7.8. Формула родителей

      — Расскажи мне о маме.       Мужчина, безмятежно перебиравший пергаменты в высоком шкафу, растерянно обернулся, словно ослышался. Один из свитков начал неумолимо выскальзывать из замерших пальцев, но он даже не обратил на это внимания, вперившись взглядом в дочь. Его изумление было не меньшим, чем когда-то, когда алхимик яростно убеждал его в бессмысленности длинных каникул.       — Рада…       Девушка в кресле лишь качнула головой, не отрывая глаз от «Истории основателей Хогвартса», выражая полнейшую уверенность в своей просьбе.       В воздухе, пронизанном солнечными лучами, танцевали пылинки. Свет лился из окна, падал на её лицо, делая белокурые волосы почти прозрачными, пока пальцы сжимали увесистый том.       Борислав тяжело выдохнул, отвёл взгляд и замер. Он хмыкнул, опустив подбородок.       — Клавдия… Я думал, что знал о ней всё, но после её ухода понял, что не знал ничего, — печально уставился он перед собой, будто видел нечто большее в деревянных полках, прогнувшихся под тяжестью документов. — Она была непостоянна, ей всё наскучивало. Ты не помнишь, но мы часто переезжали. Она не могла находиться на одном месте. Уверен, она не заглядывала в будущее нашей семьи — боялась потерять ко мне интерес. Её ритуалы становились всё реже, а с вашим появлением и вовсе сошли на нет, — он хмыкнул снова, поднимая голову к верхним полкам. — У неё наворачивались слёзы ещё до того, как Мирослав упал с лестницы, она плакала за несколько дней до твоей серьёзной болезни. Одно дело — знать будущее, и совсем другое — принять его и позволить всему случиться…       — Семаргл учит не менять, а принимать, — подтверждающе кивнула Радамира, внимательно слушая. — Что должно произойти — произойдёт. Так или иначе. Не упадёшь в ров, так подвернёшь ногу. Не окропишь руку ядом на алхимии, так обязательно сломаешь её на следующий день.       Рада знала это из профориентационного курса, пройденного в четвёртом классе. Чтобы изменить судьбу, нужно выдержать полную цепочку событий. Если суждено сломать руку, следует отыскать начало, закономерность, ведущую к этому исходу. Подобно звеньям цепи — цепь не разрушена, пока цело хоть одно звено. Радамира никогда не ставила целью ритуала ближайшее будущее или судьбу конкретного человека. Это всегда были общие знаки, ничего конкретного. Она боялась увидеть неотвратимое. Видимо, Клавдия зашла дальше.       — Она была добра к тебе и к Мирославу, но не к другим. У неё было много амбиций, по большей части нереализованных из-за меня, — тише произнёс Борислав, и в голосе проступили нотки сожаления. Он думал об этом так долго, что вместо стыда в нём порой пробуждалась злость, однако сейчас, перед дочерью, он ощущал лишь безысходность. Не хотелось губить её память о матери, но и сладкая ложь Радамире больше не была нужна. — Думаю, она чувствовала измену. Это продолжалось год, а может, и больше… — Он вновь опустил голову, боясь обернуться и встретить презрение. Достаточно было презрения к самому себе. — Мы ругались из-за таких мелочей… А Клавдия была вспыльчива… очень вспыльчива. Её магия разрушала не только дом, пока вы были в школе, но и мои чувства. Я… я осуждаю себя, Рада, но я ничего не мог поделать. Повторись всё — я поступил бы так же…       И наконец Борислав развернулся, но дочь не смотрела на него. Радамира отрешённо уставилась в книгу, хотя шелест страниц не раздавался уже слишком давно, чтобы можно было поверить в её чтение.       — Она не контролировала себя. Я никогда не поднимал на неё руку, но она позволяла себе очень многое… — Борислав не заметил, как Рада на секунду подняла на него взгляд, полный глубокой задумчивости, — а потом… потом я возвращался к Варваре и получал такую любовь, о которой не мог и помыслить. Конечно, я должен был объясниться перед твоей матерью. Но как? Одним словом разрушить семью… свою семью. Последние полгода мы жили с ней, как соседи. Она знала, — он усмехнулся до боли горько. — Знала всё наперёд. Спектакль был разыгран для публики, но… я никогда не прощу ей той грязи…       — Сдаётся мне, вы оба погрязли в грязи, — пожала плечами Радамира, закрывая книгу и кладя её на колени. — Какой бы сукой она ни была, ты ничем не лучше. Наверное, не так страшно иметь вздорный характер, как ежедневно… ежесекундно предавать свою семью, — Рада отстранённо хмыкнула, словно вела монолог с самой собой. — На самом деле вы оба дали мне многое понять. Клавдия научила меня закрываться ото всех, ведь боль должна быть личной. Я любила её до тех пор, пока она не наследила перед своим уходом — показала характер, и я стала её отрицать. Значит — это выход. Все будут любить тебя, пока твоя боль личная.       Рада убрала прядь волос за ухо. Она не смотрела на отца, а следила взглядом за пылинками в воздухе, погружённая в размышления.       — Ты в детстве был моей защитой, опорой… я видела в тебе человека, которым хотела бы стать. Честность, открытость… Какая нелепица, — вздохнула она. — Ты показал мне, что доверять нельзя никому. Любящий семьянин предаст верность, нарушит принципы, как только перед ним появится кто-то более понимающий. Если даже такой человек, как ты, смог на это пойти — никому нельзя верить…       — Рада…       — Я не верю, что ты не поднимал руку на мать, — с тем же ледяным спокойствием перебила его девушка, переводя на него полный равнодушия взгляд. Взгляд, показавшийся ему смутно знакомым и уже не напоминавший горящие гневом глаза Мирослава. — Ты ударил меня — свою дочь — за слова, которые тебе не нравились. Боюсь представить, что ты делал за действия.       Борислав вздохнул, прислонив холодную ладонь ко лбу, будто это могло остудить пыл. При виде дочери, которая прежде непременно хлопнула бы дверью и осыпала его обидными эпитетами, чувство вины медпенно отступало. Она была слишком спокойна и сосредоточена.       — Ты сама попросила рассказать о ней, — напомнил Борислав с отточенной интонацией, которую можно было резать, как сталь.       Рада покачала головой.       — О ней, а не о вас, — резонно заметила Радамира. — Какой цвет она любила? Останавливалась ли, чтобы полюбоваться закатом? Может, она хотела жить у Чёрного моря или ей нравились наши горы? Я помню, от неё часто пахло кофе и выпечкой. Она любила сладкое? Может, она курила или злоупотребляла алкоголем?       — Нет, — тут же ответил Борислав, направляясь к столу и опускаясь в кресло. Он напряжённо поставил локти на столешницу, подперев подбородок сцепленными пальцами. — Она никогда не пила и ненавидела запах папирос. Я мог позволить себе выкурить несколько с коллегами, и Клава всегда уходила в другую комнату. Она ложилась спать с тобой или с Мирославом… — он опустил голову, тяжело и медленно вздыхая, — такой пустяк… но она не выносила, когда что-то было не по-её.       Радамира сжала губы, демонстративно приподняв бровь в знаке явной усталости. Борислав заметил это и понял, что снова говорит не о ней, а о них.       — Закаты, рассветы для неё не имели значения. Иногда мне казалось, ничто в природе не может её удивить. Что горы, что море — всё одинаково вызывало у неё лишь безразличие. По-настоящему её волновала только она сама… но это не значит, что она была помешана на внешности. Нет. Её внутреннее состояние, её тревоги. Она не слышала мои, но считала должным, чтобы я слушал её.       — Ты их и не слышал, — прищурилась Рада, отвечая лёгким кивком на мелькнувшее на лице отца несогласие. — Раз она не выносила запах папирос, а ты приходил, и от тебя пахло ими… Делаю вывод — ты её не слышал.       Рада внутренне усмехнулась. Весь рассказ отца она старалась оценивать максимально объективно, запрятав свои чувства глубоко внутрь. Вывести формулу не составило труда — они стоили друг друга. Если Таисия была права и Клавдия морально уничтожала его, то отец отвечал ничем не хуже, возможно, неосознанно. Скорее всего, он до сих пор не понимал, что его измена не была любовью с первого взгляда — это была ничем не прикрытая месть, желание сделать больнее.       Она хотела, чтобы он ответил на последний вопрос, ради которого и затеяла этот разговор. Ведь сейчас Борислав мог ответить с грузом своих воспоминаний, всё ещё перебирая в руках лоскуты собственной души.       Рада подняла на него голову.       — Я похожа на неё?       Борислав замер, выискивая ответ на её лице. Но даже ему было понятно: Радамира спрашивала совсем не о внешности.       — Ты… — начал он, запнувшись на полуслове, но тут же покачал головой, отводя взгляд в сторону, и выдохнул кроткое: — Нет. Ты другая.       С промедлением Рада кивнула и поднялась, подхватив сумку с пола и забросив в неё книгу. Невнятное молчание сказало красноречивее откровенной лжи. Ей даже не нужно было касаться его сознания — ответ был налицо. Да. Поэтому он опасался, поэтому держал её в стороне от новой семьи. Радамира была столь же бесконтрольна и столь же закрыта, чтобы можно было просчитать хотя бы полшага, которые она совершит. Когда в глазах Мирослава он видел свою отточенную копию в молодости — столь же амбициозную, упрямую и резкую, — в Радамире Борислав видел черты той же морозной холодности, грозившей заморозить любого, кто посмеет коснуться её льда. Он проломил лёд Клавдии, сделав больно, и она ударила его со всей мощью, опорочив его имя, фамилию на всю жизнь. А дети… дети просто встали у неё на пути, не являясь целью для удара.       — Рада, насчёт собрания… убедительно прошу, проследи, чтобы никто не опоздал и не забыл. Белевцов в не самом лучшем расположении духа последние полгода, и если что-то пойдёт не так, отвечать будешь ты, как лидер комитета.       — Ага, — через плечо бросила Рада. — И как неудавшаяся чемпионка турнира, на который у него были свои планы.       Борислав цокнул языком, но ничего не ответил. Не желая врать ещё больше.       Закрыв за собой дверь, Рада поплелась по коридору.       Её походка наконец стала ровной. Боль не ушла — полосы на бёдрах после урока всё ещё саднили, но зелья Яги умело боролись с магией профессора, вытесняя боль под корень.       