, блестящего разума, в самых потаённых её уголках, что он теперь видел насквозь, уже зародился ответ. Не словами. Чувством. Острым, как лезвие, и сладким, как яд.       Любопытство.       Рада выпрямилась, сцепив руки в замок за спиной.       — А взамен? — выдохнула она. Пустота, оставшаяся после Мирослава, была чёрной и бездонной, но в ней не было места старому, привычному ужасу. Теперь в ней было только ледяное, ясное любопытство. — Вы сорвали с меня одну цепь. Неужели вы думали, я тут же надену другую? Даже если она от вас?       — Цепь? — Его губы искривились в едва уловимой усмешке, лишённой привычной издевки. — О, нет. Цепи — для тех, кого нужно удерживать. Кого нужно ломать. — Он сделал шаг вперёд, и пространство между ними сжалось, наполнившись статическим электричеством невысказанных мыслей. — Вы уже сломаны. Неясно, какие цели преследует ваш брат, но он совершил ошибку — в силу своей несдержанности или скудного интеллекта…       Радамира сжала челюсти, отведя взгляд. Он говорил об этом так, словно Мирослав совершил ошибку в тесте, а не ломал её на протяжении пяти лет. В устах брата она чувствовала себя проектом. Неудачным, который никак не может дойти до идеала. С профессором Реддлом её не покидало похожее ощущение; он говорил о ней как о субъекте, над которым ставили эксперимент, и это обезличивало её боль.       — Он мог привязать вас к себе куда изящнее и тоньше, вы так нуждались в любви и заботе… Но он упустил момент и оказался довольно темпераментен. Из-за него вы напоминаете теперь птенца, который выпал из гнезда и готов принять любую благосклонность.       — Разве вы не совершаете похожую ошибку? — сквозь зубы процедила Радамира, чувствуя его ровное дыхание наравне со своим сбитым. — Раз я ищу благосклонности, проявите её — и угроза во мне перестанет существовать. Вы же это умеете, профессор, раз убедили даже свою любовницу лечь в постель с моим братом, — выплюнула Радамира, кривя губы от отвращения. — Что вам мешает не рассказывать мне о моих недостатках, а воспользоваться ими?       «Я бы так и сделала», — пронеслось в мыслях Рады. Цепочка домыслов расширилась в её сознании, являя хитросплетённые нити. Некоторые вмиг рассыпались, натыкаясь на факты, исключались, пока не осталось несколько. «Способов благосклонности много, но настаивал он всегда на одном. Доверие».       Мысль прозвучала в её голове с кристальной ясностью, и она увидела, как его глаза сузились на долю секунды. Он поймал её ход рассуждений, этот молниеносный анализ.       — У вас много недостатков, и я смогу выжечь каждый из них. Но вы не станете моим оружием, вы мне не союзник. Вы — это вы, Радамира. Я не ваш брат. Мне не нужна ваша покорность. Мне не нужна иллюзия любви. Я вижу в вас потенциал. Не слугу. Не рабыню. Не любовницу. Партнёра, — твёрдо обозначил он, наклоняясь и опаляя её губы горячим дыханием. — Вы спрашиваете, что взамен. Ничего. Вы отдадите мне свою пустоту, своё смятение, свою ярость. А я дам вам знание. Силу. Я научу вас не носить цепи, а ковать их для других. Я научу вас не бояться той тёмной, блестящей сути, что прячется внутри вас. Вы станете собой. Истинной. И это будет страшнее и прекраснее, чем любая роль, которую вам навязывали.       Радамира стояла, прижавшись спиной к камину, и слушала, ощущая куда больший вес его слов, нежели от тела, прижатого к ней. Его слова падали в ту самую пустоту, оставшуюся после Мирослава, и эхом отзывались в ней. Не обещаниями счастья или покоя, а зовом в бездну, где правил холодный, ясный разум и неограниченная сила.       Ковать цепи для других — Радамира пыталась это делать, не понимая до конца, чем управляет. Всегда мешали принципы. Согласиться со Станиславом и не позволить бы Надёжде с самого начала принимать участие в Кубке. Радамира могла это сделать. Могла взять Владислава и Анну, даже не называя имён Елены и Надёжды. Мало того что она сократила бы свой нервоз, так и как минимум одной отработки смогла бы избежать. Годислава, вероятнее всего, не осмелилась бы без поддержки высказать все свои мысли и до сих пор ходила бы с ними, ввязываясь в сомнительные ритуалы.       Он не предлагал любви. Он предлагал власть над собой и другими. И это было чудовищно честно и столь же заманчиво. В его глазах она видела то, к чему всегда стремилась, выпивая увеличенную порцию зелий. Профессору Реддлу не мешали чувства и эмоции. Он был хладнокровен, сдержан, но своей холодностью не отталкивал, а напротив, приманивал окружающих.       