7.7. Урок боли

      Сознание вернулось к Радамире обжигающим вихрём паники. Она вырвалась из плена кошмара с глухим, захлёбывающимся всхлипом, всем телом дёргаясь в судорожном спазме. Паркет ледяным холодом проникал сквозь тонкую ткань ночной рубашки. В ушах ещё стоял эхо её собственных криков и жалобное, отчаянное мяуканье. Рада прижала ладони к вискам, пока всё тело сотрясала мелкая дрожь, а за пеленой слёз невозможно было ничего разглядеть. Ад, в который он её столкнул, был выбран с убийственной точностью. Не просто боль, а самое горькое — утрата единственного существа, которое любило её без условий. Он не имел ни малейшего права на эту её боль. Он не мог причинить вред её жизни, но теперь стало очевидным: «вред» Непреложный Обет воспринимал лишь как физическую угрозу существованию, а здесь… не было попытки покушения. Следовательно, и нарушения не было.       Истерика подкатила свинцовой волной: слёзы душили горло, тело выгибалось дугой. Она билась в абсолютно животном порыве, пока силы окончательно не оставили её. Прошли долгие минуты, прежде чем ужас начал отступать, уступая место холодной, рассудочной ярости. Ярости, которая овладела ею сносящей волной, давшей силы утереть рукавом мокрое лицо.       Радамира резко поднялась с пола, игнорируя протестующую боль в каждом мускуле. Голова кружилась, но её взгляд уже нашел цель. Профессор Реддл сидел за столом, с невозмутимым видом проверяя пергаменты, его профиль был освещён мягким светом лампы. Спокоен. Сосредоточен. Как будто на полу только что не лежала и не билась в агонии живая душа.       Он даже не потрудился перенести её на кресло или диван.       Это спокойствие взорвало в ней последние преграды. Горячая и слепая злость затопила сознание. Она не почувствовала, как её рука потянулась к палочке.       — Круцио! — её голос, хриплый от слёз, вырвался сдавленным, ядовитым шёпотом.       Багровая молния рванулась от кончика её палочки прямо к нему. Но заклятие даже не коснулось мужчины. В сантиметрах от плеча оно столкнулось с невидимым барьером и рассыпалось на алые искры. Том даже не пошевелился. Он лишь медленно поставил перо в чернильницу и поднял на неё взгляд, оборачиваясь. В его тёмных глазах читалась холодная, безразличная усталость.       — Петрификус Тоталус! — выкрикнула она, почти не целясь.       Щит стал видимым на мгновение — ослепительно-белая, мерцающая стена, поглотившая удар без единой ряби. Том Реддл наконец-то повернулся к ней всем корпусом.       — Закончила? — спросил он мягко, почти ласково, и в этой мягкости было больше презрения, чем в открытой угрозе. — Эти жалкие попытки? Слабо, Радамира. Очень слабо.       Одно движение его пальцев — и палочка выскользнула из её ослабевшей руки. Однако девушка, не растерявшись, тут же угрожающе подняла ладонь. Кольцо блеснуло в свете лампы. Но это, казалось, только насмешило его. Он неспеша поднялся с места, не видя в ней угрозы, что разозлило её ещё сильнее. Не дожидаясь слов, она сократила расстояние между ними, как вдруг…       Звук хлопка прозвучал оглушительно громко. Голова Тома резко дёрнулась в сторону. На его идеально бледной коже тут же проступили алые следы от её пальцев и короткая, едва заметная царапина ниже глаза — от ногтей.       Воцарилась мёртвая тишина. Он медленно, очень медленно повернул голову обратно. И в этот миг она увидела это — в глубине его чёрных глаз, прежде чем их вновь заполнила ледяная пустота, на долю секунды вспыхнула чистейшая, неконтролируемая злость. Ярость оскорблённого божества. Но он подавил её мгновенно. Его лицо стало маской холодного, безразличного спокойствия.       — Предсказуемо, — произнёс он ровным голосом, но в его интонации теперь вибрировала стальная нить угрозы. — И смертельно глупо.       — Ты не смел! Ты обещал! — выкрикнула Радамира, её голос срывался на визг. Слёзы текли по её лицу ручьями, смешиваясь с краской стыда и бессилия. Она снова замахнулась, чтобы ударить его.       Но на этот раз её рука даже не начала движение вниз.       Его собственная рука метнулась вперёд с молниеносной, змеиной скоростью. Он не просто поймал её запястье — он сжал его с такой силой, что хрустнули кости. Острая, пронзительная боль заставила её вскрикнуть. Она попыталась вырваться, но его хватка была подобна стальным тискам.       — Дважды? — его голос прозвучал тихо, но в нём уже не было и тени насмешки. Только лёд и сталь. — Ты ничего не поняла, раз так отчаянно пытаешься найти новую порцию боли.       — Слабость — твоя прерогатива, — прошипела Радамира, её голос дрожал от бессильной ярости. — Как бы ты ни был силён магически, ты слаб. В тебе остался тот самый мальчик из приюта, ведомый своими амбициями. Ты не изменился. Вся твоя жизнь построена на ненависти… ты боишься предательства больше смерти, ведь смерть ты поборол, а это — никогда!       Он дёрнул её за руку, с силой притянув к себе. Его свободная рука вцепилась в волосы у затылка, резко запрокинув её голову. Она ахнула от боли и неожиданности.       — Я был с тобой добр, — его лицо было так близко, что она чувствовала холодное дыхание на своей коже. — Но раз ты понимаешь только язык боли, я предоставлю тебе понимание на нём.       Его губы обрушились на неё с жестокостью, не имеющей ничего общего со страстью. Это было наказание. Утверждение власти. Он впивался в её губы так, что его зубы рвали нежную кожу. Она почувствовала солоноватый вкус собственной крови. Радамира сопротивлялась, толкала его в грудь, но он был несокрушим.       Затем его рука, державшая её за волосы, резко дёрнула голову ещё дальше назад, обнажая шею. Его губы соскользнули с её губ, и он впился зубами в чувствительную кожу у ключицы, прямо поверх уже налившегося синяка — не любовный укус, а жестокая, унизительная метка. Она закричала от боли.       Но он не остановился. Его пальцы, всё ещё сжимавшие её запястье, сместились выше, к локтевому сгибу, и сдавили его с такой силой, что она почувствовала, как немеет вся рука. Одновременно с этим он отпустил её волосы и рванул воротник рубашки. Раздался резкий звук рвущейся ткани — он разорвал рубашку у плеча, обнажив кожу. Холодный воздух обжёг её, но на место стужи быстро вернулось жжение от укуса. Он облегчил себе доступ, прокусывая её кожу до крови.       — Стоны или крики заводят меня одинаково, — прошипел он ей в ухо, его губы скользнули по обнажённому плечу, оставляя новые жгучие метки. — Но это не страсть. Клеймо. Напоминание. Ты думала остаться безнаказанной? Ошибка. Я не твой ровесник и не твой бестолковый брат. Я — твой суд и твоя кара.       Он резко оттолкнул её от себя. Радамира едва удержалась на ногах, пошатнувшись. Она стояла перед ним, вся дрожа: рубашка порвана, из разбитых губ текла кровь. Дышала она прерывисто, всхлипывая, а в глазах плескалась дикая смесь ярости, боли и унижения. Мозг лихорадочно выискивал пути отхода, но цельные мысли, как назло, не могли собраться под давлением адреналина.       На его губах и подбородке алела её кровь. Его взгляд, тяжёлый и пронизывающий, изучал её — не как человека, а как объект, вышедший из-под контроля.       — Подойди к столу и обопрись на него руками, — нарочито спокойно произнёс он таким тоном, каким разговаривал с нерадивыми учениками на лекциях.       Рада не двинулась с места, инстинктивно обхватив себя за плечи.       Скучающе выгнув бровь, Том вновь подошёл к ней, схватил за шею и откинул вперёд, заставив приземлиться животом на стол. Пергаменты и свитки полетели на пол. Радамира попыталась развернуться, но была придавлена уже не рукой, а магией, что не давала сдвинуться с места, давя на поясницу тяжёлым невидимым камнем.       — Пусти! — закричала она, в судорожных попытках освободиться. Рада опиралась вытянутыми руками на стол, но никак не могла сдвинуть корпус ни на миллиметр. — Я всё поняла! Выпусти меня!       — Насколько я был к тебе лоялен, что даже сейчас мне тебя жаль. Совсем немного.       Она извернулась — и в момент похолодела, оставляя попытки выбраться из магического захвата. Не сводя с неё глаз, он провёл руками по своему ремню. Металлическая пряжка с тихим щелчком расстегнулась. Том неторопливо, с ледяным спокойствием, вытянул ремень из шлёвок брюк. Кожаный ремень с тяжёлой серебряной бляхой свисал у него в руке, и Радамира не понимала, чего боялась больше: того, что он так и останется висеть, или того, что сейчас начнётся.       Ужас сковал всё тело. Неужели он?.. Радамира никогда прежде не оказывалась в такой ситуации.       — Зачем тебе дети, если ты ведёшь себя как капризный ребёнок? Боль, причинённая твоим братом, не значила ничего, кроме его нетерпимости и беспросветной глупости. Я не наказываю тебя за плохую оценку, я отучаю тебя от вашей семейной глупости.       Когда она, застыв от ужаса, не двинулась с места, его рука с молниеносной быстротой вцепилась ей в затылок и с силой пригнула к столешнице. Щекой она прижалась к холодному, полированному дереву.       — И этот урок ты запомнишь.       Первый удар ремня обрушился на неё. Резкая, жгучая боль, к которой не было готово её тело, заставила её взвыть. Плотная шерсть юбки и нижнее бельё почти не смягчили удар. Второй удар лёг чуть ниже, и она закричала снова, пытаясь вырваться, но его хватка на затылке была железной.       Бесцеремонно задрав её юбку свободной рукой, он остановился, переложив бляху от ремня на самый конец.       Стыд и ярость охватили её с новой силой. Удар ремня по обнажённой коже почувствовался острее, заставив её вскрикнуть. Но он бил не в ярости. Удары были методичными, ритмичными. Он наблюдал, как её тело вздрагивает, как кожа краснеет и покрывается багровыми полосами.       