Собрание, успешно пропущенное ею во сне и так же успешно пропущенное Вандой по той же причине, не было особенно познавательным. Оказалось, Борислав собрал всех, чтобы объявить о другом собрании, которое организует МСУ — нечто вроде примитивного родительского собрания, ежегодно устраиваемого в Колдовстворце под Новый год, но без родителей. Директор попросил не навлекать гнев управления и постараться до собрания выжать максимум по баллам и отметкам. Радамира бы и рада последовать совету, не числись за ней три отработки. Три! А последняя и вовсе — за драку, и это после проваленного второго испытания. Не будь она лидером комитета, не будь у неё высший средний балл среди учеников, Белевцов давно бы сослал её на родину, причём прямиком к северянам.       Рада нервничала. Как бы она ни убеждала себя в обратном, её неотвратимо беспокоило, насколько развязаны руки у Белевцова сейчас. Поэтому она мялась у двери кабинета, выветривая запах недавно выкуренной сигареты, прежде чем войти.       Распахнув дверь, Рада быстро огляделась и прошла внутрь. Женщина за столом устало подняла на неё взгляд, отрываясь от пергаментов.       — Мне нужна защита на законодательном уровне.       Инга сняла с глаз очки, которые ей совсем не шли, задумчиво поднося заушник ко рту.       — У тебя проблемы с МСУ?       Рада вздохнула.       — Полагаю, будут. Белевцов может меня депортировать? — Рада смочила губы кончиком языка. Всё показное спокойствие она оставила в кабинете отца. Разговор с Ингой не нуждался в равнодушии.       Глубоко вздохнув, Инга положила очки на стол, откидываясь на спинку стула.       — А как ты сама думаешь? — её голос стал неожиданно жёстким. — Драка. Отработки. Недавнее «удовлетворительно» по зельеварению. Список лучших учеников мы составляем с учётом ваших заслуг здесь, прошу заметить, вы сами на это согласились. Так вот, получишь ещё одно «удовлетворительно» — и на первое место по успеваемости выйдет Зоя, лишив тебя последней привилегии. Может ли он за четыре месяца до окончания учёбы снять тебя с лидерской позиции? — она хмыкнула. — Если директор подаст прошение — может. А директор его подаст, ведь иначе снимут его, и тот, кто придёт на это место, всё равно снимет тебя.       Рада молча отвела взгляд, жалея, что пришла с таким вопросом. Ей подумалось, Инга до сих пор держит обиду за тот разговор, отчего девушка заранее искала предлог поскорее выйти из душного кабинета. Но Инга поднялась с гримасой раздражения, которое не скрывали слегка подрагивающие пальцы.       — Что случилось, Рада? — с наигранным беспокойством уточнила женщина, внимательно следя за реакцией ученицы. — Тяжело быть неугодной, не лучшей? Заиметь ошибки, за которые могут уцепиться? А не ты ли говорила, что не побежишь на войну с лозунгом «во славу справедливости»? Я послала к вам с Вандой Дмитрия не от скуки. Ты — чемпион Турнира, Рада. Турнира, который не проводился несколько столетий. Я не понимаю, на что ты рассчитывала, принимая участие! Не коснётся? Оставят, забудут? Нет, моя милая. Золотые горы при победе, которые обещает Белевцов… ты их отработаешь… каждый медяк. И молись, чтобы твоя плата не стала несоразмерна его выплате.       — Я не желала в этом участвовать, — прошипела Радамира.       Инга разговаривала с ней, как с ребёнком, и это злило, раздражало, усиливало желание поскорее покинуть кабинет. Её слова не были новостью — всё это очевидно, однако признать даже самой себе, что как бы она ни хотела, её не оставят в покое, Рада не могла. Казалось, всё было в её силах, но Инга уверенно разбивала её самоуверенность очевидной правотой.       — Ставки были сделаны на Ванду, — продолжала Инга, делая голос мягче. — Тебя спасло первое испытание. Уверяю, провали ты его — тебя давно не было бы в Лондоне. Сейчас у Белевцова развязаны руки. Жалость, которую люди испытывали, давно сошла на нет. Теперь все видят в тебе ту, кто взял право показать свою силу, уникальность и мощь — и с треском провалился. Этот стыд, что выбранный чемпион не оправдывает ожиданий, заметен в Колдовстворце, и он только набирает обороты вместе со статьями.       Инга подошла к девушке, которая медленно переваривала информацию, наконец начиная рассматривать эту правду всерьёз, как возможное будущее, а не как «обязательно кто-то прикроет». Все привилегии, безукоризненная репутация… их больше не было. Ничего, что она могла бы противопоставить управлению на вопрос о снятии с турнира. Конечно, никто не станет снимать её по одному лишь желанию — регламент не позволит. Но регламент позволяет снять участника по его личному прошению, и причины должны быть подходящие: болезни, серьёзные травмы — всё, что сделает невозможным дальнейшее участие в испытаниях. Сложная практика, почти неприменяемая, однако вполне осуществимая. Замену или дисквалификацию будет решать совет двух других школ. Но разве кто-то захочет победить в нечестной борьбе? Проще согласиться и выстоять на испытании, чем осознанно ввести своего победителя в вечные споры.       — Возможно, потеряв всё, ты поймёшь суть нашей борьбы…       — Так вы же меня и опорочили, — перебила её Радамира.       Инга устало цокнула языком.       — Мы обе знаем, что статья содержала правду. Я допускаю некоторое приукрашивание, но не встречайся ты с ним, её бы не было. Кого тут винить, Рада?       Перехватив сумку другой рукой, Рада медленно кивнула Инге, не допуская ни грамма эмоций на своём лице.       — Хорошо, да, вы правы. Я стала яснее видеть суть борьбы, но теперь я вижу и ваше бессилие. Как легко бороться с управлением обезличенно, заметая все следы за собой, — Рада ядовито усмехнулась, парируя слова Инги. — Я обратилась за помощью, но теперь вижу лишь шавок, гавкающих на волков со стороны. Они никогда не приблизятся, и если кто-то из них окажется рядом с волком, не подойдут, ведь тогда раскроют себя. Забудьте, — девушка махнула рукой, разворачиваясь к двери и неспеша преодолевая расстояние, — вы только подтвердили мою правоту. Но когда я всё потеряю, я не приду к вам — это вы придёте ко мне.       Рада не видела, как вытянулось лицо Инги. Она взялась за ручку, но прямой удар по разуму не дал ей спокойно выйти. Девушка сильнее сжала пальцы, выталкивая чужое сознание из своего. Ей показалось это даже… легко? Так долго она противилась профессору Реддлу, так долго прощупывала его стальные барьеры, что теперь защита Инги казалась деревянной.       — Для чего? — обернулась Рада, видя, как женщина крепко держится за край стола, стараясь устоять на ногах и жмурится. — Мы заключили клятву. Я никому не могу рассказать о ваших лицах и именах…       — Я не жду, что ты побежишь в управление, — хрипло протянула Инга, не открывая глаз. — Знания о Круге Единства тебе больше не нужны. Прости, но ты отдашь мне их, и в твоих интересах сделать это добровольно, Рада.       Рада усмехнулась, в устойчивости своей памяти она с недавних пор была уверена.       — Ростислав проделал хорошую работу, — с ноткой раздражения процедила Инга, медленно открывая глаза.       — Ростислав Александрович дал мне фундамент, не пытайтесь использовать его приёмы. Стены и крыша заложены другим учителем.       Инга хмыкнула, щурясь, но пока не пытаясь повторить попытку.       — Да, Ростислав много рассказывал о здешних преподавателях. Особенно его впечатлила методика профессора Реддла. «Врождённый дар и тонкое понимание сознания», — ядовито проговорила Инга, и вся мягкость начисто исчезла из её голоса. — Но я не припоминаю, чтобы он вёл у тебя личные занятия, кроме дуэлей. Если судить по списку тем для Ростислава, факультативы не включали столь глубокого погружения в защиту памяти.       Радамира равнодушно следила за ходом её мыслей. Все эти подозрения были беспочвенны — ни в чём конкретном Инга не могла её уличить. Было очевидно, что её теории рождены личными наблюдениями и притянуты за уши ещё с тех пор, как они составляли расписание.       — Инга Доброславовна, вы забываете, насколько я способная ученица, — Рада дёрнула на себя дверь и обернулась через плечо. — Вы все.       В её крови не было зелий. Её наполняла грохочущая, как никогда прежде, уверенность в собственных силах. Крестраж твердил о её уникальности, сравнивая с пылью всех, с кем ей приходилось общаться. Создатель крестража разглядел её потенциал и был того же мнения о её уме и способностях. Марволо сказал: «Ты сможешь» — и Рада смогла, вырвалась из вакуума безразличия и сосредоточенности на собственном горе. Так почему же она не может верить всему остальному, что он сказал? Не только верить, но и доказывать это на деле. Её уверенность зиждилась не только на её собственных убеждениях, но и на его вере в неё.       Влияние Тома Реддла ограничивалось Англией, но у неё на родине был свой элемент влияния. Непостоянный, брюзжащий, но ни разу не подводящий. Яга отсрочила её смерть, значит, Радамира имела для неё смысл. И этот смысл ещё не был исполнен.       Завернув за угол, Радамира округлила глаза, замирая на месте.       — Ой, как неловко, — довольно протянул Раймонд, вытирая влажные от чужой слюны губы двумя пальцами.       Стоявшая позади него девушка смущённо отвела взгляд, обхватив себя за плечи.       — Анна? — изумлённо выпалила Радамира, ожидая увидеть кого угодно, только не её.       Не то чтобы Рада вслушивалась в сплетни, но она точно помнила, как Ванда постоянно говорила о некоем пуффендуйце, от которого Анна была без ума.       — Мы можем поговорить? — всё ещё в удивлённом тоне спросила Радамира, многозначительно бросив взгляд на Раймонда. Тот тут же всё понял, кивнул и отошёл в сторону.       Анна же и не шевельнулась, безучастно глядя в окно, где ученики летали на мётлах.       — Что ты хочешь? — устало спросила она, пожимая плечами и не видя смысла в разговоре. — Ванде вместе с Коулом ты так и слова не сказала, а мне сейчас скажешь? Я имею право на дружбу с кем захочу.       — Конечно, имеешь, — согласно кивнула Радамира и вдруг закусила губу. Обижать Раймонда не хотелось, но её переживания за Анну слишком настойчиво резали по душе, не давая промолчать. — Видишь ли, Раймонд не то чтобы постоянный, — заметив, как скептично Анна нахмурилась, Рада уже пожалела, что начала этот разговор, однако решилась продолжить. — Я не хочу, чтобы тебе было больно…       Язвительная насмешка сорвалась с губ Анны, словно Рада рассказала невероятно абсурдную шутку.       — Не хочешь, чтобы мне было больно? — фыркнула она, саркастично уточняя. — Ты? Стоило нам отдалиться, как ты вспомнила, что мы подруги? О, спасибо за беспокойство, но поздновато, не находишь? Я сама разберусь, Рада, не нужно меня поучать.       