Радамира выпрямила спину, подняла подбородок и посмотрела ему прямо в глаза. В её зелёных глазах уже не было прежней неуверенности. Теперь в них горел холодный, решительный огонь, который стал ярче, когда она кивнула, опуская голову.       — Мои ментальные барьеры. Для вас они — детский замок из песка, — она не могла не признавать его таланты, и сейчас Рада увидела возможность. — Научите меня возводить крепость. Такую, через которую не просочится ни одна чужая мысль. Такую, которую не сможете прочитать даже вы.       Усмешка скользнула по его губам, находившимся так близко к её лицу. Профессор не воспринял это как вызов. В её мыслях он читал всё наперёд, быстрее, чем она озвучивала, и просьба Радамиры была выкована из страха и… странного доверия к нему. Вовсе не из желания воздвигнуть неодолимую стену между ними.       Их мысли совпадали не только в этом.       Реддл не мог найти ни одной причины, чтобы отпрянуть, когда мягкие губы девушки обрушились на него. Как же она боялась отказа, но как же трепетно она этого хотела. Стоило ему до конца разрушить дистанцию между ними, её мысли стали делиться на сомнения по поводу решения и желание наконец отбросить все доводы рассудка и приникнуть, отдаться его воле не только разумом, но и телом.       Его рука нашла опору в её талии, тогда как другая легла на её затылок, притягивая, уничтожая всевозможные границы. Некоторое время Том изучал её, проводил языком по мелким трещинкам на губах, посасывал нижнюю, но отвлечение на собственные мысли настигло его врасплох, когда Радамира сама углубила поцелуй.       Воздух трещал от напряжения; искры магии — изумрудные и ослепительно-белые, совершенно невидимые глазу — сплетались вокруг них, заставляя стеклянную чернильницу на письменном столе вибрировать. Радамира тонко ощущала свою магию, выходящую из-под контроля.       Его прикосновения, грубые и властные, исследовали её тело. Рада невольно подалась вперёд, когда он прижал её к стене, и она почувствовала спиной её холод, с опозданием замечая отсутствие пиджака, лежавшего бесформенной кучей на полу.       Он оторвался от её губ лишь для того, чтобы перевести дух. Его тёмные глаза, в упор лишённые синего отблеска, с неясным алым свечением были прикованы к её лицу с почти пугающей интенсивностью. В них не было насмешки, не было торжества. Было чистое, обнажённое поглощение. Он смотрел на раскрасневшиеся губы, на румянец, заливший щёки, на трепет ресниц, пока не впился в её губы.       Поцелуй стал жадным, голодным. Рада терялась в своих чувствах, никак не сопротивляясь, когда его пальцы впились в её бедро, задирая школьную юбку до неприличной, совершенно неприемлемой высоты. Второй рукой он проскользнул под рубашку, огладил впалый живот и сжал в руке небольшую грудь, услышав прерывистый стон. Голова кружилась, как после нескольких произнесённых непростительных.       Том слышал, как брёвна в камине трещали — то невероятно быстро, то почти гаснули: её магия вырывалась, а Радамира не предпринимала ни одной попытки сдержать её, как и он, отдаваясь лишь своим ощущениям. Ощущениям вседозволенности, которую никто из них прежде не ощущал столь открыто. Сейчас рядом не было нечисти из Сумрачного леса. Его не терзала жажда проверки собственных эмоций, не били опасения, что она сбежит, и не приходилось раздумывать, оставить ли этот момент в её памяти. Радамира будет это помнить ярче любого забытого и возвращённого воспоминания. Он издал тихий, сдавленный звук где-то в горле — звук, в котором ярость на собственную слабость смешалась с невозможностью остановиться.       Он терял контроль, как тонущий корабль — медленно, неотвратимо, с пониманием каждого проглатываемого водой шага. И главным свидетельством этого была не его грубость, а его полная, абсолютная поглощённость.       Его губы соскользнули с её губ на подбородок, скользя по линии челюсти, не целуя, словно утверждая. Радамира запрокинула голову назад, вжимаясь в его тело, чувствуя, как ноги перестают её держать, когда горячее дыхание опалило нежную кожу шеи, а пальцы сильнее вонзились в выпирающую кость на бедре, сжимая вместе с кожей кромку хлопкового нижнего белья. Тело отказывалось подчиняться доводам рассудка. Весь мир поглотил странный вакуум, и всё, что она чувствовала, — это его. Горячие губы впились в пульсирующую венку на шее; лёгкая боль не отрезвила, а позволила пасть глубже в затягивающий омут.       