7.9. Комиссия

      — Борислав Ратиборович, — голос Казимира Белевцова, низкий и вязкий, прозвучал с убийственной мягкостью, обращаясь к директору, но предназначенный для всех. — Объясните мне. Объясните комиссии МСУ. Как допустили, что ученики лучшей школы Союза опустились до уровня безыдейной, разложившейся молодёжи, которую мы с вами видели разве что в фашистских листовках?       Радамира сидела с каменным лицом, но внутри всё сжалось в тугой, болезненный комок. Собрание казалось бесконечным. Её руки уже сотню раз вспотели и высохли, теперь девушка лишь нервозно перебирала пальцы, изредка поднимая голову.       Белевцов не ждал ответа, поворачиваясь к ученикам.       — Святочный бал. Мне доложили. Доложили подробно. Это был не праздник советской молодёжи, это был шабаш! Девушки, — его взгляд, полный брезгливого осуждения, скользнул по Виктории Старцевой, — в плясках с иностранцами, в одеяниях, о скромности которых и говорить-то неприлично! Где ваша гордость? Где ваша честь? На танцах с буржуями её терять?       Потом он резко обернулся к Станиславу Миронову.       — Миронов! А ты чем отличился? Хамство преподавателю! Ты кому грубил? Человеку, который знания даёт! Тебе, видно, спесь в голову ударила, думаешь, раз из хорошей семьи, то всё можно? Нет! У нас зазнайство и хулиганство караются по всей строгости! Баллы — это цветочки. Ягодки будут, если не возьмёшься за ум!       Дальше взгляд молниеносно ударил по Годиславе Ошаниной.       — Ошанина! А у тебя что? Успеваемость на падение! Скатилась, как по наклонной! Думаешь, раз род известный, так и учиться не надо? Исправишь всё — поговорим. Нет — твои родственники на комиссии по делам несовершеннолетних краснеть за тебя будут!       — Старцева! — он почти крикнул, и Виктория вздрогнула, покраснев до корней волос. — А тебе ночные прогулки зачем? По коридорам шляешься, когда честные люди спят? Романтику ищешь? Или, может, шпионажом решила заняться? Ещё один такой «подвиг» — и твоя комсомольская путёвка в жизни будет последней!       И наконец, его внимание привлекла съёжившаяся Анна Воронцова. Рада видела, как та готова провалиться сквозь пол.       — Воронцова! — имя прозвучало с особой, уничижительной интонацией. — А ты у нас вообще «впереди планеты всей». По неуспеваемости. Самые низкие оценки, худшие результаты на курсе. Ты вообще понимаешь, какое доверие тебе оказано? Учиться в Колдовстворце! А ты этим доверием плюёшь в лицо и государству, и школе! Ты — балласт. И балласт с корабля современности сбрасывают. Запомни это.       «Он уничтожает всех», — с холодной ясностью подумала Рада, глядя на побледневшую Анну. Просто так, для острастки. Показать, что может так с любым.       Белевцов тяжело перевёл дух и снова обратился к директору, но уже с ледяной, не скрываемой более яростью:       — Борислав Ратиборович! Я вас спрашиваю, как руководителя! Кто за этот развал отвечает? Кто должен был блюсти дисциплину и идеологическую стойкость? Кто, как не лидер ученического комитета, ваша дочь, — он ядовито подчеркнул последнее слово, — Радамира Бартенева! Где она была, пока её однокурсники морально разлагались? Сама в этом участвовала? Или, может, считает, что звание чемпиона Турнира освобождает её от ответственности перед коллективом?       Он повернулся, его взгляд, налитый свинцовой тяжестью, упал на Раду.       — Ты, Бартенева, за всё это в ответе! За каждый промах, за каждый позорный факт! Ты должна была быть примером, а стала покрывателем разложения!       Единственного, кого он не тронул — даже ради приличия, пусть одним самым малым замечанием — была Ванда. Рада скользнула взглядом по подруге. Та сидела с каменным, высокомерным лицом, но в её позе читалась полная безопасность. Ни слова. Ни единого упрёка. Он её не трогает. Потому что она уже его, и он не стремится это скрывать.       Белевцов ударил ладонью по столу, и эхо гулко разнеслось по классу.       — И вы все, — он обвёл взглядом потрясённых, испуганных учеников, — вы все будете отвечать! Коллективно и персонально! Каждый за себя и каждый за своего товарища! Это собрание — ваш последний шанс. Исправить всё. Показать, что вы — не переродившаяся молодёжь, а достойная смена советских волшебников!       Он тяжело опустился на стул, который жалобно заскрипел.       — На этом общая часть окончена. Радамира Бартенева, подойди ко мне. Сейчас мы с тобой и разберёмся, почему ты, как лидер, допустила этот идеологический разброд и шатание.       Ученики начали расходиться в гробовой тишине, бросая на Раду взгляды, полные смеси страха, жалости и любопытства. Она видела, как Анна, не поднимая глаз, почти бежит к выходу; как Станислав сжал кулаки; как Годислава пытается сохранить остатки достоинства. И как Ванда поднимается с места медленно, с холодным, ничего не выражающим лицом, и выходит, не глядя в её сторону.       Настоящая буря, та, что готовилась специально для неё, начиналась сейчас, когда не было свидетелей. Рада медленно поднялась, чувствуя, как тяжесть взгляда отца и ледяная ярость Белевцова смыкаются над ней стальным обручем.       — Турнир Трёх Волшебников — это не просто игра. Это лицо нашей магической нации. И что мы видим? Наш чемпион, — он посмотрел на неё в упор, и в его взгляде не было ни капли жалости, лишь холодная констатация факта, — с треском проваливает второе испытание. В прессе, — он с отвращением выдохнул это слово, — поднялась настоящая вакханалия. Статьи, сплетни, грязь.       Георгий Павлович нервно дёрнулся, и всё его тело словно съёжилось ещё больше. Казалось, он вот-вот растворится в своём слишком просторном мундире. И сегодня он был полной противоположностью Белевцову — иссохший, нервный, с лицом землистого оттенка и огромными фиолетовыми мешками под глазами. Его взгляд, беспокойный и скачущий, на секунду зацепился за Радамиру, и в нём вспыхнула такая мука и такая мольба, что девушка с усилием отвела глаза. Он был похож на человека, который уже неделю не спит, прислушиваясь к шагам.       Когда дверь закрылась за последним учеником, атмосфера в классе изменилась мгновенно. Притворная отеческая забота испарилась с лица Белевцова, как будто её и не было. Его лицо окаменело.       Борислав Ратиборович стоял в стороне, глядя в окно, отгородившись от происходящего.       — Ну что ж, — тихо, но чётко начал Белевцов, подходя к Раде так близко, что она почувствовала запах дорогого табака и тяжёлый, сладковатый аромат его одеколона. — Представление окончено. Теперь давай говорить начистоту, девочка.       Он обвёл её медленным, оценивающим взглядом.       — Твой отец, — кивок в сторону Борислава, — на волоске от отставки. Из-за тебя. Из-за твоих оценок, твоих драк и твоих пьяных похождений с одноклассниками. Профессор Реддл любезно предоставил докладную. Очень детальную.       Рада не дрогнула, глядя ему прямо в лицо.       — Ты думаешь, Турнир — это твоя личная арена? — прошипел он. — Ошиблась. Это моя арена. Я вложил в него ресурсы. Я ожидал отдачи. А получил убыток в виде испорченной репутации. Ты этот убыток должна компенсировать.       — Чем? — ровным голосом спросила Рада.       — Победой, — коротко бросил Белевцов. — Или исчезновением. Но победа предпочтительнее. Ты выигрываешь Турнир — я закрываю глаза на твои выходки, твой отец получает повышение. Ты проигрываешь или меня подводишь… — Он наклонился ещё ближе, и его дыхание стало горячим на её щеке. — Регламент — это бумажка. Медицинское заключение о твоей «моральной нестабильности» или «необходимости срочного лечения на родине» — нет. Поняла меня, девочка? Ты либо становишься триумфатором, либо становишься проблемой. А проблемы, — он отступил на шаг, и его лицо снова стало каменным, — я убираю. Вместе с теми, кто их породил.       Его взгляд скользнул по Бориславу. Его спина была неестественно прямой, а пальцы, сжатые за спиной, были белыми от напряжения. Угроза была произнесена вслух. Полная, бесхитростная. А отец молчал. Радамира сжала кулаки, чувствуя себя бессильной. Казалось, даже если Белевцов сейчас вынет из портфеля кинжал и ударит её в живот, Борислав не шевельнётся.       — Но я готов дать тебе шанс, несмотря на твоё вопиющее поведение. Ни сучка, ни задоринки. Никаких скандалов, никаких упоминаний в прессе. Ты — образец. Кремень. С этого момента. Уловила суть?       Рада медленно кивнула, чувствуя, как холодная сталь его воли смыкается вокруг неё. Её собственный холод был единственным щитом.       — Уловила, Казимир Викторович.       — Прекрасно. Можешь быть свободна.       То, как сильно у неё тряслись руки, Рада обнаружила лишь когда вышла из класса, где-то на лестнице, где уже не было ни одного ученика. Ясное дело, все разбежались как можно дальше. Рада тяжело вздохнула, опёршись спиной на стену в одном из пролётов.       Не так плохо, как она думала, но куда хуже, чем представляла.       Ванда отыграла, как нужно. Рада была уверена, слова про шанс появились лишь из-за её просьбы, а письмо на депортацию уже лежало в его портфеле. Её отвращало зависеть от такого человека, как Белевцов. Он ничего не сделал для Союза, он лишь забирал, точно и уверенно, будто ему принадлежит не только управление, но и земли, деньги и сами люди. И управы на него не было. Выше Белевцова не стоял даже Аверин, а уличить кого-то из них в откровенной коррупции никто не смел. «Круг Единства» пытается, но, судя по дорогим наручным часам Белевцова, из рук вон плохо. Прислонив к вискам пальцы, Рада вымученно прикрыла глаза. Она всё ещё в Лондоне, и это давало ей хоть какую-то ниточку, за которую можно было зацепиться и отпустить этот нервоз, из-за которого голова раскалывалась на части.       — Рада.       Девушка дёрнулась, судорожно выпрямляясь. Но, разглядев человека, нарушившего её покой, напряглась.       — Георгий Павлович, я что-то забыла? — не желая, чтобы формальное общение даже проскользнуло между ними, спросила Рада, принимая обеспокоенный вид.       Георгий сперва мотнул головой, а затем активно закивал, показывая рукой ей спуститься с лестницы.       — Я хочу, чтобы ты ознакомилась с этим, — он вынул из портфеля небольшую папку с листами, слегка потрясая ими в воздухе, и ими же указал на кабинет без таблички.       Это не был заброшенный класс, где парты задвинуты к стенам. Обычный класс, просто неиспользуемый, вероятно один из тех, которые использовались для расширения зала при втором испытании. Рада прошла внутрь, останавливаясь у парты, и вопросительно взглянула на мужчину.       Георгий быстро открыл папку, разложив бумаги на пыльной поверхности парты. Его пальцы нервно перебирали уголки листов. Воздух в классе был спёртым, пахло старой древесиной и затхлостью. Рада подалась ближе к бумагам, узнавая печати МСУ.       — Прочти, — его голос звучал натянуто-восторженно, с фальшивыми нотами. — Стажировка в моём отделе сразу после выпуска. Место ведущего специалиста по международным связям. Видишь? — Он ткнул пальцем в штатное расписание. — Оклад, о котором другие могут только мечтать. Служебное жильё в центре Москвы. Перспективы… Я всё устрою, поговорю с кем нужно… Твои таланты не должны пропасть даром.       Она скользнула взглядом по документам, чувствуя, как нарастает тошнотворная тревога. Всё было оформлено слишком идеально, её имя было вписано с размашистой подписью, будто дело уже решённое. Это была не просьба, это был ультиматум, завуалированный под предложение.       — Георгий Павлович, — она заставила свой голос звучать мягко, но решительно, хотя внутри всё сжималось в комок. — Я ценю вашу заботу, искренне. Но… я ещё не определилась с планами после выпуска. Турнир, учёба… Мне нужно время, чтобы всё обдумать. Это слишком серьёзный шаг.       — Время? — он фыркнул, и в его глазах мелькнула та самая, знакомая по собранию, паника. — Какое время, Рада? Ты думаешь, такие предложения на дороге валяются? Это уникальный шанс! Я ручаюсь за тебя! Ты будешь под моим началом, я буду тебя оберегать, продвигать… Никто не посмеет тебя тронуть. Мы сможем видеться каждый день… — Он сделал шаг вперёд, сокращая дистанцию. Его дыхание стало учащённым. Рада почувствовала, как по спине пробежали мурашки.       Она инстинктивно отступила, натыкаясь спиной на край другой парты. Предел отступления. Его настойчивость стала напрягать её. Тёплый, родной металл на пальце не позволял ей испугаться по-настоящему.       — Я не могу это принять, — сказала она чётче, вкладывая в голос всю твёрдость, на какую была способна, глядя ему прямо в глаза. — Это было бы нечестно по отношению к другим выпускникам. И… — она сделала паузу, давая словам прозвучать с особой весомостью, — по отношению к вам. Вы предлагали эти условия под другими обстоятельствами…       Указание повисло невысказанным упрёком. Лицо Георгия исказилось. Вся напускная доброжелательность с него спала, как маска, обнажив озлобленное, отчаявшееся существо под ней.       — Нечестно? — он прошипел, его голос стал низким, опасным, полным такой ненависти, что у неё перехватило дыхание. — Ты мне рассказываешь о честности? Ты улыбалась мне, принимала подарки, позволяла себе намёки… водила меня за нос, как последнего дурака! А теперь, когда я предлагаю тебе всё на блюдечке с голубой каёмочкой, ты вдруг вспомнила о морали? Или о моей семье, которую разрушила?       Рада возмущённо выгнула брови.       Он резко развернулся и щёлкнул пальцами. Дверь класса с глухим стуком захлопнулась, и Рада услышала тихий, но отчётливый щелчок магического замка. В ту же секунду она почувствовала, как её собственные мышцы налились свинцом. Она не могла пошевелить ни рукой, ни ногой. Это было не грубое оцепенение, а удушающее, тотальное давление, приковывающее её к полу. Подчинение.       Резкая паника затопила её. Рада попыталась двинуть пальцами, но движимой оставалась только голова. Излюбленные чары охраны МСУ при задержании правонарушителей.       — Что… что вы делаете? — отгоняя панику, отчётливо процедила Радамира.       Георгий медленно подошёл к ней. Его лицо было бледным, а в глазах горел отчаянный, безумный огонь. Он выглядел как загнанный зверь, и это понимание заставило девушку напряжённо сглотнуть. В таком состоянии человек способен на многое, и никакая её реакция — будь то страх или злость — его не остановит.       — Что я делаю? — он наклонился к ней, его дыхание пахло мятой и стрессом, и этот запах вызывал у неё тошноту. — Я спасаю свою шкуру, Рада. Мою карьеру. Мою жизнь. Белевцов дал мне последний шанс. Или я «решаю вопрос» с тобой, или он уничтожает меня. Полностью.       Он провёл пальцем по её щеке. Рада дёрнула головой, в попытке уйти от прикосновений.       — И как же вы решите вопрос со мной? — непонимающе выпалила она. — Будете держать меня на привязи, пока я не соглашусь выйти за вас?       — Ты не оставила мне выбора, — его голос стал шёпотом, полным горечи и извращённой нежности, от которой кровь стыла в жилах. — После той статьи… после твоего отказа… мне некуда идти. Но если ты станешь моей… если мы будем вместе, всё встанет на свои места. Все подумают, что это была любовь, а не измена. А если нет… — он наклонился ещё ближе, его губы почти касались её уха, и она чувствовала его горячее, влажное дыхание на своей коже, — тогда все узнают, что Радамира Бартенева, гордая чемпионка, пришла ко мне в кабинет сама… и вела себя так развратно, так вызывающе, что мне, честному семьянину, пришлось её… урезонить. Кто поверит тебе? Молодой девушке, опозоренной, с заранее испорченной репутацией? Ты останешься совсем одна. Без будущего. Без имени. Без ничего.       Ярость, горячая и слепая, поднималась в ней, смешиваясь со страхом. Загнанный, он готов был пойти на всё, и Рада не сомневалась в нечистоте его помыслов.       Его рука потянулась к застёжке её мантии. Рада зажмурилась, отчаянно пытаясь пробить этот барьер, найти слабину, вызвать хоть какую-то искру. Она сосредоточилась, впиваясь ногтями в ладони, которых не чувствовала, пытаясь дотянуться до своей магии, до своего гнева. Должна быть щель. Даже в самом крепком стальном барьере есть щель.       Георгий расстегнул верхнюю пуговицу, потом вторую. Его дыхание было тяжёлым, прерывистым. И вдруг… он замер. Его пальцы, уже готовые сорвать одежду, остановились. Его взгляд уставился на её шею, чуть ниже линии челюсти.       Рада открыла глаза, всё ещё задыхаясь от накатившего ужаса и ярости. Она увидела, как его лицо из выражения сладострастной решимости медленно, с почти комичной отчётливостью, сменяется шоком, затем брезгливым недоумением.       Маскировочные чары, наложенные утром, ослабли от её волнения и его парализующего заклятья. И сквозь них проступала правда. Вся её шея, от ключицы до линии челюсти, была испещрена сине-багровыми пятнами — не просто следы страсти, а яростные отметины, оставленные губами и… зубами. Жестокие, почти хищные укусы, пересекавшиеся с тёмными следами. Картина была настолько откровённой, настолько дикой и неприкрытой, что не оставляла сомнений в природе их происхождения. Это не были следы нежного любовника. Это была печать собственности, выжженная яростью и неконтролируемой силой.       — Что… — он отшатнулся, его рука дёрнулась назад, будто он прикоснулся к чему-то грязному. — Что это?.. — он прошипел с отвращением. Его взгляд метнулся с её шеи на её лицо, и в нём читалось уже не желание, а брезгливое разочарование, смешанное с презрением. — Так вот чем ты занимаешься? Пока я тут пытаюсь тебе судьбу устроить, ты… — он с силой выдохнул, смотря на неё, будто она была вся в грязи. — Неужто Миронов? Или, может, решилась на роман с иностранцем? — Он презрительно усмехнулся. — Белевцов был прав в одном: порядочности у тебя не осталось…       Эта его реакция — не страх, а брезгливость и презрение — оказалась даже хуже. Унизительнее. Он смотрел на неё не как на жертву, а как на испорченный товар.       — С кем бы я ни ложилась в кровать, как бы ни позволяла с собой обращаться, вам меня в грязи не переплюнуть, — презрительно фыркнула Радамира. — Ваша…       Громкий хлопок ударил по стенам класса, вместе с негромким вскриком удивления. Он ударил с накопленной за месяцы унижений злобой. Голова Рады дёрнулась назад, в ушах зазвенело, а по щеке разлилось огненное, пульсирующее тепло. Она почувствовала солёный привкус крови на губе, которую прикусила о зубы. Рада была уверена, что не устояла бы, не связывай её тело заклятья. Вся голова в момент опустела.       — Молчать! — проревел Георгий, его лицо перекосилось от ярости. Он тяжело дышал, смотря на неё с ненавистью. — Ты… ты… Я тебе жизнь предлагаю! Чистую, правильную жизнь! А ты…       Его слова застряли в горле, когда взгляд снова упал на её шею. Теперь, с более близкого расстояния, он разглядел всё в ужасающих деталях. Это были не просто любовные отметины. Это были следы настоящего насилия — глубокие, сине-багровые укусы, некоторые с запёкшейся кровью по краям, пересекавшиеся с огромными кровоподтёками. Кожа была искусана и порвана в нескольких местах.       — Кто это сделал? — вырвалось у него с неподдельным ужасом, смешанным с брезгливостью. Его ярость на мгновение отступила перед шоком. — Это же… это же пытка! — Он с отвращением покачал головой, глядя на неё уже не как на развратницу, а как на жертву какого-то чудовищного акта. — Ты ему это позволила? Ты… тебе это нравится?       Его голос дрожал. В его глазах читалось смятение — оскорблённое самолюбие боролось с шоком и даже с какой-то долей… жалости? Ему, с его уставными представлениями о «правильных» отношениях, такая дикость была непонятна и отталкивала. Помимо ярости и отвращения, читалось в его лице что-то ещё — болезненное, ущемлённое любопытство. Его унижал не только её отказ, но и само существование другого мужчины, который, судя по следам, вёл себя с ней куда более дико и властно, чем он сам мог себе позволить.       — Это ненормально, — тихо прошептал он, отступая на шаг. — Ты нездорова. Думаешь, после такого кто-то тебя замуж возьмёт? Кроме меня? Я… я тебя спасти пытаюсь, глупая девчонка!       И в этот миг, когда его разум был дезориентирован этим шокирующим открытием, его концентрация на парализующем заклинании дрогнула. Свинцовые путы ослабли.       Ярость, которую она сдерживала, вырвалась наружу. Её сознание, отточенное в боях с «насильником-садистом», сжалось в ледяную иглу и сокрушительным ударом воли — «Импетус Ментис» — вонзилось в его разум.       Георгий ахнул, схватился за голову и с оглушительным грохотом рухнул на пол. Он бился в тихих, беззвучных конвульсиях, его глаза закатились.       Паралич спал. Ноги девушки подкосились. Левая щека пылала огнём, а часть лица будто отнялась. Она смотрела на него, на этого жалкого, бьющегося в судорогах человека, и её трясло от ярости и унижения. «Больная… ненормальная…» Его слова жгли сильнее пощёчины. Пусть это было ненормально, странно, но Рада могла найти в том наказании зерно истины, оправдания. Здесь же — глупое насилие, обременённое спасением своей шкуры через разрушение чужой жизни.       