Она стиснула зубы, пытаясь не издавать звуков, но сдавленные рыдания всё равно вырывались наружу. Она ненавидела его. Но больше всего она ненавидела себя за то, что оказалась в этом унижении снова. Разница была лишь в том, что Мирослав мучил её за свои неурядицы, а Том делал это будто бы… заслуженно. Радамира и без напоминаний понимала, что перешла границу. Она переходила её так много раз, и каждый раз он прощал ей несдержанность.       Раскрыв рот в немом крике, она выгнулась, когда очередной удар попал ровно в место предыдущего. Рада больше не оборачивалась, зажмурившись, опустила голову, опираясь на локти, и выносила эту пытку, как выносила все пытки до этого — молча, в ожидании конца.       Она почувствовала, как его пальцы, холодные и лёгкие, коснулись её исполосованной, горячей кожи. Он медленно провёл ладонью по её ягодицам, по всем вздувшимся полосам. Это был не жест утешения. Это было любование, которое она, стиснув зубы, выносила с ещё большей болью. Холодное, отстранённое изучение результатов своей работы. Как скульптор проводит рукой по изваянию, проверяя гладкость мрамора.       — Вот теперь ты молчишь, — прозвучал над ней его спокойный голос. — Как и положено.       Затем она почувствовала лёгкое жжение там, где прошла его рука. Не боль, а странное, сковывающее ощущение. Он не просто гладил её. Он… запечатал раны. Заколдовал их, чтобы они не могли быть исцелены обычными способами. Чтобы она носила его метку — не синяк, который сойдёт, а память о боли, которую нельзя стереть. Чтобы каждый раз, садясь или ложась, она вспоминала этот вечер и свой рот, который не закрылся вовремя.       — Встань. И убирайся, — сказал он с той же ледяной окончательностью.       Она не двинулась с места сразу. Глубокий, прерывистый вздох вырвался из её груди. Затем, с тихим стоном, она оттолкнулась от стола, медленно и с невероятным усилием сползая на пол. Ноги подкосились, и она рухнула на колени, судорожно хватая ртом воздух. Её руки вцепились в край его мантии, валявшейся на стуле, чтобы не упасть лицом в пол.       Он наблюдал за этим молча, с тем же холодным интересом.       Радамира подняла голову. Её лицо было залито слезами, волосы прилипли ко лбу и щекам. Но зелёные глаза, глядящие на него снизу вверх, горели не покорностью, а холодным, ясным пламенем. В них не было страха. Было некое понимание.       — Ты не только показал свою жестокость, ты дал мне нечто большее, — выдохнула она хрипло, её голос был сломан. Мужчина с непониманием выгнул бровь. — Я много раз спрашивала про плату. Плата за знания, за помощь… вот она. Тебе не нужен партнёр, тебе нужен раб, который не будет говорить лишнее.       Он слегка склонил голову, давая ей продолжить. Её спокойствие после такой экзекуции было интереснее любой истерики. Рада же поднялась на ноги, бёдра горели огнём, но она и не пыталась сдержать гримасу боли.       — Ты готов пойти на многое, чтобы указать мне моё место, — она тряхнула головой, отчего разорванная рубашка сползла с плеча, открывая кровоточащий вензель от зубов. — Ты не хотел моей ненависти, иначе бы просто изнасиловал или оставил на полу до утра. У меня есть, пусть даже крошечный, совершенно ничего не значащий, но он у меня есть — контроль над тобой. Ты показал мне это и сам стёр последнюю грань. Можешь мнить себя богом рода людского, набирать последователей и устраивать войны — это не моё дело. Я не последую за тобой, но и дорогу не перейду. Я не ребёнок, Марволо. Я лучшая ученица Колдовстворца. И если я позволила тебе это сделать единожды, не рассчитывай, что указал мне место — ты стёр грань, впредь я буду отвечать подобно тебе.       Радамира искала слабость и нашла её. Не мальчика из приюта — он и правда сгорел. Она нашла дыру в его броне. Скуку. Тома Реддла окружали идиоты, подхалимы и рабы. Они боятся, предают, лебезят. А она ударила его по лицу. Попыталась бросить непростительное. Радамира кричала правду в лицо, от которой его последователи шарахаются в стороны. И он… он не потерял самообладание, не попытался приковать её к стене кандалами и оставить без воды и еды на несколько дней. Убить он не мог, но мог сделать вещи гораздо хуже. Казалось, что в его силах было и вломиться в её разум, навсегда лишая благоразумия, оставляя пустую оболочку безумца. В отличие от неё, он смог найти тот самый «мелкий шрифт» в Непреложном Обете и с довольством им пользовался. Том наказывал. Как строгий учитель нерадивую, но многообещающую ученицу. Радамира по праву видела в себе вызов, который он так прикрывал нелестными речевыми изворотами. Единственную грань, которую ещё можно точить. И она была готова бросить ему этот вызов — не открытый, а предупреждающий. Велес никогда не учил открытой бойне.       Том слушал, не двигаясь. Его лицо оставалось маской холодного спокойствия.       Он медленно закрыл расстояние между ними. Его пальцы, холодные и твёрдые, обхватили её подбородок, заставив смотреть вверх. Боль от его хватки пронзила её, но Рада не отвела взгляда.       — Контроль? — он произнёс слово тихо, растягивая его, словно пробуя на вкус. Его губы тронула едва заметная, лишённая всякой теплоты улыбка. — Ты видишь контроль в том, что я позволил тебе излить свою детскую ярость? В том, что ты, истекая кровью и стоя на коленях, осмеливаешься строить теории? Твоя попытка «отвечать подобно мне» — это жалкое подражание щенка, рычащего на волка. Но… — он сделал паузу, и в его глазах вспыхнул тот самый огонь, который заставлял её одновременно восхищаться и трепетать, — но в этом рычании есть потенциал.       Рада всего на секунду отвела взгляд, не чувствуя больше в своих мыслях чужого отголоска. Её губы растянулись в неожиданной усмешке, как если бы он сказал что-то бессмысленное. Воспоминания пережитого ада впивались в голову сильнее его пальцев, но он смог отвлечь от них. Смог затопить её боль злостью. Впервые за эти недели Радамира не чувствовала себя пустой оболочкой с хорошими отметками, она видела себя — чемпионку Турнира, лучшую ученицу Колдовстворца, ученицу Велеса, лидера комитета. Её достижения были выкованы трудом, и они начинали приводить её в чувства.       Это она летом увела пластинку прямо под его носом с аукциона. Она привязала великого Тёмного лорда к стулу и заставила принять клятву Непреложного Обета. Крестраж, его собственный отголосок души, был искренне заинтересован в ней. И именно в ней терял контроль его создатель. Поучительный, холодный тон имел действие поначалу, но теперь в нём слышалась не ложь, а замаскированная правда.       — Ты не можешь не видеть потенциал, — её голос, всё ещё хриплый, обрёл новую, стальную твёрдость. Она не стала вырывать подбородок из его хватки. Вместо этого её собственная рука поднялась и легла поверх его пальцев, не пытаясь оторвать их, а просто фиксируя этот жест. Её прикосновение было холодным, как и его. — Возможно, я понимаю яснее язык боли, но ты, как оказалось, понимаешь только язык силы. И сегодня я говорила на нём. Не магией — ты забаррикадировался от неё. Не физической силой — ты сломал её в два движения. Я говорила на языке правды. И ты ответил. Не игнорированием, не смертельным заклятием, а… уроком. Потому что бессмысленное мясо не учат. Ученицу — да. Ты вложил в этот «урок» столько страсти, сколько не тратил на все наши предыдущие беседы вместе взятые. Вот он, твой контроль. Он требует от тебя участия. А значит, ты уже не всесилен. Ты… вовлечён.       Он резко отпустил её подбородок. В воздухе повисла тишина, более громкая, чем любые крики. Том отошёл на шаг, его взгляд скользнул по её разорванной одежде, по синякам, по следам крови на её губах и на своём подбородке. Он медленно, почти ритуально, провёл пальцем по своей коже, стирая каплю крови.       — Убирайся, — повторил он, но теперь в его голосе не было ледяного отторжения. Был приказ, но приказ, отданный равному — пусть и временно, пусть и в рамках этой странной игры. — Приведи себя в порядок. Надеюсь, потеря сознания дала тебе выспаться, потому что я не потерплю опоздания на свой урок, — он небрежно поднял взгляд на настенные часы, возвращая внимание на девушку, когда убедился во времени. — Два часа до завтрака. Не советую пропускать приёмы пищи. Особенно вам, Радамира.       Радамира медленно, преодолевая острое жжение в бёдрах, выпрямилась во весь рост. Она не склонила головы. Она посмотрела на него с тем же вызовом.       — О, непременно, профессор Реддл, — отрезала она и, развернувшись, пошла к двери, стараясь, чтобы её походка не выдавала агонии. Каждый шаг отзывался огненной болью, но она шла, чувствуя его взгляд на спине. И впервые за долгое время она чувствовала не безысходность, а вкус следующего хода.       Силуэт Радамиры пропал из виду, Том внимательно наблюдал за посторонним шумом, удостоверяясь, что девушка действительно вышла.       Рада же настолько быстро, насколько могла, преодолевала расстояние до Выручай-комнаты. Она была ближе от башни преподавателей, чем гостиная, да и появляться в таком виде она бы не рискнула. Возможно, могла бы перед Вандой, нелепо отмазавшись неудачным падением, но Вероника растреплет всей школе, в каком неподобающем виде расхаживает лидер комитета после отбоя.       А вид и правда наталкивал на массу вопросов.       Зеркало отражало жуткую картину. Радамира, стоя перед ним, холодно оценивала ущерб. Разбитая губа. Синеватый след от его пальцев на запястье. Алый, кровоточащий вензель укуса на ключице, повторяющий контуры уже бывшего синяка. Похожие синяки были разбросаны по всей шее и плавно спускались к груди. Рада затаила дыхание, легко касаясь тех, которые были оставлены не под действием урока. Как он мог быть одновременно таким и… — Рада невольно коснулась тёмной запекшейся крови возле плеча, — и таким? Главное — та самая «память» под порванной юбкой, жгучая и сковывающая, которую нельзя было исцелить.       