Запах чёрной смородины затопил его лёгкие. Том вдыхал его, понимая, насколько плотно он задержится в нём. Его губы перестали ощущаться на её коже всего на мгновенье, когда взгляд вперился в расцветающее пятно. Он презирал эти пятна порока, но сейчас ему показалось их мало. Это девственно чистое тело, которое никогда не знало ничьих прикосновений, кроме его, хотелось исполосовать метками. Неважно, руками или ртом. Её хотелось одновременно осквернить и облачить в белую мантию, как драгоценный фарфор. Фарфор с его личным орнаментом. Где каждый узор, каждая форма сделана им… принадлежит ему.       Пальцы вплелись в его волосы, но Радамира не пыталась его оттолкнуть. Ему было безразлично, притягивает она его или же беспорядочно перебирает волосы, желая найти опору. Том не хотел отрываться от своей личной росписи, смыкая губы на выпирающей ключице, отчего девушка прерывисто выдохнула. Он словно показывал. Всей своей податливой, напряжённой фигурой, в которой угадывалась дрожь сдерживаемой ярости и желания, он демонстрировал, что все барьеры рухнули. И что он теперь принадлежит этому падению так же полно, как и она.       Полы чёрной рубашки распахнулись от беспалочковой магии. Радамира не пыталась прикрыться, когда он отодвинул чашечку нижнего топа, впиваясь в оголённую грудь сперва жадным взглядом, а затем накрыв ртом. Странное чувство поднялось из низа живота и прошлось по нервным окончаниям, когда она ощутила его язык, скользящий по соску. Рада не сдержала стон, тут же прикусывая губу от столь неприличного звука, казалось, он и вовсе не принадлежал ей.       Замешательство вернуло ей часть мыслей.       Её собственное дыхание было огнём в груди, а его губы оставляли невидимые ожоги. Но сквозь этот туман физических ощущений, как луч света сквозь толщу воды, пробилась мысль. Острая, холодная, кристально ясная.       Он молчал.       Не просто не говорил — в его голове, той части, что невольно распахнулась для неё, стояла та же оглушительная тишина. Не было привычного стального скрежета мыслей, сортирующих, анализирующих, строящих многоходовки. Не было даже насмешки. Был только шум. Белый шум желания, гудящий, как натянутая струна, готовая лопнуть.       И это её отрезвило сильнее, чем очередной укус.       Она почувствовала это не как факт, а как цепь открытий, звено за звеном.       Первым звеном стали его руки. Пальцы, вцепившиеся в её талию, не сжимали с грубой силой. Они дрожали. Лёгкая, почти неосязаемая вибрация, которую можно было почувствовать только так близко, кожей к коже. Это была не дрожь холода или слабости. Это была дрожь колоссального напряжения — того самого, что возникает, когда сдерживают дикого зверя на пределе сил.       Затем… дыхание. Оно было не просто прерывистым. Оно сбивалось, когда её пальцы пробегали по его шее, касались линии волос у затылка. Малейшее её движение вызывало мгновенную, непроизвольную реакцию его тела — короткий вздох, едва слышный стон, задержку дыхания. Он не контролировал это. Он реагировал. На неё.       И разум. Она не «слышала» его мысли. Она ощущала их фон, как ощущают грозу по сгущению воздуха. И этот фон был лишён привычной структуры. Мыслительные барьеры, всегда стоявшие неприступной крепостью, теперь походили на размытые, дрожащие линии. А в проёме между ними бушевала слепая, инстинктивная стихия, центром которой была она. Не её образ, не схема, не «интересный субъект». А она. Запах её кожи. Звук её голоса. Тепло её тела.       Мысль оформилась с пугающей чёткостью: «Он не владеет собой. В этот миг он принадлежит мне так же, как я ему. Он боялся этого тогда в доме, поэтому лишил памяти. Боялся, что я запомню, что начну использовать эту память неугодным ему образом».       Это не было торжеством. Это было ошеломляющим, почти мистическим прозрением. Тёмный Лорд, чья воля казалась высеченной из гранита, потерял опору. И она была той самой пропастью, в которую он падал.       