Та обеспокоенность, то чувство, которое не позволило Радамире пройти мимо, схлынуло. Вздернув вверх руки в показном примирительном жесте, Рада кивнула, поджимая губы. Она прошла мимо Анны под её внимательный презрительный взгляд и поднялась по лестнице, всё ещё пытаясь понять, как Раймонд… Раймонд! Как он вообще смог заметить их тихую Анну, более того — разрушить её дружбу с тем пуффендуйцем? Ладно, Раймонд мог это сделать, но Анна…       Тряхнув головой, Рада убеждала себя оставить Анну и Раймонда. Какие бы цели парень ни преследовал, Радамира давно не была для Анны примером для подражания, и прислушиваться к ней она не станет, даже если Рада и преследовала цель уберечь её хрупкое сердце.       Ужин проходил спокойно. Никаких статей, косых взглядов — ничего, что могло бы испортить аппетит. Запечённый картофель со свежими огурцами и помидорами быстро исчезал с тарелки, пока девушка увлечённо читала книгу.       Историю про основателей Хогвартса она находила не менее интересной, чем саму историю школы. В этих четырёх фигурах отражалась вечная борьба идей.       Годрик Гриффиндор. Его рыцарская доблесть казалась ей отсветом далёкого и чуждого мира. Она думала не о конкретном человеке, а об образе витязя из древнерусских былин — могучем и благородном, но чья сила всегда растворялась в лихом порыве, лишённом стратегического расчёта. Его храбрость была подобна молнии — ослепительной, но бесполезной без грома основательной мысли. Гриффиндорцы вроде Прайса или Дэниела были живым воплощением этого принципа: их отвага горела ярко, но согревала лишь до первого серьёзного ветра.       Кандида Когтевран. Вот чей путь был высечен из кристалла чистого разума. Рада представляла её вечной жрицей у алтаря Знания, чей ум был острее любого клинка. Её дочь была трагедией Икара, возжелавшего солнца, но не рассчитавшего сил. А высокомерие нынешних когтевранцев, сдружившихся с Семаргл, напоминало ей младых волхвов, забывших заклинания предков, но помнивших лишь о своей исключительности.       Пенелопа Пуффендуй. Её добродетели — верность и честность — витали в воздухе Хогвартса, как запах свежеиспечённого хлеба из деревенской печи: простой, уютный, но иллюзорный в мире, где правят магия и сталь. Рада видела в ней не воина и не мудреца, а хранительницу очага, чья сила была не в завоевании, а в сохранении. Её продолжающийся род, в отличие от угасших линий двух других основательниц, был доказательством жизненной силы этого начала — не яркого, но глубокого. Хепзиба Смит была её идеальным потомком — добротная, основательная, лишённая всякого полёта мысли.       Салазар Слизерин. Его образ был выточен изо льда и тени. Он не был простым злодеем; он был подобен трикстеру. Его вера в чистокровность была не мелкой спесью, а холодной, почти платоновской идеей — стремлением к эталону, к очищению породы от любой скверны. Его уход был жестом князя тьмы, покидающего рай не из зависти, а из несогласия с его уставами. Создание Тайной комнаты оставалось в легендах, что лишний раз дало Радамире пищу для размышлений насчёт других преданий… Тайная комната была не ловушкой, а законсервированной молнией, каплей яда безупречной логики, впрыснутой в тело школы. Это был его главный аргумент в споре, отложенный на века, — доказательство, что его путь не просто альтернатива, а суровая необходимость. Его потомки были под стать ему — чистокровные, амбициозные, жестокие маги, чьи ветви поколений завершились на Мраксах.       Мракс.       Рада хмыкнула, задумчиво уставившись на графин с чаем. Томас Мракс. Совпадение? Могло бы быть, не будь он змееустом. Для англичан парселтанг имеет стойкую ассоциацию с Салазаром Слизерином — они уверены, этим даром владеют только тёмные маги, наследники величайшего тёмного мага Великобритании.       Рада знала лишь несколько человек, которые могли бы говорить со змеями, но это не было врождённым, скорее выученным, зазубренным и за неиспользованием — позабытым умением. Том Реддл не подражал парселтангу. Его шипение ничем не отличалось от змеиного, его дар был врождённым, подлинным, и в этом Рада не сомневалась. Одарённость профессора не могла появиться из ниоткуда, такое родство объясняло столь щедрое милование природы при его рождении.       Мракс — род древний. Поэтому, едва завершив трапезу, Рада тут же направилась в библиотеку, желая разузнать побольше о них. И обманывать саму себя она не стала. Рада хотела узнать вовсе не о корнях Салазара Слизерина — она хотела узнать больше о профессоре Реддле.       Чтение привело её к ещё большим вопросам.       Потомки Слизерина обнищали, более того, за неимением достойных волшебников они занимались кровосмешением. Каждое следующее поколение было слабее — как морально, так и магически. Потёртые на страницах портреты напоминали рисунки в учебниках по истории, когда они в младших классах изучали угасание правящих династий — блёклые, выцветшие профили с тяжёлыми подбородками и пустым, остановившимся взглядом, в котором уже не читалось ни коварного ума, ни железной воли основателя.       