Слеза скатилась по щеке, падая на холодные, тёмные полы Выручай-комнаты.       Она повернулась от зеркала. Магия была бесполезна для многих ран, но не для внешности. Несколько точных движений палочкой — и разорванная ткань рубашки сшилась, скрыв некоторые следы борьбы. Другое заклинание убрало с лица следы слёз, придав коже матовость, а взгляду — жёсткий, собранный блеск. Пухлые от укусов губы скрыть ничем было нельзя, кроме как чарами красоты, но накладывать их — значит громко объявить о своих проблемах. Этими чарами редко баловались даже младшие классы, смеясь на Медном бульваре над ученицами школы имени Первобога. Неприятие своей внешности — повод для смеха, а их использование, чтобы замести следы, — прямая дорога к вопросам. Рада закопалась в сумке с вещами, давно оставленной здесь, выуживая бордовую помаду. Синяки удалось скрыть маскировочными чарами. Полезное заклятие, если не забывать его обновлять хотя бы раз в час.       Подумав, она всё же решила переодеться в белую рубашку с серым воротником, а сверху надела белый пиджак. Большое количество белого она перестала носить, и, рассматривая себя в зеркале, совсем не понимала почему. Цвет, по её мнению, отражал чистоту и элегантность. Надеть бы брюки, но даже мысль о твёрдой ткани ввела Радамиру в ужас. Мягкая юбка чуть ниже колен была тонкой, летней, но шерсть она бы не решилась надеть. Бёдра залечить невозможно, как бы она ни пыталась. Первые дни будут самыми сложными. Том запечатал раны, обрекая их залечиваться самостоятельно.       Завязав на макушке высокий хвост, Рада тряхнула головой, проверяя готовность к завтраку; она трогала лицо пальцами и поправляла воротник, из-под которого могли выползти укусы. ***       — А ты ранняя пташка, — усмехнулся Раймонд и, словно не увидев Станислава, сел, толкая его локтем, отчего парень чуть не пролил на стол чай.       — Да, но за тобой я не замечала такой особенности, — хмыкнула Радамира, стараясь в правильных пропорциях добавить молоко к свежесваренному кофе. Хогвартс отличался на редкость горьким кофе. — Наверняка всю ночь зубрил, вот и поспать не удалось?       Раймонд с демонстративной наигранностью засмеялся, вызывая у Радамиры улыбку, а у Станислава новую порцию раздражения.       — Вообще-то я гулял с прелестной дамой… хорошо тебе знакомой, — подмигнул он, замечая, как за те минуты, что он сел к ним, Станислав впервые заинтересовался. — Но она настояла на возвращении перед отбоем, поэтому пришлось всю ночь думать о ней в одиночестве.       — Кэйли? — спросила Рада, потянувшись за печеньем, но тут же скривилась и медленно села обратно, решая обойтись без далеко стоящих десертов.       Заметив её движения, Стас протянул ей тарелку, на что Рада ответила благодарным взглядом. Раймонд же довольно прищурился и качнул головой.       — Не скажу. Сюрприз.       Рада цокнула, но настаивать не стала. Она-то думала, Нотт в любовных делах робкий и нерешительный, раз так долго не мог подойти к Кэйли. Оказалось же, Раймонд таких слов не знает, он давно подошёл, давно получил скомканное согласие на несколько прогулок и давно переключился на другую, вторую, третью… Радамиру это не касалось. Раймонд с ней мог пошутить флиртом, но всерьёз это не воспринималось ни ей, ни им.       — Доброе утро, профессор, — с тем же довольным голосом протянул Раймонд, слегка отклоняясь спиной назад.       Станислав что-то неразборчиво промычал, никак не желая даже из вежливости желать профессору «доброго утра».       Подняв голову, Рада не заметила, как задержала дыхание от пронзительного взгляда синих глаз, с которым всего несколько часов назад попрощалась.       — Доброе утро, профессор Реддл, — напряжённее, чем хотелось бы, произнесла она.       Окинув взглядом учеников, профессор кивнул:       — Доброе утро.       Он совершенно не походил на того, кто всю ночь измывался над ученицей; страстно её зацеловывая и выпоров, выставив за дверь. Удивительно. Радамира была уверена, она и вполовину не пришла в себя, тогда как он был свеж и поразительно собран. Профессор Реддл прошёл за преподавательский стол, так же учтиво поздоровавшись с профессором Дамблдором и профессором Бири. Рада перевела взгляд лишь тогда, когда перед взором прошла Виктория и села за их стол, отрывая её от мыслей.       — А чего молчит наш многоуважаемый комитет? — выгнула она бровь, смотря поочерёдно то на Радамиру, то на Станислава. Но, заметив полное недоумение на их лицах, закатила глаза. — Я встретила по дороге Бартенева, сказал быть всем в три часа в его кабинете.       Радамира переглянулась со Станиславом, убеждаясь, что он тоже ничего такого не слышал.       — Ты не путаешь… — начал Стас, но был прерван, когда Виктория махнула рукой в раздражении. Порой по утрам она была несносна.       — …Да, точно. На самом деле это был… его портрет, который материализовался в паре от моей утренней чашки. «Три часа, не опоздать!» — и исчез. Ну, знаешь, классическое гостеприимство по-хогвартски. А я-то думала, мы в Колдовстворце с его прямотой избалованы. Видимо, я просто глупая и не ценю местный колорит.       Станислав мрачно буркнул ей что-то в ответ, не отрываясь от омлета. Радамира отставила чашку, хмурясь. Возможно, она бы услышала эти новости раньше, не проведи она всю ночь в роли жертвы садиста-профессора с маниакальной жаждой власти.       — Надо найти кого-то из Семаргла и Хорса до первого урока, — оглядываясь, протянула Радамира.       — Ага, только половина из нас на завтраки не ходит, — хмыкнула Виктория, прищуриваясь, чтобы разглядеть в вошедших студентах одноклассников. — А нам опаздывать совсем нельзя.       Рада кивнула, соглашаясь с Викторией. Первый урок на сегодня по Защите от Тёмных Искусств был сдвоен у Сварога с Велесом. Хорс довольствовался Древними Рунами с Когтевраном, а Семаргл — Магловедением с гриффиндорцами.       Удалось дождаться Николая и Петра, которым Радамира быстро передала информацию, успевая дойти до класса за несколько минут до звонка. Но едва она вошла в класс, как услышала возмущённый голос Градимира:       — Зачем всех собирать? Что, успеваемость обсудить или каникулы?       — Да, — усмехнулась Ванда, откидываясь на спинку стула, — может, он хочет, чтобы мы на каникулы в школе остались, экзамены как никак… — Ванда наклонилась над столом, с насмешкой взяв перо и стукнув им по дереву. — Учиться, учиться и ещё раз учиться.       — Вот ещё, — фыркнул Град, закатывая глаза, всё ещё стоя возле своей парты, опираясь на край бедрами. — Турнир мы почти проиграли, толку нам отсиживаться в этой захудалой школе до конца года? Древние руны я изучал ещё в четвертом классе, а прорицания и нумерология мне даром не сдались.       Тишина ненадолго воцарилась в классе, давая осмыслить сказанное Градимиром. Радамира же прошла к свободной парте, размещая свои вещи, но пока не опускаясь на стул. Она оставалась стоять, методично изучая пергаменты предыдущего урока.       — С чего бы проиграли? — нахмурился Станислав, сидящий позади Рады. — У Хогвартса двадцать баллов, у нас пятнадцать, у Ильверморни тоже пятнадцать. Мы идём почти вровень. Третье испытание в мае…       Градимир окинул Радамиру, которая продолжала безэмоционально листать учебник, проницательным взглядом. В его глазах был невысказанный упрёк, когда он мотнул головой, тяжело вздыхая.       Рада поёжилась. Никто не обвинял её в открытую, но некое напряжение она не могла не чувствовать после второго испытания. Страшно было подумать, какие сплетни ходили по Колдовстворцу в их отсутствие. Сперва статьи, затем проигрыш. Наработанная репутация рушилась, но она словно отошла на второй план. Всё это не важно. Если Ванда сейчас громко начнёт осуждать её за паршивое «удовлетворительно» на зельеварение, она и бровью не поведёт. Ванда, дочь главы управления, и ей, разве что, оценки в коридорах не выставляют за выбор одежды. Не ей судить, как и не Граду, который тратит все силы на зубрёжку, не понимая ни на сикль, что учит. Он бы на первом испытании дальше палатки не прошёл бы, упал в обморок и там бы провалялся, пока его не сожрал бы Нунду. Радамира не искала понимания и не считала себя виноватой в случившемся. Она приходила в себя, и никто, ни Надежда, ни тем более Градимир, не лишит её еле удерживаемого равновесия. Она не позволит.       Профессор Реддл вошёл в класс со звоном колокола, заставляя студентов рассесться по местам. Скрипя зубами, села и Радамира, невольно жмурясь от пронзившей её боли. Она старалась лишний раз не шевелиться, не дышать, да и вообще не моргать. Синяк на запястье становился заметнее, поэтому, когда девушка взяла перо, одновременно обновила маскировочные чары, поправив воротник рубашки.       — …К теории по щитовым чарам я предлагаю применить небольшую практику, — продолжал вести урок профессор, выходя из-за стола и останавливаясь перед учениками, оторвавшимися от конспектирования. — Я разобью вас на пары, и вы отработаете материал в дуэли. Тот, кто бездумно нападает, никогда не одержит победу. Настоящая сила — в умении задействовать все навыки. Защита, уклонение, нападение и личные уловки. Я не буду делить вас на того, кто будет бить, и того, кто будет демонстрировать защиту. Роли распределятся сами собой, а какая роль ваша — выбираете вы. Рикошет может усилить действие заклятия, а может поглотить его, каким путём побеждать — выбираете тоже вы. За победу с использованием теории я начислю баллы, за проигрыш, — он развёл руки, — вы ничего не потеряете. Но если проигрыш для вас — незначительная воля судьбы, советую сразу сдаться.       Профессор направился к помосту, а Рада, превозмогая боль, поднялась со стула. На лбу выступила испарина, руки затряслись, а взгляд её прожигал спину профессора, с надеждой ожидая, что это шутка. Она стояла неровно, сражаться в таком состоянии… Стараясь сдержать походку ровной, Рада проследовала к помосту, где профессор уже возводил стены барьера.       