Всё его тело, секунду назад податливое и напряжённое, вдруг окаменело. Дрожь в руках исчезла, сменившись стальной твёрдостью. Дыхание, ещё не выровнявшись до конца, стало контролируемым, тихим и опасным. Он не отпрянул, но отдалился — не физически, а внутренне, возведя между ними невидимую, ледяную стену.       И тогда она увидела это — не глазами, а тем самым прохудившимся каналом, что связывал их разумы. Она увидела, как её собственная, только что рождённая мысль — «Он не владеет собой» — упала в тот бушующий океан его сознания, как раскалённая капля металла в воду.       Произошёл взрыв.       Не ярости. Не гнева. Осознания.       Он увидел себя её глазами. Увидел свою дрожь. Услышал своё сбитое дыхание. Почувствовал хаос в своей собственной душе. И самое главное — он увидел, что она это видит. Её пронзительный ум складывал всё с точностью до мельчайших подробностей, и именно это Том изначально считал за угрозу, и успешно позабыл об этом за её маской покорности и принятия. Она была единственным человеком, чей разум не был для него прозрачной, скучной книгой. Это был лабиринт, столь же сложный и опасный, как его собственный.       И эта зеркальность была для него невыносима. Она одновременно притягивала и отталкивала. Он, всегда ставивший себя над всеми, вдруг обнаружил рядом равного. Не по силе, а по потенциалу. По самой сути.       Его желание обладать ею не было любовью или даже простой страстью. Это была маниакальная потребность присвоить это отражение. Уничтожить угрозу собственной уникальности, поглотив её. Если она принадлежит ему — она больше не отдельное, равное существо. Она становится частью его самого. Его собственностью. Его самым ценным трофеем.       И именно поэтому он терял контроль. Потому что эта потребность была иррациональной, животной, первобытной. Она шла вразрез со всей его философией холодного расчёта. Осознавая в полной мере это желание обладания… он находил в себе правдивость её мыслей.       Его пальцы разжали её талию, но не отпустили, а лишь ослабили хватку, превратив прикосновение из порыва в захват. Рука в её волосах не убралась, но её жест изменился — теперь это была не страсть, а демонстрация власти. Том всё ещё держал её, но это было объятие тюремщика, а не любовника.       Его взгляд, тёмный и бездонный, приковался к её лицу. В нём не осталось и следа от потери контроля. Теперь это был взгляд Тома Марволо Реддла — холодный, аналитический, пронизывающий. В нём читалась ярость. Не горячая, а ледяная, сконцентрированная ярость человека, пойманного на самой унизительной слабости.       Он медленно, слишком медленно, провёл большим пальцем по её нижней губе, смахнув капельку влаги. Жест был интимным до неприличия, но в нём не было ни капли тепла. Это был жест хозяина, оценивающего свою собственность.       В его голове, которую она всё ещё смутно ощущала, бушевала буря. Но это была не буря эмоций, а вихрь молниеносных расчётов. Он перебирал варианты, как паук, ткущий паутину. Отрицать? Бесполезно — её мысли строились на фактах. Игнорировать? Слишком похоже на признание.       — Ошибаешься, — прозвучало в её сознании, и это были не слова, а ледяная сталь, вонзающаяся в самую суть её догадки. — Контроль не утрачен. Он просто принял иную форму. Ты видишь слабость там, где я демонстрирую силу выбора.       Он не отстранился. Он отодвинулся, как отодвигают ценный, но опасный артефакт, чтобы изучить его под новым углом. Его рука медленно, с невероятным самообладанием, опустилась с её губ, скользнула по шее и убралась вовсе. Он выпрямился, и в этом движении была вся непререкаемая власть профессора Реддла. Разница в их росте стала вдруг физически ощутимой.       — Ты интерпретируешь физиологические реакции как потерю власти, — его голос звучал внешне, ровно и методично, но каждый слог отзывался эхом в её черепе. — Ускоренный пульс. Дрожь. Это биология, Радамира. Инструмент, который либо подчиняют, либо он подчиняет тебя. Я выбрал первое. А ты? Твоё дыхание сбито, магия рвётся наружу, как у первокурсницы на первом дуэльном кружке…       Радамира стояла, прислонившись к стене, чувствуя, как холод камня проникает сквозь тонкую ткань рубашки. Её тело горело, губы пульсировали, а ум, ослеплённый прозрением, лихорадочно пытался найти опору в руинах его самообладания. Он был прав. Она тоже потеряла контроль. Но Радамира не страшилась этого факта, а принимала его как нечто совершенно незначительное. То, чего он боялся, то, что презирал, она и не считала за что-то значимое, ведь никогда не отрицала свою человечность, свои слабости.       