Радамира смотрела на эту галерею упадка, и ей вспоминалась не сказка, а сухая строчка из школьного учебника: «Вырождение феодальной аристократии как неизбежный результат классовой ограниченности и изоляции». Вот он, этот результат, — не в виде теоретического постулата, а в виде бледных лиц, повторяющих одни и те же черты, с каждым разом всё более нечёткие. От былого величия Салазара в них осталась лишь одна черта — упрямая, почти злобная гордость затравленного зверя, не желавшая признавать своё ничтожество. Они цеплялись за своё «благородное» происхождение, как за последнее достояние. В их историях не было ни грандиозных заговоров, ни тонких интриг — лишь жалкие склоки из-за последних галеонов да браки между кузенами, чтобы «сохранить кровь». И эта кровь, густая от вековых связей, становилась для них магическим ядом, медленно гасящим силу их собственных палочек.       Том Реддл никак не вписывался в этот образ. Он был слишком красив, умен и силён для этого рода. Это возможно лишь в том случае, если его мать — урождённая Мракс — не пошла по воле родственников и не связала жизнь с очередным кузеном.       Взглянув на время, Рада поспешно собралась из библиотеки, прихватив несколько книг о древних родах Англии. Ей хотелось узнать больше, понять, отчего здесь так превозносят чистоту крови, если она ведёт лишь к вырождению и безумию. Логика Слизерина, столь ясная на поверхности, рассыпалась при первом же знакомстве с фактами.       Гостиная встретила её приглушёнными голосами и запахом хвои. Рада прошла к месту у камина, отгородившись от остальных, и раскрыла книгу «Великие роды Британии: генеалогия и история».       Она искала фамилию «Мракс».       И нашла. Род Мракс был окутан позором и мраком. Последние его представители сошли с ума, умерли при загадочных обстоятельствах. В книге была гравюра с изображением их родового поместья — мрачного, полуразрушенного замка, больше похожего на склеп.       «Меропа Мракс» — это имя стояло последним в списке. О ней было сказано скупо: «р. 1907, вышла замуж за магла Тома Реддла-старшего, умерла при родах, 1926». «Отец — Марволо Мракс, брат — Морфин Мракс».       Вышла замуж за магла. За Реддла.       Рада замерла, впиваясь в строчки. То, что это была его мать, сомнений не оставляло. Мать Тома Реддла, последняя из древнего рода, совершила акт, который её предки сочли бы величайшим предательством. Она сбежала. Она смешала кровь. И из этого союза, из этого падения, родился он.       Мысль ударила с новой, доселе не осознанной силой. Величие, к которому так стремился Салазар, было достигнуто не через очищение, а через падение. Через слабость. Если информация здесь правдива, то… Рада на секунду задержала взгляд на этих строчках. Полукровка. Самый могущественный волшебник современной Британии, наследник Салазара Слизерина — полукровка. Чудовищная ирония. Самый могущественный его наследник был полукровкой. Его сила была не следствием чистоты крови, а вопреки ей. Он был не продолжением угасающей линии, а её разрывом. Взрывом. Если он смог, имея такое клеймо, подняться так высоко… Это квинтэссенция всего, что презирали его предки. И именно это падение породило того, кто поднялся выше всех.       Мысль оборвалась, наткнувшись на более насущную проблему. Её собственную. Она откинулась на спинку кресла, чувствуя, как тяжёлый камень беспокойства снова зашевелился в желудке.       Как ей подняться выше брата-садиста, беспринципного отца и матери-кукушки? Рада не была в семье тем взрывом, она взяла ото всех по чуть-чуть, являясь полноценным членом своей лживой, лицемерной и падкой на выгоду семейки.       Вероятно, ответ крылся в самом вопросе, заставив Раду обречённо скривить губы. Следовало взять куда больше, чем она брала, и вписать «лучшие» качества кровных родственников в свои постоянные черты.       С этой мыслью она прошла в женское общежитие, затормозив раньше, чем достигла конца коридора.       Рада почти бесшумно вошла в комнату, закрывая за собой дверь, но её присутствие не осталось незамеченным.       Ванда подняла взгляд от книги, хмыкнула и перевернулась на живот, всем видом выражая глубокую обиду. Рада была готова к этому. Судьба сама распорядилась начать этот разговор, ведь в комнате не было ни Даны, ни Анны.       — Я связана непреложным обетом, — вместо приветствия выпалила Радамира, усаживаясь за письменный стол напротив настежь открытого окна.       На столе нашлась пачка импортных сигарет, из которой она сразу же вытянула одну, подкуривая с помощью желания от кольца. Ванда заинтересованно повернулась в её сторону, храня молчание.       — Реддл помнит нас и помнит меня с аукциона, он знает, что мы выкупили пластинку, — Рада выдохнула горький дым, откидываясь на спинку стула и внезапно для себя найдя в своих же словах какое-то утешение. Говорить было куда легче, чем она думала. На секунду ей захотелось рассказать вообще всё, так долго хранимое. — Когда я затянула его на Алтайский край… кое-что произошло, но я не могу этим делиться. Нарушение клятвы — смерть. И нет, — Рада стряхнула пепел на скомканный пергамент, явно служивший Ванде пепельницей, — это никак не связано с любовными делами, Ванда. Мы обнаружили друг в друге секреты и обезопасили себя, каждый в своём понимании.       