Опустившись на колени, она приставила кончики пальцев к его виску.       Рада закрыла глаза и погрузилась в его сознание. Оно было хаотичным, полным боли и страха. Она нашла яркие, острые осколки: её шею, пощёчину, её слова, его ярость… и с силой, которую черпала из собственного унижения, стёрла их. Она выжигала память, оставляя после себя лишь смутное ощущение слабости, падения и пустоты.       Поднявшись, Рада посмотрела на его пустое лицо. Щека пульсировала, обещая тёмный синяк. Отточенное намерение в призыве маскировочных чар сделало своё дело. Её тело напоминало ей самой решето. Но даже это не заставило её смиренно сцепить зубы. Рада могла замолчать, когда нужно, но ни здесь, ни с Реддлом нужным это не было. Её слова были правдивы, следовало лишь научиться предвидеть чужую реакцию заранее, а не терпеливо ждать нападения.       Как только вышла, она провела рукой по лицу, машинально проверяя, держатся ли маскировочные чары, и заставила себя выпрямиться.       Из полумрака в дальнем конце коридора появились две фигуры. Профессор Реддл шёл своей характерной бесшумной походкой, а рядом с ним, жестикулируя что-то, шагал Ростислав Александрович. Их голоса, приглушённые акустикой длинного коридора, долетели до неё обрывками.       Рада замерла на мгновение, инстинктивно желая свернуть в ближайший проход, но было поздно. Реддл уже поднял взгляд и заметил её. Его тёмные глаза, казалось, впитали весь скудный свет коридора.       — Добрый день, Радамира, — его голос прозвучал ровно, безразлично, но он замедлил шаг.       Ростислав Александрович, прервав свой рассказ, тоже посмотрел на неё. Его проницательный, опытный взгляд учителя сразу же отметил её неестественную скованность.       — Радамира, — кивнул он, и в его голосе прозвучала лёгкая озадаченность. — Ты здесь? Собрание уже закончилось?       — Да, Ростислав Александрович, — она попыталась улыбнуться, но это вышло криво и напряжённо. Мышцы на левой стороне лица отозвались резкой болью, и она непроизвольно, почти неуловимо, дёрнула уголком рта, едва сдерживаясь, чтобы не прикоснуться к щеке. — Обсуждали оставшиеся вопросы.       Её взгляд скользнул по Реддлу. Он не сводил с неё глаз. Его внимание было не просто вежливым; оно было сфокусированным, аналитическим. Он заметил. Конечно, заметил.       В этот момент дверь класса позади неё снова открылась. Из неё, бледный, с потухшим взглядом и слегка покачивающейся походкой, вышел Георгий Павлович. Он выглядел совершенно разбитым, словно только что пережил обморок или сильнейший приступ мигрени. Шаркающей походкой он направился в противоположную сторону, даже не заметив группу в коридоре.       Рада почувствовала, как по её спине пробежал холодок. Она не обернулась, но её плечи напряглись.       Ростислав Александрович проводил Георгия коротким, изучающим взглядом, затем его глаза вернулись к Радамире. На его лице застыло лёгкое подозрение. Он знал её слишком хорошо — знал её железную выдержку. А сейчас она была похожа на перепуганного зверька, пытающегося не выдать свой страх.       — Всё в порядке, Рада? — спросил он с неподдельной тревогой. — Ты выглядишь… не очень.       — Всё хорошо, — она поспешно ответила, и снова эта проклятая боль заставила её голос дрогнуть на полтона выше. Она видела, как взгляд Ростислава Александровича сузился.       Где-то внутри себя Рада почти кричала от иронии. Она пыталась соврать двум опытным легилименцам, явно ей не верящим. Попытка была удручающей, но Рада не отходила от лжи.       И всё это время профессор Реддл молчал. Он не сводил глаз с её левой щеки. Он видел малейшие признаки боли — подрагивание века, едва заметное напряжение в скуле, тот самый сдерживаемый порыв поднести руку к лицу. Затем его взгляд, холодный и неспешный, переметнулся на удаляющуюся спину Георгия. Он видел его растерянность, его неестественную походку. Он видел, как напряглась Рада, когда тот появился.       Картина складывалась с безошибочной точностью.       — Действительно, Радамира, — наконец произнёс Реддл, и его голос был мягким, почти вежливым, но в нём слышалось стальное лезвие, прикрытое шёлком. — Вы кажетесь взволнованной. Надеюсь, собрание не было слишком… утомительным?       Его слова были обращены к ней, но его внимание было всё ещё приковано к щеке. Он не спрашивал, что случилось. Он уже всё понял. Он изучал масштаб «ущерба», который был нанесён примитивно, топорно поверх его наказания. Кто-то посмел тронуть то, что он считал своим. И этот кто-то только что вышел из того же кабинета, что и она, с видом человека, с которым явно что-то произошло.       — Всё… в порядке, профессор, — повторила она, чувствуя, как под его взглядом маскировочные чары на её щеке кажутся жалкой, хлипкой защитой. — Просто устала.       Реддл медленно кивнул, его губы сложились в тонкую, ничего не выражающую линию.       — Разумеется. Вам бы отдохнуть. — Он бросил последний, пронизывающий взгляд на её щёку, а затем перевёл его на Ростислава Александровича. — Мы не будем вас задерживать. Ростислав, у нас, кажется, есть о чём поговорить.       Ростислав Александрович, всё ещё нахмуренный, кивнул Раде.       — Иди, Рада. И… береги себя.       Она кивнула, не в силах больше говорить, и пошла прочь, чувствуя на своей спине две пары глаз: одну — полную тревоги и неразрешённых вопросов, другую — тяжёлую, ледяную и знающую всё, что ей требовалось знать. Даже если Ростислав что-то понял, не в его полномочиях идти против главы отдела по связям с иностранными гражданами. Да и информация иногда может оказаться слишком личной, той, которая будет слишком долго тяготить его душу. Проще не знать. Опасности от этой неловкой сцены Рада не видела. Профессору Реддлу не было дела, он не брезговал насилием, вряд ли различал чужое и своё, считая всё верной степенью наказания.       Рада качнула головой, отгоняя непрошенные мысли о помощи, сострадании… Да не могла в полной мере их отогнать. Отец и пальцем не пошевелил, пока Белевцов свору собак на неё спустил, приправляя угрозы ещё большей опасностью. Двое мужчин, явно знающих по статьям многое, прошли мимо. Рада не верила, что ей удалось скрыть удар, он был слишком очевиден. Горел и обездвиживал часть лица, позволяя двигать лишь одним уголком губ. Мимо, ведь это чужой конфликт, к которому никто из них не имеет отношения: один — из-за боязни лишиться должности, а другому безразличны страдания девушки, впрочем, как и всех остальных в мире людей. Уникальной она становилась лишь тогда, когда ему это было нужно.       Ноги сами понесли её — не в гостиную, а куда-то дальше, в глубь школы. Она нуждалась не в утешении, а в стенах. В четырёх стенах, где можно было бы, наконец, перевести дух и позволить дрожи в коленях утихнуть.       