Он читал наперёд всё в её голове; ей не стоило даже говорить, поэтому Радамира поправила нижний топ, дрожащими пальцами застёгивая пуговицы на рубашке. Она была готова поддаться искушению. И он был готов. К единственному, чему он не был готов, — что она начнёт его анализировать и выведет в его падении слабость. Непримечательную для неё, но имеющую огромное значение для него.       — Твоё раздражение кричит громче любой твоей мысли, — произнёс он, и его голос был низким и ровным, без единой нотки упрёка. Просто факт. — Ты допустила это, так почему ты злишься на меня?       Радамира не стала отрицать. Она резко, с силой, которой сама от себя не ожидала, оттолкнулась от стены, её пальцы сами собой закончили застёгивать пуговицы на рубашке. Движения были резкими, угловатыми.       — Я злюсь на лицемерие, — хрипло выдохнула она. — Ты говоришь о силе, о том, чтобы смотреть в лицо реальности. А сам бежишь от малейшего намёка на собственную человечность, как будто это чума.       Он не сдвинулся с места, лишь слегка склонил голову.       — Человечность — это оправдание, которое придумали слабые, чтобы объяснить свою неспособность владеть собой. Я не бегу от неё. Я преодолеваю. Как преодолевают болезнь. А ты… — его взгляд скользнул по её сжатым кулакам, по напряжённой линии плеч, — ты принимаешь её как данность. И сердишься, когда другие отказываются разделить твою слабость.       Радамира искривила губы в холодной усмешке. Каждый раз, когда она была уверена, что они нашли зерно, нить понимания, он делал или говорил что-то, до чего она была абсолютно далека.       — Не учи меня, Марволо. Я знаю, что такое владеть собой, даже лучше тебя, — уверенно выпалила она с заметным ядом в голосе. — В тебе столько противоречий, что описывай я до сих пор в блокноте все твои действия, давно бы его сожгла. Потому что перечитывать это невозможно без злости…       — Противоречия? — медленно протянул Том, словно смакуя каждую букву в этом слове, а затем его губы растянулись в удовлетворённой улыбке. Пугающей. — Или личная выгода?       Рада нахмурилась. Он презирал, что она пила зелья для искоренения этой человечности. Обманом убедил не принимать их — и это сработало. Теперь же он презирал в ней эту человечность. Что если не противоречия… Радамира тяжело вздохнула, отведя взгляд в сторону. Разумеется. Под зельями она представляла угрозу. Разум был всегда закрыт, и ни одна правда, ни один всплеск эмоций не могли её обличить. Эта черта и дала ему интерес к ней, но эту черту следовало приглушить, чтобы возыметь к ней доступ, увидеть, впитать и получить вместо угрозы послушную влюблённую девочку.       — Твоя влюблённость мне была без надобности…       Подняв голову, Рада вперилась в него взглядом. Он перевирал. На каждое её слово у него было десяток перевёрнутых, которые с лёгкостью могли бы перевернуть все имеющиеся в её голове факты. Но этого она не позволит затронуть. Он считал эту потерю контроля слабостью. Презирал и искоренял. Тогда насколько она была велика? Насколько долго он не позволял себе это проявление, что оно настигло его сейчас и дало трещину. Причиной могло быть длительное время или… она сама. С его стороны это не была влюблённость в своём привычном понимании, но мог ли он вообще испытывать такие возвышенные чувства, если всю жизнь отгораживался от них? Он не видел любви ни в себе, ни в других… но что-то же есть. Что-то, что ломает ей кости, когда он касается; нечто, что закрывает доступ к кислороду, когда лёгкие наполняются запахом сандала.       Если одни готовы встать перед палочкой, приняв на себя убивающее, то Том Реддл готов направить палочку с убивающим, лишь бы искоренить в себе проявление человечности. Возможно, это было раньше; вероятно, его семья пала жертвой мести и полного неприятия. Радамира была уверена, что диалога он не проводил с ними, а тисовая палочка молниеносно воспроизвела проклятие, не давая даже осколку понимания просочиться через брешь.       Поток мыслей остановить она не могла. Пусть читает и упивается её анализом, довольствуется правдой, которую она медленно формулирует, но не произносит. И его ответное молчание было красноречивее слов.       