Через несколько секунд он остановился и развернулся, долгим, оценивающим взглядом скользя по ученикам, выискивая самые неудобные пары, за которыми будет интересно наблюдать.       — Всеволод и Виктория, проследуйте на помост, — профессор определился с первой парой, и, судя по вздёрнутым бровям Всеволода, не ошибся.       Рада обхватила себя за плечи, подходя ближе. Всеволод с Викторией не конфликтовали, однако их нетерпение друг к другу неприкрыто читалось. Виктория была громкой, вспыльчивой, порой невыносимой в своей язвительности. Всеволод же всегда был сдержан — тот самый ученик на последней парте, который всё понимает, но никогда сам не выйдет к доске, хотя знает материал лучше тех, кто орёт во всю глотку правильные ответы. Разные миры.       Виктория удобнее перехватила палочку, принимая боевую стойку сразу после пожатия рук. Нельзя было не заметить, как ей льстило внимание профессора. Он всегда выбирал её одной из первых на практических занятиях, а нередко вставал с ней в пару, чтобы продемонстрировать сложные заклятия. Но на Викторию это действовало не смущением и робостью. Нет. Она становилась будто сильнее. Из урока в урок показывала высокие результаты, заслуженно держа место лучшей дуэлянтки на своём курсе, даже с палочкой.       — Легилименс!       Из палочки Всеволода луч ударил прямиком в защитный барьер Виктории, усилился отражением и рикошетом вонзился в грудь самого Всеволода в тот миг, когда тот опустил вытянутую с палочкой руку.       В наступившей тишине было слышно, как Градимир переминается с ноги на ногу, а Ванда шепчется с Анной. Радамира затаила дыхание, разглядывая в глазах Всеволода безмятежное блаженство.       — Всеволод под вашим контролем, Виктория, — заметив озадаченность, пояснил профессор. Виктория была слаба в ментальной магии, оттого её растерянность была ясна. Людей она только била, а не управляла ими.       Тряхнув рыжими волосами, Виктория опустила палочку, делая шаг к сопернику.       — Признай своё поражение, — воодушевлённо выдохнула она, внимательно следя за его реакцией.       Всеволод отбросил палочку и поднял обе руки в воздух.       — Я проиграл.       — Прелестно, — профессор равнодушно снял чары с Всеволода. — Десять баллов Колдовстворцу. Виктория, у вас сегодня «превосходно». Всеволод… — взгляд профессора скользнул по парню, что стоял белее мела, сжимая от досады кулаки. Всеволод, уже отходивший к своему месту, остановился на второй ступеньке помоста. — Останетесь после урока. Следующие — мисс Костина и мисс Аверина.       Ванда и Дана молча переглянулись и шагнули за барьер. Рукопожатие было неохотным, формальным. Они разошлись по разные стороны, и между ними повисло знакомое напряжение. Они не были подругами, редко замечая друг друга даже здесь. Впрочем, Ванду не заметить было сложно — она всегда в центре, всегда на виду. Дана же предпочитала оставаться в тени, тихой наблюдательницей.       Профессор Реддл наблюдал с холодным равнодушием, озвучив их фамилии с одинаковой отстранённостью. Тех, кого он называл по именам, профессор выделял среди остальных, и они действительно были лучшими. Любимчиков у него не было, но проявившие себя заслуживали большего, чем сухое произношение фамилий, ставившее в один ряд с серой массой.       — Начинайте.       Ванда не заставила себя ждать. Она атаковала сразу, яростно и без раздумий. «Ступефай!», «Экспеллиармус!», «Флиппендо!» — заклятия сыпались одно за другим, яркие вспышки света рвались к Дане. Та отбивалась, её щиты вспыхивали уверенно, но были сугубо оборонительными. В каждом движении Даны читалась сила, но не было духа, той самой агрессивной искры, что горела в Ванде. Она не контратаковала, лишь парировала, отступая под напором.       Исход был предрешён. Ванда, почувствовав слабину, изменила тактику. Вместо очередного прямолинейного заклятия она послала в пол перед Даной заклятие слизи. Та отпрыгнула, но на мгновение потеряла равновесие. Этого мгновения хватило.       — Депульсо! — крикнула Ванда, и импульс воздуха ударил Дану в грудь, отбросив её к краю барьера. Та взвыла от боли и выпустила палочку из ослабевших пальцев.       Поединок закончился так же быстро, как и начался.       — Победа мисс Авериной, — равнодушно констатировал Реддл, даже не удостоив Дану взглядом. — Пять баллов Колдовстворцу за эффективность. Следующие — мистер Миронов и мистер Добрич.       Станислав и Градимир вышли на помост с лицами, на которых читалась готовая вспыхнуть ссора. Их вражда была тихой, подспудной, но оттого не менее ядовитой. Размолвки на пустом месте, накопленное раздражение — всё это вылилось в тот момент, когда они пожали друг другу руки с таким видом, будто брались за что-то гадкое.       Дуэль началась с обоюдной атаки. Станислав, объективно более сильный волшебник, сразу взял инициативу. Его заклятия были точными и мощными. Градимир отбивался, но было видно, что ему тяжело, он пятился, его щиты трещали под напором.       Казалось, всё очевидно. Градимир не был силён в прямой конфронтации. Отбив очередной удар, он не стал посылать ответное заклятие в Станислава. Вместо этого его палочка метнула искру в люстру, висевшую над самой головой Миронова. Зачарованные свечи не загорелись, но сама люстра от удара закачалась, осыпая Станислава дождём пыли и мелких осколков хрусталя.       Станислав инстинктивно отпрянул, заслонился рукой. Это была доля секунды, но Градимир использовал её сполна.       — Деминус! — выкрикнул он, и из его палочки вырвались чёрные, дымчатые щупальца, которые не пошли на Станислава, а обвили его палочку, вырывая её из руки. Не самое элегантное, но эффективное заклятие, которое они проходили в прошлом месяце.       Палочка Станислава с грохотом упала на пол. Он стоял в ошеломлении, весь в пыли, с лицом, побагровевшим от ярости и унижения.       В классе на секунду повисла тишина, а затем раздался сдержанный смешок. Победа не силой, но хитростью.       Профессор Реддл медленно хлопнул в ладоши — один раз, сухо.       — Любопытно, — произнёс он, и его губы тронула едва заметная усмешка. — Десять баллов мистеру Добрич за нестандартное применение теории. Сила — не всегда залог победы. Следующая пара…       Он окинул взглядом класс, скользнув по Радамире, и она невольно сжала палочку, чувствуя, как под его взглядом боль в бёдрах вспыхивает с новой силой. Она не хотела выходить. Не сейчас.       Оглянувшись, Рада терпеливо ждала его решения. Все ученики прошли дуэли, она оставалась одна. Профессор редко составлял пары ученикам, в основном для демонстрации или по уверенной просьбе.       Ванда неожиданно сделала несколько шагов вперёд, вставая перед ним.       — Профессор, — звонко сказала она. Её глаза блестели азартом. — Я хочу вызвать на дуэль Радамиру. Мы когда-то уже были в паре. Хочу вернуть должок.       Радамира почувствовала, как кровь отливает от лица. Нет. Только не это. Не сейчас, когда каждое движение даётся с трудом. Её взгляд невольно упал на люстру, прикидывая возможность использовать приём Градимира.       Реддл повернул голову, его тёмные глаза остановились на Ванде, а затем медленно, неспеша, перешли на Раду. Он видел её бледность, мелкую дрожь в руках, скрываемую за спиной. Видел её немой протест.       — Что ж, — произнёс он мягко, и в этой мягкости было что-то садистское. — Вполне разумное предложение. Радамира и мисс Аверина. На помост.       Приказ прозвучал как приговор. Радамира заставила себя сделать шаг, потом другой. Каждый шаг отзывался жгучей болью, заставляя её стиснуть зубы. Она поднялась, чувствуя, как подкашиваются ноги. Ванда уже ждала её с уверенной ухмылкой. Она была свежа, полна сил и жаждала победы.       Пожатие руки было коротким и холодным. Сегодня насмешек не было, как при первой дуэли, с каждым днём от дружеского в их отношениях оставалось всё меньше. Рада заняла стойку, стараясь перенести вес так, чтобы уменьшить давление на воспалённую кожу. Её ладони были влажными от пота.       — Начинайте.       Ванда атаковала первой. Куда с большей агрессией и яростью, чем в дуэли с Даной. Заклятия сыпались градом. Радамира не пыталась контратаковать. Все её силы уходили на защиту. Она двигалась, её тело кричало от боли, щиты вспыхивали один за другим, поглощая удары. Она отступала, но не сдавалась. Стук собственного сердца оглушал её, в висках стучало.       Куда проще было сдаться. Рада так и сделала бы, будь на месте Ванды — Дана, Стас, Градимир… да кто угодно. Но сдаться ей… Ванда брала напором, казалось, ей абсолютно безразлично, какие заклятия она использует, главное — ударить. Владение палочкой Ванда освоила не до конца, и это была основная причина, почему Радамира всё ещё стояла на ногах, слабо отражая удары.       Очередное заклятие отталкивания почти сбило девушку с ног. Рада теряла концентрацию, удерживая щит, начинавший трескаться. Она украдкой взглянула на профессора.       Он стоял неподвижно, скрестив руки на груди. Его лицо было каменной маской, но в глубине тёмных глаз виднелись глубокая степень задумчивости и анализа. Он не просто наблюдал. Он ждал. Ждал, когда её силы иссякнут, когда боль станет невыносимой, когда она, наконец, сломается и упадёт к ногам своей бывшей подруги, проигравшая и униженная на глазах у всего класса. Он хотел этого. Он добивался этого своим «уроком», своей жестокостью. Он хотел видеть её сломленной.       Изначально она не должна была вставать с Вандой, но Рада не верила в его благосклонность. Всё было продумано. Дана — слабый противник в дуэли, а Ванда слишком жаждет театральности и драмы. Возможно, профессор и сам встал бы с ней, и тогда было бы не так позорно сдаться. Однако здесь играл простой факт — он мог наносить слабые удары, но профессор знал точно, куда бить. Рада не сомневалась, что этот вариант принёс бы ей куда больше боли.       