С жутким любопытством, читавшимся на её лице неприкрытым взором, Ванда закрыла книгу нарочито спокойно, с показным равнодушием, будто сказанное Радамирой никак её не взволновало.       — Так вы… — Ванда не выдержала, резко села на согнутые ноги, позволяя глупой улыбке просочиться, — вы… ничего не было? Даже простого поцелуя?       Радамире хотелось громко ударить себя по лбу, а затем ударить и Ванду. Клятва, смерть, но всё, что Ванда выцепила из её монолога, — это местоимение «мы», странным образом натолкнувшее её на этот вопрос.       Правда всегда изящнее любой лжи.       — Нет.       Но в этом случае она была неуместна.       Ванда вздохнула с ноткой грусти, явно ожидая большего от истории.       — И непреложный обет не даёт тебе рассказать ничего? Совсем? — уточнила Ванда, прищуриваясь. Рада согласно кивнула. — Ты из-за этого отдалилась? Боялась сказать или боялась, что я начну спрашивать?       — И то, и другое. Мне хватит одного случайно брошенного слова, чтобы умереть, я не хотела подвергаться риску. Но, — Рада выдохнула дым, туша сигарету на створке окна, где уже было небольшое чёрное пятно, — я теряю вас с каждым днём, и это угнетает меня больше. Анна мне не верит, Годи сторонится, а ты… ты единственная, кто требует правды, поэтому я готова поверить тебе, Ванда. Я знаю, твои помыслы лишены злых намерений. Прости меня, — словосочетание не было непривычным, однако комок застрял в глотке, давая прочувствовать Радамире всю горечь. — Я должна была прийти раньше.       Наблюдая, как Ванда неосознанно кивнула, Радамира ощутила острый укол где-то в области грудной клетки, а затем противное, горькое чувство стало подниматься из недр желудка, вызывая тошноту. Как тогда со Станиславом, когда Рада убедила его в своей невинности и в неприличной настойчивости Георгия Павловича. Стыд, совесть… что бы это ни было, отсутствие зелий заставляло прочувствовать его сполна.       Ведь лгать Ванде столь открыто не хотелось. Радамира могла бы многое рассказать, умолчав о целях профессора в мировом господстве. Потеря памяти, записки, насилие, безумные поцелуи и её полная готовность их повторить… Рада могла не скрывать этого, однако умолчала. Верность Ванды хотелось проверить, но подставлять себя — нет. Это личное, разделённое на двоих. Личное, что она бережно хранит, не желая выслушивать непрошенных советов и нравоучений. Их извращённое общение не было правильным, но Рада не бралась разбирать ни его чувства, ни свои. И не хотела, чтобы кто-то даже мысленно это делал.       — Ладно, — наконец произнесла Ванда, и в её голосе прозвучало скорее усталое принятие, чем полное понимание. — Непреложный обет. Это… всё объясняет. Значит, не просто так ты отгораживалась. И всё же могла сказать раньше, — обиженно выпятила нижнюю губу Ванда, потянувшись за пачкой сигарет на столе. Рада помогла, вложив пачку ей в руки. — Хогвартс оказался хуже, чем я думала, — выдохнула она с ядом в голосе, закуривая сигарету и выпуская дым. — Не думала, что у нас настолько разный менталитет. Я помню, как Людочка успокаивала меня, когда я плакала в коридоре… — Ванда с какой-то мечтательностью засмотрелась на витиеватый дым. — Первая любовь и первое расставание… Она и мне, и себе душу наизнанку вывернула, про всех своих мужей рассказала, пока мы пили у неё какао после комендантского часа. А здесь, — Ванда вздохнула, стряхивая пепел куда-то на пол, — здесь всё обезличено. Ни души, ни сердца, лишь гигантские стены и нашивки, определяющие твоих друзей.       Рада понимала, о чём говорила Ванда. В родной школе был знаком каждый камень, поворот и ближайшие километры, как свои пять пальцев. Рада тоже чувствовала эту обезличенность, равнодушие. Чистить с Людочкой картофель перед Новым годом под рассказы о войне, составлять расписание на учебный год вместе с Ингой, пока все отдыхают летом, бегать из класса в класс в поисках чёртовых ключей, которые Воронова всегда забывала, где оставила… в этом учебном году всего этого не хватало. Ей было даже немного обидно, что последний год они проводят здесь, а не в родных стенах с людьми, давно ставшими роднее семьи.       — Анна вообще негодует, вон смотри, — Ванда усмехнулась, кивнув на календарь, висевший на стене Анны с зачёркнутыми датами. — Она уже часы считает до каникул, не то что дни. Да, признаться, и я тоже. Отец писал — переживает за меня, просит остаться здесь, но… да плевать, здесь я точно не останусь. К Анне поеду или наконец сестру двоюродную навещу, — Ванда растворила вместе с сигаретой весь пепел с пола, откидываясь на кровать. — Ты останешься?       Рада качнула головой, доставая ещё одну сигарету из пачки, всё ещё не отрывая глаз от календаря Анны.       — Я обещала Таисии поехать к ней. Познакомлюсь со сводным братом, да и с Варварой постараюсь познакомиться в статусе мачехи, а не той, кто испортила мне всю жизнь, — Рада тяжело вздохнула, сползая по стулу и закидывая ноги на стол. — Вернусь пораньше и к брату заеду.       