А Том, казалось, только сейчас начинал осознавать, насколько она была близко. Радамира не была той, кто требует сиюминутных объяснений. Она позволяла забывать о просочившейся в её голову информации. Эмоциональные выпады для неё были редкостью даже без зелий и без спирали. В этом была она — в глубоком анализе. Стратег, не воин. И анализ удручал правдивостью — мог ли он быть другим? Она знала многое, слишком многое. Радамире удавалось узнать то, что он ещё не до конца осознавал. И это пугало в той же мере, как и восхищало. С самого начала он видел угрозу, но такую, которую не хотелось привязывать кандалами и сейчас же обезвреживать. Её хотелось изучать, наблюдать, как за диковинным зверьком, стараясь предугадать последующий шаг. И он ошибался, каждый раз рассматривая птенца в ястребе, который обретал свой лик в редкие моменты и вновь делал вид, будто выпал из гнезда.       — Я мог бы жалеть о том, что не убил тебя, Радамира. Мог жалеть, что дал тебе свой дневник, — опасно низким голосом произнёс он, сокращая расстояние между ними. — Но ты стала одной из частей моего бессмертия. У меня есть верные сторонники, но даже я не могу до конца предвидеть, во что обернётся их страх. Я осведомлён, насколько сильно создание крестражей влияет на мою психику. И не отрицаю, что могу ступить на тропу, заведомо завершающуюся не моей истинной целью, а под обличием небезосновательного, но расточительного превосходства. С тобой всё иначе; твой страх передо мной обернётся для тебя погибелью, а этого ты не допустишь.       Радамира помнила клятву, которую дала ему не по своей воле. Том пожелал иметь путь к жизни, ведь Рада умела находить души, она могла воскресить его из мёртвых и знала про крестражи, что делало её ценнее всех его сторонников, однако неучтённые факторы оставались.       — Самоуверенное заключение, — хмыкнула Рада, складывая руки на груди. — Я дважды пыталась свести счёты с жизнью и до сих пор не могу быть уверена, что всё происходящее не видение. Я живу в нём так, будто это реальность, но она многим меня смущает. По завершении Турнира я вернусь домой, и оттуда я никак не смогу узнать, что профессор по защите от тёмных искусств был заменён другим не по причине отпуска, а по причине смерти. Но, — она усмехнулась, — ты не можешь убить меня и не можешь отпустить, ведь я знаю слишком многое. Я не останусь в Англии и не стану твоей слугой. Ни совместно проведённое время, ни разделённая постель, ни влюблённость — ничто не заставит меня задержаться возле тебя, когда всё кончится. Ты забываешь. То, что является для тебя делом всей жизни, для меня — ограниченное приключение, которое завершится в июне. Я нахожу это тупиком, в который ты самолично себя загнал, Марволо, и выхода из него даже я не вижу.       Её слова о «тупике» повисли в воздухе, острые и неоспоримые. Они были правдой, которую он сам от себя тщательно оберегал, и её холодная логика обожгла его сильнее любого заклинания.       Том не двинулся с места, но заметно напрягся. Воздух в комнате сгустился, заряженный магией, готовой вырваться наружу от малейшей искры. В его тёмных глазах не было ярости — там бушевала буря ледяного, безмолвного бешенства, вызванного не дерзостью, а точностью её удара.       — Приключение? — его голос был тихим шелестом, но он резал слух, как шёлк, рвущийся под лезвием. — Ты наивна, как ребёнок, который решил, что, спрятав голову в песок, он стал невидим для хищника. Твоё приключение завершится не в июне. Оно завершится тогда, когда я решу. Ты думаешь, границы стран, воды океанов что-то значат для того, кто бросил вызов самой смерти?       Его рука легла на её шею, усмешка тронула губы, когда, отогнув воротник рубашки, он заметил совсем уж очевидные алые синяки, оставленные им и навсегда заклеймённые. Она думала, что может уйти, и только от этого хотелось рассмеяться.       — Ты — часть моего плана. Самая ценная и самая раздражающая. И ты останешься на своей роли до тех пор, пока я не решу иначе. Твой отъезд в СССР — не более чем иллюзия, которую я могу поддерживать или развеять по своему желанию. Твой побег возможен, но он обернётся возвращением, — рука переместилась чуть выше, указательным пальцем он провёл по линии её челюсти, лёгким нажимом заставляя поднять голову. — Что тебя там ждёт, Радамира? Споры с братом и новые пытки, когда он потеряет терпение? Или ты правда думаешь, что сможешь влиться в семью своего отца?       