И эта мысль, эта леденящая уверенность, стала её раздражать.       Внутри что-то перевернулось. Ярость, которую она пыталась подавить, затопила её с новой силой. Но это была не слепая, истеричная ярость, как ночью. Рада кристально видела его твёрдую уверенность в её проигрыше.       Собрав свои силы, Рада выпрямилась, стараясь отрешиться от боли.       Точечное заклятие Ванды разбило наконец щит.       И вместо очередного щита палочка Радамиры описала сложную траекторию.       — Легилименс! — её голос, хриплый от напряжения, прозвучал громко и чётко.       Серебристая струя ментальной энергии рванулась к Ванде. Та, не ожидавшая уже атаки, инстинктивно выбросила перед собой щит. Отражающий.       Радамира не стала уворачиваться или пытаться пробить защиту. Она сама, в тот же миг, возвела перед собой мощнейший щит.       Отражённое заклятие «Легилименс», усиленное магией Ванды, ударило в щит Радамиры. Сила столкновения была такая, что воздух на помосте задрожал, а барьер вокруг них затрещал. Энергия, не найдя выхода, снова рикошетом пошла обратно — к Ванде.       Глаза Ванды расширились от ужаса. Она снова, на автомате, выставила щит. И снова Радамира поступила так же.       Заклятие, пойманное в ловушку между двумя отражающими щитами, начало наращивать мощность с каждым рикошетом. Оно превратилось в ослепительный, гудящий шар чистой ментальной энергии, раскачивающийся между ними. Свист становился оглушительным, свет — слепящим. Это становилось опасно. Барьеры могли не выдержать.       Профессор Реддл напрягся. Его равнодушие испарилось. В его взгляде читался живой, острый интерес. Он видел не просто дуэль — он видел рождение новой тактики, рискованной в своём проявлении. Он вытащил палочку из кармана брюк, в любой момент готовясь прервать усилившееся до невозможных пределов заклятие.       Ванда, обезумев от страха, ставила щиты. Но её щиты уже трещали по швам. Радамира же, с лицом, залитым потом, но с горящими глазами, продолжала держать оборону. Она не добавляла силы, она лишь направляла энергию, контролируя хаос, который сама же и создала.       Каждая секунда промедления делала заклятие опаснее. В кого бы оно ни попало сейчас, последствия вряд ли сможет исправить мадам Лейн.       Профессор поднял палочку, пуская поглощающее заклятие в момент подлёта шара к Ванде. Яркая вспышка света, словно дополнительное топливо, засосала чары, и пожирающая бездна с силой ударила по щиту Ванды, раскалывая его. С каждым рикошетом оно становилось сильнее, и вскоре удерживать щит было бы попросту невозможно.       Радамира ни на что не обращала внимания, кроме комка света, летающего от неё к Ванде, поэтому, когда её щит треснул, она поняла, что второй возвести просто не успеет. Заклятие скользнуло прямиком к ней. Рада оцепенела, и тут же характерный хлопок бьющегося о щит заклятия позволил ей выдохнуть. Она повернула голову в сторону, видя, как профессор Реддл занял её позицию. Ванда была на пределе, и, не став дожидаться, когда брюнетка без сил рухнет на очередном отбитии, воздух вокруг него сгустился. Едва заметная белая пелена встала перед ним, и заклятие ударило точно в неё, отчего почти невидимое препятствие покачнулось. Вспышка света застряла в нём. Профессор закрыл глаза, касаясь рукой вспышки, контролируемо принимая удар на себя, успевая обезвредить для себя каждую порцию.       Тишина в классе была абсолютной.       Когда вспышка света почти погасла, он пошатнулся, найдя опору в плече рядом стоящей ученицы. Но долго опираться на неё не стал. Прошло несколько секунд, как профессор выпрямился, замечая неприкрытое восхищение в глазах студентов.       — По двадцать баллов каждой из вас за невероятную стойкость, — обводя взглядом девушек, произнёс профессор, скрывая трепещущую боль внутри грудной клетки проволокой равнодушия. Барьер поглотил всё, что смог, но осадок, который он контролируемо принял, был довольно велик. — Эта тактика имеет место быть, если вы уверены, что последующий рикошет сможете отразить.       Он спустился с помоста, движением палочки задвигая выдвинутую платформу обратно в деревянный пол.       — Приняв на себя такое количество магии за раз, шансы не быть расщеплёнными под выбросами минимальны, шансов устоять и обойтись лёгкими повреждениями почти нет. Усиленное заклятие легилименции лишило бы любую из вас рассудка, возможно, необратимо, — профессор внимательным взглядом прошёл по ученикам.       Виновницы остались за его спиной. Ванда пыталась отдышаться, осев на пол сразу, как сняла щит, а Радамира из последних сил стояла на ногах, опираясь на ближайшую парту. Её била крупная дрожь, а горло сдавливало невнятными позывами тошноты. Это было близко. Очень близко до полного краха. Состояние затмевало болевые ощущения, ведь всё тело ощущалось мягким, не способным даже руку поднять или сделать шаг.       Прозвеневший колокол не дёрнул студентов с места. Профессор Реддл закончил свою мысль об осторожности такой методики, а лучше о её полном исключении, и лишь тогда ученики засеменили к партам, собирая вещи, но никто покидать кабинет не спешил, оглядываясь на измученных девушек.       — Давай я отведу тебя в больничное крыло, — предложил Станислав, подходя к Радамире и попытавшись взять её за руку для опоры.       Но вразрез с его ожиданиями, Рада резко одёрнула руку. Его касание к синяку на запястье совсем не помогло. Её воротило от единой мысли, что придётся идти так далеко. Да и мадам Лейн наверняка погрузит их с Вандой в сон, чтобы они смогли отдохнуть. Маскировочные чары спадут за это время, и Рада не могла представить, какой скандал будет, когда её рассечённую кожу на ягодицах, укусы на плече и яркие синяки на шее заметит мадам Лейн.       — Обопритесь, Радамира, — сдержанный голос заставил её поднять голову.       Профессор протянул ей локоть, и Рада тут же схватилась за него. Вина хотя бы за четверть её состояния лежала на нём, но сложно было об этом судить, видя, как Ванду, совершенно до этого не покалеченную, поднимал с пола Градимир, а та дышала глубоко и часто с покрасневшими глазами, время от времени зажимая рот руками. И всё же профессор подошёл именно к ней, давая на несколько секунд раньше отступить, чем Ванде. Рада была ему в равной степени благодарна, как и винила его в произошедшем.       — Мистер Добрич, ведите её наверх, — кивнул Градимиру профессор, показывая взглядом на дверь в личный кабинет. Через секунду его взгляд вернулся к Станиславу, без какого-либо удивления видя открытую злость в свою сторону. — Девушки не дойдут до больничного крыла, приведите мадам Лейн, мистер Миронов.       Станислав стиснул зубы. Она оттолкнула его руку, едва он прикоснулся к ней, но принимать помощь от профессора не отказалась, более того, буквально повисла на нём, и то, как профессор придерживал её за спину, ему совсем не нравилось. В этом жесте ничего не было, что могло бы привлечь внимание остальных. Любое внимание, кроме жалости. Но в нём это вызывало злость и… ревность. Глубоко в мозгу он понимал, насколько это глупо, и не мог с собой бороться.       — Мне лучше остаться с Радой, — уверенно произнёс он. — Если что-то случится…       Профессор скептически выгнул бровь, оборачиваясь к парню всего на долю секунды, пока вёл ученицу вверх по лестнице, терпеливо останавливаясь.       — Я смогу о ней позаботиться, вам не о чём переживать. Чем быстрее вы приведёте мадам Лейн, тем скорее ваши одноклассницы поправятся.       Тяжело выдохнув, Стас кивнул, скривив губы на пути к двери. Он не хотел, чтобы Реддл о ней заботился, он не хотел, чтобы Реддл даже думал, чтобы о ней позаботиться. Виктория проследила, как Градимир помог Ванде подняться, и покинула класс вместе с Даной. Если Ванду и Раду могли освободить от магловедения, то их освобождать от урока никто не станет.       — У меня голова кружится, — выдохнула Радамира, утыкаясь в плечо профессора, застыв на ступеньке.       — Слишком большой выброс адреналина позволял тебе держать щит, теперь он спадает, и истощение уже не кажется таким безобидным, — окинув взглядом опустевший класс, профессор задержался на Всеволоде, терпеливо ждущем его. Он кивнул ему и с силой заставил Радамиру встать на ступеньку выше, затем ещё на одну и ещё, пока они не встали перед комнатой, дверь которой уже держал Градимир.       — Можете идти на следующий урок, передайте профессорам, что девушки сегодня будут отсутствовать.       Градимир кивнул.       Радамира резко сжала руку профессора, когда тот указал ей на стул. Она понимала: стоит её телу ощутить ту боль, что сопровождает её весь день, её точно вывернет наизнанку. Мотивы ученицы ему были понятны, но, на удивление, спорить он не стал, трансфигурировав стол в кушетку у стены, куда и положил Радамиру, легшую сразу на живот. Она облегчённо выдохнула, закрывая тяжёлые веки.       Ванда сидела в кресле, запрокинув назад голову и прерывисто дыша.       Преодолев расстояние до своего стола, профессор выдвинул один из ящиков, доставая две склянки бодрящего зелья.       — Постарайтесь выпить всё, — он протянул одну из них Ванде, которая, видя в этой склянке спасение, жадно приникла к горлышку.       Радамира же, казалось, своё спасение видеть хоть в чём-то перестала. Рада схватилась не за склянку, а за его запястье, удерживая руку. Ванда, как только выпила зелье, снова запрокинула голову и с закрытыми глазами полулежала в кресле, ничего вокруг себя не замечая. Профессор выгнул бровь с немым вопросом, но девушка сжала пальцы сильнее.       «Маскировочные спадут, если меня отправят в больничное крыло», — приглушённо прозвучало в его голове. Профессор Реддл не смог скрыть удивления. Радамира недооценивала свои силы, если могла в таком состоянии использовать ментальные техники.       Это была их общая проблема, однако разбираться с ней Реддл решил лишь в крайнем случае. Кому и суетиться, чтобы замести следы, так ей, а не ему. Иначе весь смысл наказания можно списать на нет. В этом плане Реддл почти доверял девушке, контролировал, несомненно, но позволял до своего вмешательства решить проблему лично.       «Так не позвольте им сойти».       Рада проскользнула пальцами по его ладони, взяв в руки склянку и наконец отпуская его. И с чего она решила обратиться к нему за помощью? Он уже помог. Помог так, что теперь любой шаг отзывался болью, помог так, что синяки сойдут минимум через неделю, а если кто увидит их, она обречена на репутацию, о которой слагают последнее время газеты. О, и как же он помог в практике, разрешая Ванде вызвать её на дуэль. Но Рада не могла не видеть и вторую сторону, такую, как: она могла смолчать, и никакого наказания не последовало бы, а возможно, всё закончилось бы куда приятнее. И здесь с Вандой Рада могла ведь использовать другое заклятие. «Депульсо», «Левикорпус», «Остобеней», или даже «Экспеллиармус» было бы не так страшно отражать, но это она выпустила заклятие, ставшее для них обоих путём к истощению.       Тело восстанавливалось, возвращая магию мелкими импульсами, но вместе с тем оно возвращало и боль, о которой Рада успела позабыть. Профессор вышел из кабинета, удостоверяясь в принятии зелья обеими девушками. Сквозь закрытые веки Рада ощущала на себе внимание, оттого не выдержала и открыла глаза, вопросительно уставившись на Ванду.       Брюнетка закатила глаза, пытаясь размять застоявшиеся мышцы, как после длительного сна.       — Извинись, — тихо, но отчётливо произнесла Ванда.       Рада нахмурилась, а Ванда тяжело вздохнула, сгорбившись в кресле.       — Тебя никогда не было рядом, — процедила Ванда, смотря в пол. Её состояние заметно улучшалось. — Мне не нужен был прагматизм, мне нужна была подруга. У меня была тысяча возможностей залезть к тебе в голову, но я ни разу не пошла против твоей воли. Я хотела, Рада… я ждала, когда ты сама придёшь ко мне и расскажешь, что за хрень начала происходить с тобой здесь. Сначала ты отдаляешься, пьёшь зелья в удвоенной дозе, потом и вовсе я наконец вижу твои эмоции, ты дерешься с Надеждой… — Ванда вздохнула. Набрав в лёгкие побольше кислорода, она подняла голову на блондинку. — Турнир выводит из себя, но дело ведь не в этом? Я думала, ты боишься, но это не так. Почему ты не можешь со мной поделиться?       Новый приступ тошноты заставил девушку приподняться на локтях и свесить голову, да и смотреть на Ванду не хотелось. Рада не делала чего-то, что нарушало бы закон, она не приносила никого в жертву и не совершала проступки, о которых было бы стыдно и думать. Нет. Но сейчас её жизнь была полна личного. Того, что хотелось бы сохранить в тайне от всех и переживать самостоятельно. Почти самостоятельно. Делиться, пусть и не по доброй воле, с профессором Реддлом становилось всё легче. Он не осуждал её даже когда она подралась с Надеждой. Радамира находила в нём странное понимание. Тёмный лорд мораль не проповедовал.       Терпеть театральность Ванды с её бестактным пониманием было невыносимо. И что ответить, Рада не понимала, ей казалось это очевидным. Последний раз на переживания о возможном браке отца, страх, который она рассказала Ванде, Рада получила порцию шуток, приправленных ноткой безразличия. Анна поделилась, как ей тяжело без родителей, а Годислава — как её утомляет большая семья. Страх Радамиры остался запрятан в недрах души, похоронен, и его проговаривание не стало решением… так зачем пытаться и лишний раз выворачивать душу?       — Что ты хочешь услышать? — едва слышно спросила Радамира, не повернув головы.       Ванда устало потёрла виски.       — Правду, — в тон ей ответила Ванда и вдруг усмехнулась, повышая голос, отчего он стал раздражённым: — В кой-то веке скажи мне правду. Что с профессором Реддлом, он помнит нас с аукциона, знает про пластинку? Что происходит между тобой и Станиславом? Да даже какого чёрта ты помирилась с Таисией? Рада, прошло столько недель… Ты видишь во мне врага, но я не враг. Она тебя бросила, предала… — Ванда перевела дух, покачав головой, выражая всем своим видом полнейшее непонимание. — Я… мы с Анной всегда были на твоей стороне. Да даже Годи. Побегает с Надеждой, всё равно ведь к нам вернётся. А Таисия — нет. Так почему ты веришь ей, а не нам?       «Потому что она была ближе всех и больнее всех ударила», — пронеслось в мыслях Рады, но вслух она ничего не сказала, выдыхая воздух сквозь сжатые зубы.       Радамира боялась, что они ударят сильнее. Ванду не остановить, если та злится, она уничтожит всё вокруг себя, но своего добьётся, и Радамира знала, что с ней будет, встань она у неё на пути. Именно это заставило её подружиться с дочерью главы управления. Это был совет Мирослава, и он не прогадал. Конечно, сейчас всё было не как в самом начале. Рада никогда ей не потакала во всём, но выходить даже в перепалку перестала после отъезда Таисии. Даже когда они подружились, Рада не давала Ванде почувствовать над собой власть. Пусть по-дружески, сбивая напряжение и не развивая негативные нотки, но Рада всегда её одёргивала, стоило Ванде перейти грань. Не делай она этого, так ничем бы не отличалась сейчас от Анны, привыкшей следовать по пятам за Вандой.       Всё менялось постепенно.       Радамира доверяла Ванде больше, чем кому-либо, и всё же не могла сказать всю правду. Ванда слишком умна, чтобы не воспользоваться этим в своих целях, и Ванда слишком любит себя, чтобы не предать Радамиру при первой же лично отведённой ей угрозе.       — Не помнит, — смотря строго перед собой ровным голосом, произнесла Радамира. — Профессор нас не помнит. Я бы заметила, ведь он возится со мной из-за Турнира и постоянно имеет вопросы к нам. Станислав, — Рада медленно вздохнула, — ревность убила все мои чувства, а что до Таисии… я просто хочу наладить общение с отцом и попробовать… лишь попробовать принять его семью, Ванда, — Рада наконец подняла голову на брюнетку, видя, как та удивлённо подняла брови.       Услышать от Радамиры, что та хочет принять семью, которую пять лет ненавидела, Ванда совсем не ожидала. Впрочем, могла найти этому лишь одно объяснение.       — После… — Ванда закусила губу, стараясь подобрать слова, — после испытания… ты, — она отвела взгляд, незаметно закатывая глаза, боясь напороться на слова, что, несомненно, снова закроют от неё Радамиру. — Но ты же не одна.       Дверь открылась, не давая Радамире произнести несогласие с мнением брюнетки. В кабинет суетливо вбежала мадам Лейн, за ней шёл обеспокоенный Станислав и профессор Реддл. Столкнувшись взглядом с последним, Радамира ощутила от невысказанных слов привкус лжи.       — Не одна, — тихо произнесла она.       И обращено это было совсем не к Станиславу и не к целительнице, что стала перебирать пробирки в расширенном кармане фартучка. Профессор хмыкнул, вставая у столика и оценивая состояние двух учениц, явно пришедших в себя.       — Ну-ка, что у нас? — голос целительницы, резкий и властный, разрезал тягостную паузу между ними. — Истощение после дуэли? Опять?       Она подошла сначала к Ванде, щёлкнув пальцами перед её лицом. Та моргнула, отстраняясь.       — Со мной всё в порядке, мадам, я просто… устала.       — «Просто устала» не падает на пол и не заливается слезами, мисс Аверина, — отрезала Лейн, проводя палочкой перед её телом. Светящиеся руны на секунду вспыхнули в воздухе, диагностируя. — Сильный ментальный блок и истощение магического ядра. Постельный режим на сутки. Зелье восстановительного сна.       Ванда расплылась в довольной улыбке, если бы все отвернулись, она бы непременно закинула руки за голову, а ноги обязательно бы закинула на столик, выражая полнейшее удовлетворение. Впрочем, улыбка говорила слишком громко и без этих действий.       Теперь внимание мадам Лейн было всецело приковано к Радамире. Её взгляд, острый как скальпель, скользнул по бледному лицу, дрожащим рукам, неестественной позе на кушетке. Мадам не забыла ложь Радамиры и, казалось, будет помнить девушку даже после завершения Турнира.       — Дуэль была такой интенсивной?       Она подошла ближе. Рада напряглась, смочив губы кончиком языка.       — Я… просто не рассчитала силы, мадам, — прошептала она, опуская глаза. — Щиты… держать было тяжело.       — Ох, Радамира, вам бы поберечь себя, — Лейн навела палочку.       Рада замерла, сердце заколотилось в груди. Она чувствовала, как диагностические чары скользят по её коже, словно лёгкий ветерок. Они коснулись запястья, и она невольно вздрогнула. Синяк, скрытый чарами, мог и не проявиться, но запечатанные раны… магия Реддла была могущественной, но не обязательно необнаружимой для опытного медика. Рада удерживала себя, чтобы не посмотреть на тёмный силуэт у столика.       Мадам Лейн нахмурилась. Её палочка замерла над бёдрами Рады. Девушка затаила дыхание.       — Странно, — проговорила целительница, проводя палочкой ещё раз. — Признаки сильного физического и ментального истощения налицо. Мышечные спазмы, повышенный уровень кортизола… но органических повреждений… нет. По крайней мере, тех, что фиксируют мои заклинания.       Рада медленно выдохнула, чувствуя, как слабость снова накатывает на неё. Он всё продумал. Даже это.       — Я просто хочу отдохнуть, мадам Лейн, — сказала она, и в её голосе прозвучала неподдельная, выстраданная искренность. — Пожалуйста.       Мадам Лейн изучающе посмотрела на неё. В её глазах читалось сомнение. Опыт подсказывал ей, что что-то не так. Но чары не лгут. Или… лгут так искусно, что она не в силах это распознать.       — Хорошо, — наконец сказала она, доставая из кармана халата несколько маленьких склянок и ставя их на стол. — Это успокоительное и питательный эликсир. Пейте их три дня и отдохните от магии на это время, по крайней мере, от интенсивной. Том, — женщина повернулась к профессору, мгновенно принявшему обеспокоенный вид, отчего Рада почти фыркнула, — пожалуйста, проследите за этим. Не мне вмешиваться в вашу работу, но постарайтесь не нагружать девочек хотя бы неделю.       Радамира могла поклясться, что увидела эти искорки недоверия в её взгляде, точно так же, как и показное дружелюбие профессора Реддла. Но мадам либо не хотела с ней иметь дело, либо предоставляла ей право на решения самостоятельно.       Когда целительница ушла вместе с Вандой, Рада легла на кушетку, свесив руки вниз. Дрожь понемногу отступала, сменяясь ледяной, всепоглощающей усталостью. Она была права. Он не просто наказал её. Он дал ей понять, что её тайны, её боль, её унижение — теперь часть их извращённой связи. Он был не просто мучителем. Он был единственным, кто видел её настоящую, без прикрас, и… принимал это? Нет, не принимал. Использовал. Но в этом использовании была какая-то дьявольская честность.       Она прикрыла глаза, и перед ней снова всплыло его лицо в тот миг, когда её рука оставила на его коже алую полосу. Вспышка чистой, животной ярости в его глазах. Ту самую ярость, которую он так тщательно скрывал ото всех. Она видела её. И он знал, что видела.       Это и был тот самый «контроль», о котором она говорила. Не власть над ним, а знание. Знание того, что под маской холодного божества скрывается что-то человеческое, пусть и уродливое, искажённое. И это знание было опаснее любой магии. Для него.       — Мистер Миронов, то, что Радамира освобождена от уроков, вас никак не затрагивает, — обратился ко всё ещё молчащему, стоящему в стороне парню профессор Реддл, переводя на него усталый взгляд. — Пожалуйста…       — Я помогу ей дойти до гостиной, — не дослушав, резко выпалил Стас, смерив профессора уничтожающим взглядом, полным презрения. — Вам ничего не стоит освободить и меня.       Профессор прищурился, словно не расслышал с первого раза. Уверенность Станислава граничила с глупостью. Профессора Реддла на секунду даже восхитило, насколько Радамира крепко привязала к себе паренька, не дав ему и крупицы знаний о себе. Впрочем, это могла быть и обыкновенная, ничем не прикрытая любовь к картинке. К белым волосам и искрящимся изумрудами глазам, стройному телу, лишённому суетливости и напоказ лишённому нервозности… Реддл не мог не признать, насколько была неплоха картинка, но за полотном — вбитые гвозди, ранящие своей заострённостью, неровные, смазанные линии, переплетающиеся и вызывающие только тревогу. Картинку было не перевернуть, и Реддл не сомневался, что ещё сам не до конца смог её выбить из стены.       — Вы вынуждаете меня снять с вас баллы за пропуск урока…       — Рада ради…       — Стас! — не дала договорить ему Радамира, вновь приподнимаясь на локтях и кидая на Стаса полный яростного нетерпения взгляд. Её речь сама собой перешла на русский язык. — Мы не для этого зарабатывали баллы, чтобы ты так легко с ними прощался! Ты слышал мадам Лейн, со мной всё в порядке. Спасибо за заботу, но я правда хочу отдохнуть.       Наблюдая, как за Стасом закрылась дверь, Рада всё равно вздрогнула от громкого звука. Очевидно, Стас вложил в этот хлопок все свои силы. Не глядя на профессора, Рада оперлась на колени и приняла сидячее положение, невесомо садясь на согнутые ноги.       Она встретилась с его взглядом. В нём не было ни гнева, ни удовлетворения. Был всё тот же аналитический интерес, та же утомлённая скука, но теперь, зная, что скрывается за ними, она видела в них нечто большее.       — Ваша магия… оказалась тоньше её диагностики. Как и планировалось.       Уголок его губ дрогнул на миллиметр.       — Не планировалось, — поправил он мягко, сделав шаг ближе. Его тень упала на неё. — Это была необходимая мера. Последствие твоего выбора.       Он снова использовал «ты». С той же интимной, колющей фамильярностью. Это «ты» было хуже любого оскорбления. Оно стирало дистанцию, которую он же сам и возвёл.       — У меня всегда есть выбор? — она повернула голову с каким-то усталым любопытством. — Или иллюзия выбора — часть наказания?       Взяв со стола склянки, он подошёл вплотную к кушетке, вставая напротив сидящей почти на коленях девушке.       — Ты сделала свой выбор, когда подняла на меня руку. Всё остальное — цепь причин и следствий. Я лишь привёл тебя к осознанию этой цепи.       — Осознанию чего? Того, что ты можешь сделать со мной всё что угодно?       — Нет. Ты осознала, что готова принять это. Твоя боль заслужена, — он хмыкнул, положив зелья на кушетку перед ней. — Исцеление — пока нет, но ты очень близка.       Его слова повисли в воздухе. Они проникали глубже любого заклятия, обнажая ту самую тёмную, стыдную часть её души, которая в ярости била его по лицу, которая в отчаянии нашла силы для рикошета в дуэли, которая сейчас, сквозь боль и унижение, чувствовала не просто вызов, а странное, извращённое ожидание следующего шага.       Шага, который он сам хочет сделать.       Шага, который Рада не могла позволить совершить.       Пусть перед ним она выглядела как пушок, бросающийся на акромантула, но лучше броситься, чем ждать, пока акромантул обнажит клыки.       — Я ненавижу тебя, — прошептала она, и в этих словах не было детской истерики. Это была констатация факта, тихая и непреложная.       В его позе уже появлялась тень удовлетворения.       — Это твоё право. Ненависть — прекрасный катализатор роста. Лучше, чем равнодушие. Теперь выпей…       Не дав ему договорить, Рада резко поднялась на кушетке, продолжая стоять на коленях. Её руки мгновенно легли на его шею, притягивая и уничтожая малейшее расстояние между ними. Не дав себе время перед броском, ощущая себя явно нездоровой, Рада впилась в его губы, чувствуя, как замаскированные ранки открываются и во рту появляется металлический привкус.       Её порыв был отчаянным, неумелым, полным ярости и вызова. Но он не оттолкнул её.       Наоборот. Его рука метнулась вперёд с той же змеиной скоростью, что и прошлой ночью, но на сей раз не для причинения боли. Он обхватил её за талию, резко и властно прижав к себе так, что всё её тело, от груди до бёдер, вплотную столкнулось с его сильной фигурой. Вторую руку он запустил ей в волосы, его пальцы впились в пряди у самого затылка, не больно, но с такой неотвратимой силой, что по её спине пробежала молния — наполовину от страха, наполовину от пронзительного, запретного воспоминания. Вспомнилось, как эти же пальцы держали её в покорности, как его губы оставляли на её коже жгучие метки.       И теперь он отвечал ей.       Он раздвинул её губы с властной, не оставляющей выбора уверенностью, его язык вторгся в её рот стремительно и резко.       Радамира издала сдавленный стон, её пальцы судорожно вцепились в его плечи. Она пыталась отвечать, но её движения были хаотичными, детскими на фоне его хищной, отточенной концентрации. Мир сузился до этого поцелуя.       Он оторвался так же внезапно, оставив её с пересохшими, запёкшимися губами. Его собственное дыхание было чуть слышно учащено, а в тёмных глазах, прежде чем их вновь заполнила привычная ледяная глубина, плясали чёрные искры голода.       — Любопытно, — произнёс он тихо, низко и без единой нотки страсти. — Это новая форма протеста? Или попытка найти более… приятный способ избежать последствий?       Его слова были как очередной удар по истерзанной коже. Они не были обращены к её чувствам, они были обращены к её тактике, к её расчёту, которого в этом порыве не было вовсе.       — Я… — она попыталась вырваться, но его хватка была стальной.       — Ты ничего, — он перебил её. — Ты действуешь импульсивно, как испуганный ребёнок. Сначала — удар по лицу. Теперь — этот жалкий спектакль. Ты хочешь доказать, что всё ещё что-то контролируешь? — Он холодно усмехнулся. — Единственное, что ты сейчас контролируешь — степень моего разочарования.       Радамира сжала губы в тонкую полоску, отведя взгляд от нахлынувшего стыда. Однако тот мгновенно сменился возмущением.       — Ты можешь называть это разочарованием, детским порывом или спектаклем. Но ты ответил. Ты всегда отвечаешь, Том.       Имя прозвучало естественно — так же, как его называли все остальные. Она не придала этому значения. Но в воздухе что-то изменилось.       Он не отпрянул. Не рассердился. Но мгновенное напряжение пробежало по его телу. Его пальцы на её талии непроизвольно сжались чуть сильнее — не больно, но ощутимо. Лёгкая тень промелькнула в его глазах, слишком быстрая, чтобы её распознать. Не гнев, а нечто иное — резкое, неприятное удивление, будто он дотронулся до чего-то горячего.       Он медленно выдохнул, и когда заговорил, его голос был нарочито ровным, но в нём появилась новая, опасная гладкость.       — «Том»… — он произнёс это слово так, будто пробовал его на вкус, и оно оказалось горьким. — Интересно. Ты, с твоими принципами и брезгливостью к «общим» женщинам в моей постели… теперь решила стать «общей» в обращении? Спуститься до уровня каждой горничной или заискивающего ученика, что бормочет это имя у меня за спиной?       Его слова попали точно в цель. Радамира почувствовала, как будто её окатили ледяной водой. Он не запрещал это имя. Он унижал её за его использование, напоминая о её же собственном высокомерии, о её претензии на уникальность. Её попытка стереть дистанцию обернулась новым фактом о нём.       — Я… — она запнулась, впервые за этот разговор потеряв дар речи. Гордость не позволяла ей оправдываться, что она не знала о его неприятии собственного имени.       