Она свернула в один из коридоров.       Заперев за собой дверь простейшим заклятьем, Рада прислонилась спиной к прохладной стене и закрыла глаза. Только сейчас, в полной тишине и одиночестве, она позволила себе ощутить всю полноту унижения. Её руки снова задрожали. Она сжала их в кулаки, впиваясь ногтями в ладони, пытаясь болью в руках заглушить пульсирующий огонь на щеке.       «Он уничтожает всех», — пронеслось в голове. Но теперь она понимала — он не просто уничтожал. Он стравливал, он ставил на край тропы, он заставлял выбирать между ролью палача и жертвы. Георгий Павлович выбрал роль палача, чтобы не стать жертвой. И почти получилось.       Что выбирала она?       Мысль о Ванде вызывала горький привкус. Единственного, кого он не тронул… Это был холодный, расчётливый обмен. Безопасность в обмен на лояльность. Предательство в обмен на выживание.       А что могла предложить она? Только победу. Победу в Турнире, которую Белевцов рассматривал как компенсацию за испорченную репутацию. Победу, которая спасет её отца и, возможно, её саму от «лечения на родине».       Она медленно провела рукой по лицу, чувствуя под пальцами неровность маскировочного заклятья, скрывающего синяк. Её взгляд упал на старую, покрытую пылью карту звёздного неба, валявшуюся в углу. Кто-то когда-то скрупулёзно выводил на ней созвездия, веря, что они определяют судьбы.       Судьбы… Её судьба сейчас висела на волоске. И этот волосок держали в своих руках люди вроде Белевцова и его прямого оппонента — «Круга Единства». И люди вроде Реддла, которые видели всё, но для которых её страдания были лишь досадной помехой или, в лучшем случае, интересным экспериментом.       Рада выпрямилась. Дрожь в руках понемногу утихала, сменяясь знакомым холодным оцепенением. Ярость никуда не делась. Унижение — тоже. Но теперь они были не хаотичным пожаром, а спрессованным, твёрдым льдом в глубине её существа.       Он хотел триумфатора? Он его получит.       Он хотел кремень? Она станет алмазом, который порежет руку, попытавшуюся его сжать.       Она не знала, как именно это сделать. Но теперь речь не шла о золотых, обещанных ей горах, речь шла о выживании.       Рада глубоко вдохнула запах пыли и камня. Потом резко выдохнула, сметая с карты в углу слой времени. Первым делом — нужно было скрыть следы. Потом… потом нужно было думать. Анализировать. И как-то выбираться из тупика, в который она сама загнала себя.       Она повернулась к двери, нехотя делая шаг к ней. В пыльном кабинете мысли встали в порядок, и хотелось оставить их упорядоченными, однако стоило ей выйти, как новая лавина зачерпнёт всю уверенность и развеет её под призмой новых вопросов и сомнений.       Притуплять зельями своё состояние не хотелось. Рада видела в этом очередной негласный выигрыш Белевцова; довёл, унизил, стёр попытки прийти в себя. Нет. Только маска. Не маскировочные чары, скрывающие синяк, а то, что скрывает всё остальное. Боль. Унижение, сжимавшее горло. Ярость, требовавшую выхода.       Она оттачивала это умение годами. И сейчас оно сработало безупречно.       Когда дверь в гостиную открылась, и все взгляды устремились на неё, Радамира вошла не как жертва, а как руководитель, вернувшийся с совещания. На её лице была лёгкая усталость, не более того.       — Рада, что случилось? Что он тебе сказал? — Станислав бросился к ней, и в его глазах читалась паника, которая была ей сейчас опаснее любого гнева.       — Ничего сверх ожидаемого, — её голос прозвучал ровно, немного устало. Она прошла мимо него к наполненной плошками с письмами, демонстративно роясь в свитках, давая одноклассникам время успокоиться, наблюдая за ними украдкой. — Белевцов недоволен. Все. Он умеет быть недовольным. У всех нас теперь есть прекрасный стимул исправить успеваемость и не отсвечивать.       — Не так уж и сильно мы облажались, — фыркнула Виктория.       — Нет, — одернула её Радамира, находя своё имя в одном из писем и поворачиваясь к девушке. — Мы облажались, Виктория. Все мы. Отныне — конец, поймите вы это, — она обвела взглядом остальных поникших одноклассников. — Никаких прогулок ночью! Никакого распития, пусть даже сливочное пиво в Хогсмиде! Наш общий средний балл, когда мы только приехали, составлял четыре целых восемь десятых, сейчас он — три целых семь десятых, и вы до сих пор считаете, что Белевцов шутит?       — Кому судить, так точно не той, кто облажался больше всех.       Радамира тяжело прикрыла веки на несколько секунд, ей не нужно было поворачивать голову, чтобы узнать, кому принадлежит этот противный, до боли неприятный голос.       — Да когда ты заткнёшься уже наконец? — опережая Радамиру, крикнула Ванда, поворачиваясь к Надежде, которая впилась в неё возмущённым взглядом. — Стас к Раде неравнодушен, и как бы ты ни пыталась подкараулить его, никогда он не увидит в тебе больше, чем навязчивую одноклассницу!       Тишина окутала гостиную. Даже Рада удивлённо подняла брови, наблюдая, как краснеет от злости Надежда и как Ванда довольно улыбается. Здесь Надежда не рискнёт — не то что подойти, но и ответить. Станислав сжал зубы, стараясь отгородиться от взглядов в свою сторону, явно пытаясь слиться с диваном воедино.       — А ты что-то представляешь из себя без отца, Ванда? — неожиданно выпалила Годислава, вступая на поле, рассеянное минами по своему желанию.       Вероника остановилась на лестнице в женское общежитие, решая отложить домашнее задание.       Ванда теперь смотрела на Годиславу, но не так, как на Надежду. Радамире показалось, в глазах брюнетки промелькнуло что-то острое, тяжёлое, и это была не злость… Однако уже через секунду Ванда насмешливо улыбнулась, принимая свой обычный вид. Радамира впервые видела между ними схожесть. Она с точностью так же отгородилась от своей боли, прежде чем зайти в гостиную.       — Ди-ди, — издевательски протянула Ванда, поворачиваясь к камину. — Твой братишка написал мне с десяток писем лишь за этот месяц, — она небрежно стала накручивать на палец локон тёмных волос. — Ваша семейка так хочет войти в наше расположение? Обвиняешь меня в успехах отца, а сама спишь и видишь, как пьёшь чай со своей роднёй в моей беседке? Прости… боюсь, я не готова связывать себя с теми, о чьих похождениях говорит весь Медный бульвар. Твой братишка под каждую готов лечь, у кого есть хотя бы медник в кармане?       — Ты? — хохотнул Павел, пока Годислава бессильно сжимала кулаки. Искры от её кольца сыпались на пол, но пока его не прожигали. — Ты будешь говорить о распутстве? Ванда, все мы знаем, как ты проводишь здешние вечера в компании того англичанина! Вы с подружкой стоите друг друга, — презрительно прошипел он, смерив Ванду и Раду полным ненависти взглядом. — Одна спит с женатым чиновником, другая спит со всеми. Постеснялись бы вообще рот открывать!       