Он влез слишком глубоко в её сознание. Радамира сжала челюсть, обхватив его руку своей, но попытка отойти успехом не увенчалась.       — Ты не имеешь права лезть в мою семью!       Он рассмеялся — коротко, сухо, без тени веселья.       — Твоя семья не принадлежит тебе, — издевательски протянул он, встречая презрение в зелёных глазах. — Не выискивай оправдания. Твоя мать предала тебя, отец последовал её примеру, а брат рассматривает тебя в роли камня, возомнив себя скульптором. Ты умна, бесспорно умна, но в тебе бьётся наивность, и это твой недостаток — слабость, которой ты гордишься.       Радамира не отступила, встретив его взгляд. В её зелёных глазах плескалась не покорность, а странная, усталая ясность.       — Ты хочешь семью, — его голос приобрёл ядовитую мягкость. — Детей. Любовь. Работу. Ты цепляешься за эти буржуазные идеалы, как утопающий за соломинку. Говоришь мне о тупике? Взгляни на свой. Рожать детей, которые либо предадут тебя, либо окажутся слабее тебя. Любить мужчину, который состарится, обрюзгнет и перестанет тебя интересовать. Работать на систему, которую ты же презираешь за её лицемерие. Это ли не истинный тупик? Это — участь скота, который радуется, что его стойло защищает его от ветра.       Радамира слушала, и на её лице не было гнева, лишь глубокая, неизбывная печаль.       — Ты описываешь жизнь. Со всей её болью, несовершенством и… красотой. Да, дети могут предать, любовь может оказаться болью, а верность — пустым звуком. Но в этом есть смысл! В этой хрупкости, в этой борьбе! Ты же предлагаешь вечность, вырезанную изо льда. Вечность одинокого бога, которому некому сказать «ты был не прав», потому что все остальные — либо рабы, либо прах.       — Смысл? — он с презрением выплюнул это слово. — Смысл в том, чтобы оставить после себя что-то, что переживёт тебя. Не жалких потомков, а наследие. Изменить саму ткань этого мира. Подчинить себе саму смерть. Ты называешь это льдом? Я называю это эволюцией. А твоя красота хрупкости — это опиум для слабых, которые не смеют желать большего.       Радамира никогда не думала, что станет защищать обыденность, ту, от которой она никогда не бежала, ту, что была для неё основополагающей.       Они стояли друг напротив друга — он, апостол абсолютной власти над миром и собой, она — защитница всего человеческого, что он так стремился отсечь.       — Хорошо. Допустим, ты прав. Допустим, всё это — слабость. Но чисто гипотетически. — Она сделала паузу, давая словам набрать вес. — Если бы у нас был ребёнок. Наш. Твоя кровь, твоя магия, мой разум. Ты, преодолевший человечность, и я, цепляющаяся за неё.       Она видела, как в его глазах вспыхнуло привычное презрение, готовое сжечь саму идею, и опередила его.       — Я не говорю о любви и точно не намекаю, что хочу породить твоего наследника. Я говорю о логике и о твоей же цели. — Её голос стал твёрдым, аналитичным, словно она защищала диссертацию. — Разве этот ребёнок стал бы слабостью? Или… он стал бы величайшим твоим творением? Существом, в котором холодная мощь и человеческая гибкость нашли бы наконец точку равновесия? Существом, которое могло бы понять тебя не как раб или поклонник, а как равный? Не наследие, не последователь. А продолжение. Более совершенное, чем ты сам.       Она не улыбалась. Не кокетничала. Она смотрела на него с вызовом и с безумной, отчаянной надеждой доказать свою точку зрения даже такими аргументами. Холодными, точными, чтобы он их услышал.       — Истинное бессмертие — не просто существование, — продолжала Радамира. — А распространение воли. Создание существа, которое не просто будет служить тебе, а будет мыслить, как ты. Действовать, как ты. Превосходить тебя. Разве этот ребёнок стал бы слабостью? Или он стал бы твоим величайшим крестражем? Не бездушным предметом, а живым, мыслящим продолжением твоей воли. Единственным существом, которое по своей природе было бы способно понять тебя без страха и лести. Не как бога или повелителя, а как… создателя. Разве это не логичный апогей твоего пути? Не отрицание человечности, а её преображение в нечто большее? Создание новой расы, чьим прародителем будешь ты.       