Ванда удивлённо подняла брови, покачав головой. Здесь все одноклассники сходили с ума, очевидно. Та, что ценила тишину, избегала встреч с отцом, братом, да и вообще с любыми людьми по доброй воле, сама рвалась обрести семью и планировала каникулы в окружении людей. Ванда видела этот живой блеск в её глазах, лишённый привычного равнодушия. Рада давно не пила зелья, и это читалось по ней слишком явно. С такой Радамирой хотелось общаться, делиться, и Ванда могла ей простить ту холодность, ведь видела не принуждение, а действительное желание помириться.       — И это хорошая идея? — задумчиво спросила Ванда. Радамира не делилась с ней, но можно было понять, насколько эти планы расходятся с её прежними мыслями. — Я хочу сказать, разве ты сможешь её простить? Извини, но ты вообще знаешь, как это делается?       Приподняв одну бровь, Рада уже было открыла рот для возмущения, но слова так и не вырвались. Радамира извинялась много раз — и совершенно неважно, что по большей части вины за собой она не чувствовала, — но вот прощать… она будто не умела. Обида всегда оставалась глубоко в душе, мешая мыслить рационально, когда дело касалось виновника. Так было и со Станиславом, и с Вандой, и с Таисией, которая думает, что размолвка пятилетней давности давно позабыта.       — Да, она извиняется, а я говорю, что не держу зла, — Рада пожала плечами, — ничего сложного. А остаточное забудется со временем. Мне важно знать, сможет ли она принять меня. Я не хочу сетовать на своё одиночество через несколько лет, зная, что у меня был шанс на другое будущее.       — Так тебе просто нужны развилки, — хмыкнула Ванда, наконец понимая её порыв, основанный совсем не на родственной любви к отцу. — Хочешь сразу открыть все двери и лишь потом выбирать, в какую войти… Да, теперь вижу, что не врёшь — это твоя тактика, — прислонив пальцы к подбородку, Ванда задумчиво нахмурилась, взглянув на Раду. — И что в других дверях?       Этот вопрос ввёл Радамиру в размышления. Да, она хотела знать, к чему приведёт согласие на приглашение Таисии, но с такой стороны свою жизнь не рассматривала. А ведь и правда, девушка уверенно открывала двери, позволяя себе рассматривать содержание, суть, и сразу направляться к другой.       — Работа в МСУ, — сразу же ответила Рада, загибая один палец на руке. — Работа в школе, — она загнула второй, прикрывая глаза всего на секунду. — Замужество и продолжение своих начинаний в детях. Тихая семейная жизнь, — её передёрнуло от подобной перспективы. Загубить свои амбиции, цели, жизнь ради чужой жизни… и всё же эта дверь была в её сознании. — Переезд в другую страну с чистого листа. И наверное…       Наверное, была ещё одна дверь, за которую девушка не хотела заходить, но и исключить её не могла. За ней — синие глаза, смотрящие на неё с полнейшим равнодушием, но с чуткой заинтересованностью. Том Реддл. Его борьба была для Радамиры открыта как в служении, и ей хотелось думать, как в рядом находящемся лице. Позволил ли он ей быть рядом? Не у его ног, не в качестве уполномоченного советника или ближайшего раба, а просто рядом. Рука об руку? Радамира не могла ответить себе на этот вопрос. Казалось бы, да, но с его манией к послушанию вряд ли он при первом же несогласии, конфликте оставил бы её возле себя на этом месте. Ей виделось, как она спускалась бы всё ниже, довольствуясь его лестью, пока не упала бы вровень с остальными и не обнаружила бы себя, целующей не его губы, а полы его мантии, волочащейся по полу.       Молчание затянулось, а Ванда нетерпеливо постучала ногтями друг об друга, привлекая внимание подруги.       — Наверное, Англия. Здесь с братом, — дёрнула плечом Рада, уже не загибая пальцы. — Путей много, много сократится в зависимости от исхода Турнира.       — О, — с наигранной вымученностью простонала Ванда, улыбаясь, — не говори, что ты уже готовишься к третьему испытанию. Только ведь второе прошло.       — Не самое удачное… Мне долго восстанавливать имя, — Рада намеренно сделала паузу, давая Ванде услышать каждое своё слово. — Да и собрание почти не оставляет места спокойствию.       — Ой, ну поругают нас ещё раз за Святочный бал, чего тут бояться? — пренебрежительно махнула рукой Ванда, но тут же поджала губы. — Думаешь, ругать будут не нас, а тебя?       Рада кивнула, не позволяя удовлетворению проступить на лице. Нет. Она выражала ту обеспокоенность, которая и преследовала её до разговора с Вандой.       — Я должна была вас остановить, а не участвовать. Я натворила глупостей, и отвечать за них мне самой, ведь я лидер комитета и моя задача — следить за вами, да только я и за собой слежу не самым лучшим образом.       В глазах Ванды Рада не увидела понимания, но знакомый огонёк зажёгся в них. Тот самый огонёк, который был, когда Ванда спрашивала у Инги, приедут ли учителя, если Белевцов удвоит заработную плату. Тот огонёк, с которым она выбежала из класса, когда Станислав и Рада объявили участницей турнира Елену, а не Анну. Именно он впервые зажёгся, стоило Таисии забрать документы из школы, и с того дня стал её постоянным спутником, стирая начисто все беспокойства.       Рада добивалась его с самого начала.       И теперь её личная нервозность немного отступила.