Выпад Годиславы дал многим негласное разрешение говорить. Рада устало отвернулась, вглядываясь в окно, где отражение уже выделяло на фоне женских криков тёмную шевелюру Ванды и каштановые волосы Годиславы, слившихся явно не в объятиях. Сбоку их старались оттащить друг от друга Виктория и Градимир, пока Сергей уверенно вдавливал лицо Павла в пол, ринувшись за честь Ванды. Станислав оказался некстати рядом с ним, получая локтем по глазу.       Крики в ушах стояли таким хаосом, что невозможно уже было определить, кого бьют и кто бьёт. Рада прикрыла глаза, опуская голову, словно стараясь отрешиться от этого, как от чего-то неважного, незначительного. Но вакуум усталости быстро спал с криком Анны, возвращая её в действительность.       Рада развернулась быстрым шагом, преодолевая расстояние до Ванды и Годиславы. Где-то позади Всеволод уже подавил волю Градимира и Павла, нависнув над ними, как изваяние, и держа под контролем, пока те не придут в себя. Резким движением Рада схватила руку Ванды, как та мгновенно опалила её жаром, но Рада не отпустила, потянув девушку с силой на себя.       В пальцах у Ванды запутались кудрявые волосы Годиславы, кривившей болезненную гримасу. Возможно, как раз из-за этих волос.       — ВЫ ВСЕ! ВСЕ! МОЛИТЕСЬ, ЧТОБЫ ВАС ЗАВТРА НЕ ДЕПОРТИРОВАЛИ! — прокричала Ванда во весь голос, пока Рада, прикладывая все силы, старалась её увести.       — МОЛИСЬ, ЧТОБЫ НЕ СДОХНУТЬ НА КАНИКУЛАХ, КАК ДРУЗЬЯ ТВОЕГО ПАПАШИ! — вдогонку ей крикнул Павел, заставив Всеволода пожалеть, что тот его слишком рано отпустил. Павел тяжело дышал и после своих слов припал к полу по воле Всеволода. Снова.       Ванда сопротивлялась пуще прежнего, но Рада быстро закрыла за ними дверь в женское крыло, припав к ней спиной.       — Я всё расскажу отцу, — прошипела Ванда, глубоко дыша. — Здесь он учиться не будет. Я из кожи вон вылезу, но он закончит свою жизнь в палатке, перебиваясь коркой хлеба! И Надежда, и Годислава… все они, о-о, — Ванда успокаивалась, расхаживая туда-сюда перед Радамирой и активно жестикулируя, — завтра же, как домой доеду, Ярослава уволят, а Надежда подпишет документы о переводе.       Рада молча опиралась на дверь, держа за спиной ручку, чтобы никто не поплёлся договаривать то, что не договорил. В состоянии Ванды это грозило не только исключением, но и повреждениями. Повезло, что кольцо брюнетка последние дни не носила, стараясь подчинить палочку исключительным доверием.       Ванда наконец перестала говорить о том, что может сделать с нерадивыми одноклассниками, и замолчала, уставившись перед собой пустым взглядом.       — А если я люблю его? — с печалью в голосе произнесла Ванда, поднимая на Раду взгляд, но говорила будто не с ней. — Какая разница — англичанин или русский, если я его люблю?       От такой смены эмоций Рада замешкалась, видя, как на глазах Ванды подступают слёзы, а грудь стала вздыматься явно чаще, предвещая истерику.       Потянув несопротивляющуюся девушку в комнату, Рада закрыла дверь за ними, как Ванда тут же рухнула на пол, уже не сдерживаясь в рыданиях. Радамира не поняла, в какой момент её стало потряхивать, обеспокоенность охватила со всей силой, заставив опуститься рядом с Вандой.       — Давай сбавим этот накал… — тихо предложила Рада, неловко поднимая руку и погладив девушку по волосам.       — Я здесь хочу остаться! — подняв голову, крикнула Ванда. К её мокрым щекам прилипли волосы, а взгляд тускнел с каждой секундой. — Ненавижу его! Ненавижу отца!       Совсем запутавшись, Рада нахмурилась, вглядываясь в глаза Ванды, будто пытаясь найти ответ там, но за пеленой слёз ничего невозможно было разглядеть.       — Да объясни ты уже наконец, — теряя терпение, потребовала Радамира, дёрнув её за плечо.       Ванда замерла, беззвучно всхлипнув. Она опустила голову, нервно перебирая пальцы.       — Это отец меня под него подложил, как какую-то девку продажную с его «встреч». Мерзкий, грязный ублюдок… «Вандочка, вот тебе подарок, о, Вандочка какая ты красивая…», — скривила губы Ванда, цитируя Белевцова противным низким голосом. — Отец обещал, что этот ублюдок не тронет меня до свадьбы, ага, как же…       Рада сглотнула.       — Он что?..       — Сегодня, да, в кабинете Бартенева, пока тот вышел по его просьбе, — Ванда закрыла лицо руками и вдруг резко отняла их, судорожно вдыхая воздух сквозь зубы. — Это было ужасно и больно. Коул был другим, и чёрт возьми, я рада, что моим первым мужчиной был он, а не этот урод. Ненавижу… ненавижу, что мой отец ему это позволил. Ненавижу, что мне приходится улыбаться ему… лучше без гроша в кармане, чем провести с ним больше часа.       Убеждения Ванды разительно отличались от тех, которые она говорила в Лондоне в том баре, где они познакомились с Дэниэлем и Коулом. Тогда она была готова на всё ради состояния. В ней что-то надломилось, треснуло, давая переосмыслить свои же слова.       Слова Ванды повисли в воздухе, густые и ядовитые, как смог. Радамира застыла, её рука всё ещё лежала на плече подруги, но пальцы онемели. Внутри всё перевернулось. Её собственные унижения, её борьба с Белевцовым — всё это вдруг показалось детской игрой в сравнении с холодной, расчётливой жертвой, на которую обрёк свою дочь Аверин.       «Отец обещал, что этот ублюдок не тронет меня до свадьбы».       Ледышка, холоднее той, что сковала её собственную душу, тронулась внутри и поползла по жилам. Она смотрела на Ванду — на её сломленную позу, на дрожащие плечи, на пальцы, впившиеся в колени, — и видела не избалованную дочь главы управления, а товарища по несчастью. Загнанного в угол тем же хищником, но своим, домашним.       — Ванда… — её голос сорвался, стал хриплым и чужим. Она не нашлась, что сказать. «Мне жаль»? Это звучало бы как насмешка. «Я понимаю»? Она не могла понять до конца. Её насилие было жестоким, но честным в своей природе — наказанием за вызов. А Ванда пошла на сделку. Политическим актом.       Она сжала пальцы на её плече, уже не поглаживая, а просто держась, пытаясь передать хоть какую-то опору, впервые ощущая к ней сострадание, граничащее с жалостью.       — Твой отец… — начала Рада, и слова застряли в горле, такие гневные и отвратительные, что их было невозможно выговорить.       — Мой отец продал меня, — Ванда закончила за неё, подняв голову. Слёз больше не было. Глаза были сухими и пустыми, как два обугленных пятна. — И знаешь, что самое мерзкое? — Она горько усмехнулась. — Он считает, что оказал мне честь. Что Белевцов — «перспективная партия». А то, что тот старый урод… — она содрогнулась, — для него это просто досадная формальность.       Рада молчала, позволяя ей говорить, изливать этот яд. Её собственный гнев на Белевцова закипал с новой силой, но теперь он был направлен и на Аверина. Они играли в свои игры, используя их, детей, как разменные монеты.       — И что ты будешь делать? — тихо спросила Рада, наконец найдя слова. Самый практичный, самый страшный вопрос.       Ванда бессильно мотнула головой.       — Что я могу сделать? Сбегу? Куда? Он найдёт. Объявят невменяемой. Спишут в психушку, как ту… — она махнула рукой, не в силах даже вспомнить имя. — Или выйду замуж. Буду улыбаться на фотографиях, рожу ему пару наследников и буду молиться, чтобы он поскорей сдох. — Её голос был плоским, лишённым всякой надежды. Это был не сценарий, это — приговор.       Взгляд Ванды упал на Раду, и в нём вдруг вспыхнула искра чего-то острого, почти дикого.       — А ты… — прошептала она. — Собрание оно ведь…       Рада застыла, разглядывая в лице Ванды не любопытство, а скорее усталость. Она знала, что скажет Радамира, знала… ведь сама поспособствовала этому. Ванда не отказалась от приставаний Белевцова, чтобы задобрить, чтобы скрыть себя и всех их… Поэтому её накрыла истерия. Все видели золотую дочь главы управления, забывая, что она крутится с ними в одном соку, только ей приходится держать ответ иначе. Но платит Ванда сполна за своё излюбленное: «папочка всё простит».       — Я должна победить или исчезнуть, — призналась Рада, и голос её дрогнул от редкостной, обнажённой искренности. Вдруг взгляд Радамиры потяжелел, обрёл ясность и глубокую задумчивость. — Ты, как никто, близка к Белевцову. У всех есть слабые стороны…       Ванда фыркнула, стирая засохшие дорожки слёз с лица.       — Самовлюблённый сынок богатых родителей, который просто принял дела отца и его наставления. Его бывшие жёны — глупые куклы без права голоса, послушно раздвигающие ноги. Он видит во мне такую же, ему безразлично всё, что касается меня, но сам поговорить он любит, — Ванда прервалась на полуслове, обдумывая свои слова. — Детей у него нет. А слабости… я не знаю, Рада. Он полагается на свой совет, а там действительно квалифицированные волшебники.       «Совет», — звучало в мыслях Радамиры так громко, что и заглушать не хотелось. Он держался на плаву из-за кучки доверенных волшебников, диктующих ему действия. Белевцов примитивен, властолюбив и глуп, такие не захватывают власть, а позволяют себя использовать, сами того не зная.       — Ты знаешь, кто состоит в совете? — прищурилась Радамира.       Призвав пачку сигарет со стола, Ванда вытащила две сигареты, одну из которых протянула блондинке, кивая, пока подкуривала.       — Их пятеро. Лебедев, помнишь, молодой такой, — Ванда щёлкнула пальцами, пытаясь вспомнить, где Рада могла его видеть, — о, он приезжал к нам в школу, вёл ознакомительный курс с перемещениями через столбы. Он занимается их отладкой. Был ещё Алексеев… ты могла видеть его с моим отцом, он работает в «Правде», тучный мужчина сорока лет. Глушков, Захаров и… этот, — Ванда закусила нижнюю губу, щурясь, — Потёмкин, точно. Потёмкин, знаю, алхимию преподаёт у Северян.       Все названные Вандой люди никак не были связаны между собой. Очевидно, их выдергивали на совет, но тот не являлся их должностной обязанностью.       — Почему именно они?       Ванда пожала плечами.       — Ну, все они квалифицированы в своих областях. Я не знаю, Рада. Но всех их я видела на каникулах, когда приезжала к Казимиру. Все они богаты и влиятельны…       — Могут ли они держать его на плаву?       — Возле них Белевцов кажется идиотом, — фыркнула Ванда и тут же задумалась, крутя в пальцах недокуренную сигарету. — Думаешь, он сам ничего не решает?       — Думаю, Белевцов не верхушка, а только середина айсберга, выше, чем МСУ, но куда ниже действительного управления. У нас есть выход хоть к одному из них?       — Сын Потёмкина учится с нами во втором классе, — тут же выпалила Ванда. — А Лебедев, по-моему, учился ещё у Ростислава Александровича. Дети Захарова вроде как учатся в Ильверморни… Глушков и Алексеев… про них ничего не знаю. Мы не проберёмся к ним — это далеко даже с моими связями.       Рада закусила губу, безучастно смотря в сторону открытого окна. Дети — хороший вариант, но пока до них добраться, пока установить доверие, пройдёт куча времени. С Турниром было проще. Радамира не ставила бы эту цель, будь она заведомо невозможна, но у них было слишком много выходов к управлению, а к совету Белевцова — ни одного.       — Доверяют ли они друг другу?       Ванда вздохнула, дёрнула плечом, а затем отрицательно покачала головой.       — Ну, Казимир нелестно отзывался о Лебедеве при отце. Вряд ли там дружба…       — … выгодные условия, значит, — не дав Ванде договорить, добавила Радамира. — Если развалить совет, конец придёт и Белевцову. Любая его слабость под контролем «Круга Единства»…       — Рада! — возмущённо оборвала её Ванда, поднимаясь с пола. Рада недоумённо проследила взглядом за ней и тоже встала с корточек. — Если Белевцова устранят, отец пойдёт следом! Я пойду следом!       Секунда.       Радамире хватило секунды, чтобы осознать, кому и что она только что сказала. Но ей показалось… Рада мысленно застонала… ей всего лишь привиделся союзник в лице Ванды. Но без неё план можно упаковать в яркую фетровую упаковку и отдать утопленницам.       Хмыкнув, Рада убрала с лица это въедливое равнодушие, начавшее проступать, едва услышав отказ.       — Ты говорила про Коула, — напомнила Рада, судорожно выискивая точку побольнее.       — Это мечты, — отмахнулась Ванда, но в глазах сверкнуло что-то болезненно утомлённое. Примерная дочь стала сдавать позиции, уступая месту самостоятельности. — Останусь с ним, и что? Он угасающий, деньгами не раскидывается. Что меня ждёт, а? Хибарка на окраине Лондона и на завтрак влажный батон с сахаром? — она закатила глаза, отворачиваясь и обнимая себя за плечи. — Мой завтрак — это свежесваренный кофе со сливками и белый хлеб с джемом. Не смогу я жить, видя сливочное масло по праздникам, Рада! Платья из сатина или ситца, прикуплю кирзовые сапоги и вперёд ткачихой, а что? Дочь Людочки там трудится, уж устроит по знакомым!       — Ванда, — устало потерла веки Радамира.       Но Ванду было не остановить. Она в красках представила свою жизнь и теперь не могла замолкнуть, видя обычную жизнь в кошмарах.       — Уберут отца, и путь в управление мне закрыт! Буду копейки перебирать на заплатку для чулок, а Коул… да, Коул посмотрит, кем я стану, и уйдёт. Зачем ему замухрышка? Я же всё потеряю ради этих нескольких лет в любви, и то, — она ядовито усмехнулась, — не самой верной.       — Неужели спать с Белевцовым лучше? — прищурилась Радамира.       В мгновение Ванда остановилась, повернувшись к ней через плечо с самым оскорблённым видом, на который была способна. С губ почти сорвался твёрдый ответ, но память, как некстати, стала услужливо напоминать о событиях утра, отбирая всю уверенность. Ощутив липкие касания к коже, фантомную тяжесть на теле и мерзкие, колючие из-за усов поцелуи, Ванду передёрнуло.       С мученическим вздохом Ванда всплеснула руками, не находя ответа.       — Тебе нравится быть товаром на полке? — продолжала Радамира, цепляясь за её отрицание, боль, как за последнюю нить. — Красивым, беззвучным, недооценённым и никем так и не раскрытым до конца. Сколько отец тебе подарил шкатулок? Они же все пылятся, так ни разу и не открытые, но только их коснётся слой времени, ты выкинешь и забудешь. Всё красивое изменчиво, скоротечно…       — Бриллиант, — резко выпалила Ванда, кривя губы. — Сколько времени ни пройдёт, но бриллиант останется бриллиантом. Ценность будет только расти.       — Пока его не заменят искусственным, — парировала Рада, её голос прозвучал тихо, но отчётливо, словно удар хлыста. — Или не украдут, чтобы переогранить и вставить в другую оправу. В оправе Белевцова ты — всего лишь приложение к титулу и связям. Блестящее, но безгласное.       Она сделала шаг вперёд, сокращая дистанцию. Ванда отступила, наткнувшись на край кровати.       — Ты говоришь о хибарках и ситцевых платьях, — Рада жестом очертила вокруг Ванды невидимый круг, — но это ложь, которую тебе внушили. Ты боишься не бедности, Ванда. Ты боишься потерять власть. Ту мнимую власть, что дают тебе имя отца и расположение Белевцова. Но это не твоя власть. Это их. И они в любой момент могут её забрать. Сегодня ты — бриллиант, завтра — страз, потому что появилась более послушная, более удобная модель.       — Перестань, — прошептала Ванда, закрывая уши ладонями. — Ты не понимаешь…       — Я понимаю, что страх — плохой советчик! — голос Рады дрогнул, в нём впервые зазвучала не расчётливая холодность, а отчаянная убеждённость. — Ты думаешь, я не боюсь? Я сегодня чуть не была изнасилована, Ванда! Меня ударил по лицу жалкий, трусливый чиновник, который решил, что я — его выход из положения. А мой собственный отец смотрел в окно! И единственный человек, который… — она запнулась, с силой выдохнув, — никому нет дела!       Она схватила Ванду за запястья, мягко, но неумолимо оттягивая её руки от ушей. Но Ванда уже не сопротивлялась, пытаясь переспросить, точно ослышалась, однако Рада не позволила ей этого.       — Посмотри на меня! Нас используют. Меня — как дуру, которая должна выиграть Турнир для чужой репутации. Тебя — как разменную монету в политической игре. И единственный шанс не стать стёртой монетой — это начать играть против банка. Вместе.       Ванда замерла, её широко раскрытые глаза блуждали по лицу Рады, выискивая ложь, слабину, любой намёк на неискренность. Но видела только стальную решимость, отполированную до блеска болью и унижением.       — Что… что ты предлагаешь? — её голос был слабым, осипшим от слёз.       — Информацию, — без обиняков ответила Рада. — Ты близка к Белевцову. Ты слышишь то, чего не слышат другие. Его разговоры с отцом, его намёки, его страхи. Этот совет… он держится на деньгах и влиянии. Достаточно одной трещины, чтобы развалить его. Провокация, подмена, что угодно, что позволит дать эту трещину, которая развалит всю его доверительную систему.       — А если… если они догадаются? Если Белевцов поймёт, что это я? — в глазах Ванды снова вспыхнул животный страх.       — План отхода придуман раньше, чем основной, — твёрдо сказала Рада. — Мы не будем ломать его в лоб. Мы будем подтачивать исподволь. И когда совет начнёт рушиться, Белевцов окажется в изоляции. Без своих советников он — никто. И тогда… тогда, возможно, твой отец окажется перед выбором: пойти на дно вместе с ним или стать, наконец, главой управления. Справедливой главой.       Она отпустила запястья Ванды, но продолжала смотреть ей прямо в глаза.       — Я не прошу тебя рисковать всем в один миг. Я прошу… присматриваться и прислушиваться. Делиться со мной тем, что покажется тебе странным, нелогичным. Любой мелочью. Я буду анализировать. Искать связи. А ты… ты будешь моими глазами и ушами там, куда я не могу дотянуться.       Ванда медленно опустила руки. Её взгляд упал на свои изящные, ухоженные пальцы, на дорогое кольцо, подаренное отцом. Она представляла, как всё это исчезает, растворяясь в серой мгле бедности и забвения. А потом представила лицо Белевцова, его влажные губы, его тяжёлые, пахнущие табаком руки… и холодный ужас снова сковал её.       Но рядом стояла Рада. Рада, которую только что унизили и избили. Рада, у которой, казалось бы, не осталось ни единой лазейки к спасению. И она не сломлена. Она предлагает бой.       — Он… он хранит какие-то бумаги в сейфе. В своём кабинете в представительстве, — тихо, почти шёпотом, начала Ванда, не поднимая глаз. — Я видела, как он их перекладывал. Он не пользуется ключом, только сложным словесным паролем. И… он пьёт коньяк определённой марки. Говорит, что он напоминает ему о первом крупном деле. Иногда, когда он выпьет, он становится… разговорчивым. О своих старых «подвигах». О том, как «убирал» конкурентов отца.       Рада затаила дыхание, боясь спугнуть этот хрупкий, первый ручеёк информации.       — Это уже что-то, — так же тихо ответила она. — Запомни всё, что сможешь на каникулах.       Ванда наконец подняла на неё взгляд. В нём всё ещё бушевала буря страха и неуверенности, но сквозь тучи пробился первый луч решимости.       — А что будет с нами? Со… мной и Коулом? — спросила она, и в её голосе снова зазвучала та самая, почти детская надежда, что так контрастировала с её обычным цинизмом.       Рада мягко, по-дружески, коснулась её плеча.       — Сначала — свобода, Ванда. Сначала нужно вырваться из этой клетки. А потом… потом будет видно. Но бороться за свой шанс — это куда лучше, чем смиряться с готовой участью, не так ли?       По коридору с грохотом пронеслись чьи-то шаги, послышались приглушённые крики — ссора в гостиной, судя по всему, не утихла. Реальность, грубая и безжалостная, напомнила о себе.       Ванда глубоко вздохнула и выпрямила плечи. Следы слёз ещё были на её щеках, но взгляд приобрёл знакомую твёрдость, ту самую, за которой она привыкла прятаться.       — Хорошо, — сказала она, и это было уже не шёпотом, а твёрдым, пусть и тихим, голосом. — Я… я попробую.       Этого было достаточно. Пока — достаточно.       Рада кивнула. Ледяной ком в её груди, казалось, немного растаял, уступая место чему-то новому — опасному, безрассудному, но живому. Стратегии. Надежде.       — Тогда начинаем, — просто сказала Радамира.       Но уже в дверях Ванда вдруг остановилась, оборачиваясь к Раде, проходя по ней пристальным взглядом.       — Георгий Павлович?       Рада сжала зубы, понимая, о чём спрашивает Ванда. Слова о попытке изнасилования не прошли мимо её ушей. Но Ванда спросила на удивление без уточнений, с особым, непривычным тактом. Рада кивнула, слегка подтолкнув её в спину, успев поймать сочувствующий взгляд. Здесь жалость была бессмысленна. Не впервой терпеть удары от мужчин, не впервой оказываться в затруднительном положении, однако Рада сомневалась, что, даже не будь у неё этих страшных следов на теле, она бы не смогла отразить его попытку. Магия в последние дни будоражила и пугала своей неопределённостью, отвечая искрами от кольца на каждое смятение. Рада уже наметила чистку кольца на каникулы, ведь оставалось до них всего ничего.