Том замер. Его бесстрастная маска дала тончайшую трещину. Не потому, что её слова тронули что-то человеческое, а потому, что она атаковала на его территории — логике, стратегии, вечности. Она предложила не сентиментальную утопию, а новый, чудовищно эффективный проект. Радамира мыслила, как он, но шла к иному выводу.       Он опустил руку с её шеи и медленно выдохнул. В его глазах заплясали холодные искры неожиданного интеллектуального вызова.       — Любопытная гипотеза, — произнёс он, и в его голосе снова зазвучали нотки профессора, оценивающего смелую работу студента. — Но в ней есть фатальный изъян. Наследник, наделённый волей, — это не продолжение. Это конкурент. Смешение не всегда даёт силу. Чаще — дисгармонию. Хаос… Сила, которую нельзя контролировать полностью, всегда обращается против создателя. Ты предлагаешь мне вырастить себе замену. Это не эволюция. Это самоубийство.       — Это — эволюция власти! — парировала Радамира. — Если ты боишься, что твой же наследник превзойдёт тебя, значит, ты не веришь в собственную непревзойдённость. Ты хочешь вечно быть сильнейшим в комнате, полной слабаков. Страх конкуренции — это страх смертного. Не того, кто победил смерть.       Он резко обернулся к камину, его спина напряглась. Её слова попали в цель не потому, что задели его «внутреннего мальчика», а потому, что бросили вызов самой основе его философии власти как абсолютного доминирования. Она предложила модель силы, основанную не на иерархии, а на симбиозе — концепцию, столь же чужеродную для него, как и любовь.       Радамира понимала, что перешла черту. Он не смог смириться даже с её полной уверенности в крупице контроля над ним, а сейчас она пошла дальше, укоряя его в слабости на его же территории, на его же выстроенных аргументах.       — Довольно! — его голос не гремел, а стал тихим и опасным, как шипение змеи. Магия в комнате сгустилась, стало трудно дышать. — Твои фантазии не имеют отношения к реальности. Сила не делится. Она присваивается. Я не собираюсь создавать себе равного. Равных нет.       Он посмотрел на неё, и в его взгляде не было уже ни гнева, ни интереса. Было окончательное, бесповоротное решение.       — Ты исчерпала лимит моей снисходительности. Этот разговор окончен. Уходи.       Радамира поняла, что наткнулась на самую глухую стену — не эмоций, а фундаментального принципа. Она проиграла не потому, что её аргументы были слабы, а потому, что он был верен себе до конца. Он предпочёл вечное, одинокое царство над пеплом, чем рискнуть разделить трон с кем-то, даже если это сулило невиданное могущество.       Она молча кивнула и подобрала с пола свой пиджак, накидывая его на плечи. Рада выпрямилась с почти незаметной улыбкой, полной горького понимания:       — Как жаль. Ты смог подчинить смерть, но так и не смог победить страх предательства. В этом твой единственный, но фатальный проигры…       Тишина мгновенно окутала его приятной негой, оставив неозвученным последнее её слово, которое он бы с радостью сделал последним в её жизни. Безмолвие воцарилось в комнате, но эхо её последних слов висело в воздухе, ядовитое и неуловимое, как правда, в которую он никогда не признается даже самому себе.       Том опустил взгляд на обсидиановое кольцо, зажатое в пальцах правой руки. На левой был заметен след от магического артефакта, которое прежде он не снимал. Не стал пользоваться этой возможностью в Тайной комнате, отдав всю власть Василиску, но не учтя собственный крестраж, отнюдь не разделяющий его взгляды на её смерть. Не позволял себе даже когда шёл за ней в Выручай-комнату целенаправленно убить её.       Радамира позволила себе слишком много слов; отпустить её без боли он не мог. Девчонка, уверившись в своей уникальности, которую он самолично ей вручил, стала ещё бесконтрольнее. Она не восприняла его слова всерьёз, и его жест не был местью, он был демонстрацией. Первой. Захочет ли Радамира дойти до второй, в которую он применит не только кольцо, ему стало даже интересно.       Он повернулся к бессознательному телу на полу, хмыкнул и, не потрудившись облегчить её участь, сел за стол, оставив кольцо лежать на краю. Перед ним образовалась стопка непроверенных эссе, столь длинных, что, когда Радамира очнётся, её будет беспокоить не только личные переживания, но и вероятная тяжесть в теле. Ещё бы. Неизвестно, сколько времени займёт проверка эссе, а поднимать её с твёрдого пола никто не собирался.