Для Радамиры это было просто имя. Откуда ей было знать? Все так его называли. Директор, мадам Лейн, другие профессора. Это было нормально. Она сама всегда обращалась к нему «профессор Реддл» или, в моменты их странной близости и конфронтации, «Марволо» — его второе имя. «Том» казалось ей каким-то простым для него. Она сказала его без мысли, в пылу спора.       Но в этот раз, глядя на него, она увидела не просто желание уколоть. Она увидела то, чего раньше не замечала. Легчайшее подрагивание века. Едва уловимое напряжение вокруг губ. Его это задевало. По-настоящему. И всем было плевать. Все использовали это имя, не задумываясь, что оно для него — как шрам, напоминание о том, кем он был и кем он больше не хотел быть. И она, сама того не желая, стала одной из этих «всех».       И это понимание родило в ней не злость, а странное, щемящее чувство. Почти… жалость. Но не ту унизительную жалость, что он ненавидел, а нечто более глубокое — осознание его уязвимости, которую он так тщательно скрывал ото всех.       — Прости, — тихо сказала она, и в её голосе не было подобострастия, только чистая, ясная искренность. — Марволо. Стоило догадаться, — она сделала паузу, её взгляд скользнул по его лицу, выискивая малейшие подтверждения своей догадки. Воздух в кабинете всё ещё был густым от их недавней близости. — Человек, создавший себе новое имя, отринувший всё, что связывало его с прошлым… не захочет, чтобы это прошлое настигло его даже в таком малом, как простое имя…       Она увидела, как его напряжённые плечи чуть расслабились. Маска совершенства дрогнула, показав на мгновение нечто человеческое, усталое. Он смотрел на неё с какой-то внутренней борьбой — между гневом за проявленную слабость и… признательностью за её понимание.       — Догадливость, — устало произнёс он, — твоя сильная и одновременно самая опасная черта, Радамира. Ты видишь суть. И играешь с огнём, поднося руку прямо к сердцевине пламени.       Рада неловко дёрнула плечом.       — В сердцевине пламя не обжигает…       Он ничего не ответил. Не отрицал. Не оправдывался. Он просто подтвердил её правоту, сделав этот факт новой границей — границей, которую она теперь знала, но пересекать которую могла только на свой страх и риск.       Воздух застыл. Казалось, даже пылинки перестали двигаться. Он не требовал ответа. Вместо этого он медленно, почти невесомо, коснулся её щеки кончиками пальцев. Этот жест был настолько непривычным, настолько лишённым его обычной властности, что у неё перехватило дыхание. Его тёмные глаза, всегда такие бездонные и пустые, теперь были прикованы к ней с такой интенсивностью, что ей стало жарко. В них читалось не просто раздражение — а нечто глубже, какая-то внутренняя борьба, которую он не мог подавить.       И тогда он наклонился.       Его губы коснулись её с такой трепетной осторожностью, что сердце у неё ушло в пятки. Это было вопрошание. Лёгкое, как дуновение, прикосновение, заставившее её веки непроизвольно ненадолго сомкнуться. Он отстранился на сантиметр, и она почувствовала, как по её спине пробежали мурашки. В его глазах она увидела то, чего никогда не ожидала увидеть — растерянность. Минутную, мгновенную, но настоящую.       Он поцеловал её.       Это было медленно, глубоко, с такой сосредоточенной нежностью, что мир перевернулся. Его рука скользнула с её затылка на шею, большой палец нежно проводил по линии челюсти. В его прикосновении не было власти — что-то неузнаваемое, почти… боязливое. Он целовал её, словно боялся, что она рассыплется в прах. Радамира ответила инстинктивно, её руки сами потянулись к нему, пальцы вцепились в складки его мантии. В её груди что-то ёкнуло, заныло — это была не просто страсть, а щемящее, болезненное чувство близости, которого она так отчаянно хотела и так боялась.       Когда он наконец оторвался, он не отстранился, а прислонился лбом к её лбу. Его глаза, всё так же близко, были полны незнакомой ей мягкости. Он смотрел на неё, и она видела не только изумление, но и осознание.       — Теперь ты видишь, — его голос был низким, хриплым от сдерживаемых эмоций. — Я могу быть разным. Могу причинять боль… — его пальцы легонько провели по её запястью, там, где остался синяк, заставляя её содрогнуться, — а могу дарить это. Глубокую, настоящую нежность, которой ты, кажется, так жаждешь.       Он смотрел ей прямо в глаза, и в его взгляде не было лжи.       — Я могу одарить тебя этим чувством. Сделать так, что ты будешь жить ради этих мгновений. — Он наклонился ближе, и его губы снова коротко коснулись её губ, коротко, по-воровски, вырывая из её груди тихий стон. — Или… я могу лишить тебя этого. Навсегда.       Это не была угроза. Это была страшная правда. Он не демонстрировал ей свою силу — он показывал ей диапазон своей власти над ней. И самый ужас был в том, что возможность лишиться этой нежности пугала её.       — Но… — её голос дрогнул, она пыталась поймать его взгляд, удержать это хрупкое понимание. — Это же просто демонстрация, игра. Ты не можешь… испытывать это по-настоящему. Не так ли?       Он медленно отвел взгляд, его лицо на мгновение стало отстранённым, будто он смотрел вглубь себя.       — Чувства… — он произнёс слово с лёгкой презрительной усмешкой, но в ней не было его обычной холодности, скорее — странная усталость. — Громкие, беспорядочные, неэффективные. Крестражи… систематизируют душу. Отсекают всё лишнее. Но даже в самой совершенной системе остаются… шумы. Эхо. То, что невозможно полностью заглушить.       Его пальцы снова поднялись к её лицу, но на этот раз он лишь провёл тыльной стороной ладони по её щеке, жест был почти невесомым, но невероятно интимным.       — То, что ты почувствовала… это эхо. Не более. Но для мира, лишённого магии чувств, и эха бывает достаточно.       Радамира смотрела на него, и её сердце сжалось от странной смеси жалости и страха. Она видела в его глазах не ложь, а пустоту, из которой он пытался извлечь эти остатки.       — И этого… эха… хватит? — прошептала она. — Чтобы…       — Чтобы что? — он безжалостно перебил её. — Чтобы «полюбить»? Ты действительно цепляешься за это инфантильное понятие? Любовь — это хаос, болезнь разума. То, что я могу тебе предложить… — он наклонился так близко, что его слова стали тёплым дыханием на её губах, — …гораздо ценнее. Осознанный выбор. Глубокое, исключительное внимание. Знание, что ты единственная, кто может вызвать в моей душе даже такой слабый отклик. Разве это не уникальность, которую ты ищешь? Не та полная принадлежность, о которой мечтаешь?       Он предлагал ей не бурю чувств, а нечто большее — осознанную близость с самим демоном, возможность стать единственным живым существом, способным задеть струны его мёртвой души. И это ей несомненно льстило.       Рада не нашлась что ответить. Её рука сама потянулась к его щеке, пальцы легли на холодную кожу. Это был жест не страсти, не жалости, а безмолвного принятия.       И тогда случилось нечто, чего она никак не могла ожидать.       Он закрыл глаза.       Длинные, тёмные ресницы легли на бледную кожу. Его лицо, всегда собранное в маску абсолютного контроля, на мгновение обнажилось, став почти беззащитным. Он наклонился в её ладонь, прижавшись к ней с такой молчаливой, доверчивой потребностью, что у неё перехватило дыхание. Воздух в кабинете застыл, затаив дыхание вместе с Радамирой. В этой тишине не было ни победителя, ни побеждённого. Было лишь хрупкое, трепещущее равновесие.       Он позволил ей это увидеть. Сознательно. Расчётливо. Он сделал себя уязвимым, зная, что эта уязвимость станет самой прочной цепью, которую он когда-либо набросит на неё. И она, чувствуя дрожь в своих пальцах и бешеный стук сердца, понимала это. Она наконец получила то, к чему стремилась — признак его слабости, доказательство, что он не всесилен. Но эта победа пахла не триумфом, а его кожей, его дыханием и страшной, всепоглощающей ответственностью.       Он медленно открыл глаза. В их тёмной глубине не было ни сожаления, ни стыда. Было лишь холодное, ясное удовлетворение. Он видел на её лице всё — и потрясение, и рождающуюся зависимость, и осознание той чудовищной силы, которую он ей только что добровольно вручил.       Он выпрямился, разрывая контакт, но связь между ними уже была установлена — прочнее любого заклятия.       — Не подведи меня в моём доверии, — произнёс он тихо, и в его голосе снова звучала привычная власть, но теперь она была окрашена чем-то новым — интимным знанием. — Истинная цена доверия — ответственность, и она теперь твоя.       Радамира медленно опустила руку, пальцы сжались в кулак, пытаясь сохранить тепло его кожи.       — Не подведи меня, и я отвечу тебе тем же, — её голос был тихим, но твёрдым. Она смотрела на него без страха.       Он кивнул, едва заметно. Удовлетворённо. Оба добились своего. Он привязал её к себе самой изощрённой из петель — позволив ей думать, что держит его на поводке. А она получила иллюзию контроля над богом, зная, что это иллюзия, но уже не способная от неё отказаться.       — Иди, — сказал он, и в этом слове теперь был не приказ, а признание её нового статуса. — Тебе стоит наконец последовать советам мадам Лейн.       Когда дверь закрылась за ней, Том Реддл остался стоять посреди кабинета. Он поднёс пальцы к губам, словно сам удивляясь остаточному теплу. Он чувствовал холодную уверенность, что эту ценность, слабость он будет использовать до последней капли, как и Радамира.       Триумфа не было, как и победителей.       Оба проиграли в своих слабостях, и оба одержали победу в своём желании добивать жертву до последнего.       Радамира вышла из кабинета, плотно закрыв за собой дверь. Коридор был пуст. Она сделала несколько шагов, опираясь на стену, но не из-за слабости, а чтобы дать себе время осмыслить всё, что произошло.