7.10. Цепная реакция

      Завтрак в большом зале проходил размеренно и неторопливо. Подавали лёгкие салаты, закуски, омлеты; в большом количестве были расставлены подогреваемые чарами графины с чаем, кофе и соками. Многие студенты, только что проснувшиеся, сидели за столами, засыпая, пока размешивали сахар в своих чашках. Но многие были на удивление бодры, нарушая монотонность громким смехом и оживлёнными разговорами. Без них, вероятно, остальная часть зала давно бы уснула, так и не размешав сахар.       Том любил вставать рано и завтракать, пока большой зал не превращался в галдящую суету, где одни спешно дожёвывали, боясь опоздать на первый урок, другие бегали по рядам в надежде нагнать домашнее задание, а третьи создавали общий фон шума своим громким присутствием. За профессорским столом тишина тоже никогда не царила, особенно когда собирались все преподаватели.       — Доброе утро, Том.       Подняв голову от тарелки с омлетом, мужчина кивнул, ответив лишь тогда, когда полностью прожевал:       — Доброе утро, профессор Дамблдор.       Профессор трансфигурации сел справа от него, невольно заставляя молодого преподавателя стиснуть стакан сильнее. Подобное соседство с раннего утра мало его радовало, но маска полнейшего безразличия не дала Дамблдору разглядеть ни намёка на недружелюбие.       — Последний день перед каникулами пролетает так быстро. Гораций любит его задерживать, — коротко улыбнулся Дамблдор, высматривая на столе десерты. — Вы не торопитесь отбыть на заслуженный отдых? Хотя нам от отдыха останется пара дней — от количества домашних заданий, по общему мнению, страдают не только студенты, — он усмехнулся, мельком взглянув на расслабленного профессора по защите от тёмных искусств.       — Я завершил их проверку этой ночью, сэр. Своим временем я предпочитаю распоряжаться продуктивно, — показная искренность сочилась из голоса Реддла.       — О, и верно, — продолжал улыбаться Дамблдор, — припоминаю, вы и домашние задания делали сразу после уроков. Всё реже можно встретить таких целеустремлённых и усидчивых учеников, каким были вы, Том.       Том усмехнулся, цепляя взглядом силуэт, остановившийся за спиной Дамблдора. Помимо них двоих за столом уже сидели профессор Лунар и профессор Нельсон по разным углам.       Взгляд только что вошедшего директора Колдовстворца метался от свободного места рядом с профессором Дамблдором и самим Томом. Борислав, ничуть не удивив Реддла, опустился точно рядом с профессором трансфигурации — это решение далось ему, кажется, очень легко.       После привычного приветствия Дамблдор нашёл для себя ещё одного собеседника.       — Ваши ученики, должно быть, соскучились по дому, — предположил Дамблдор, будто стараясь заполнить каждую секунду тишины своим голосом. — Будут те, кто останется в школе?       Борислав сонно сфокусировался на профессоре, словно не понимая, чего от него хотят. Его рука потянулась к графину с кофе, лишь чудом не опрокинув его. Этого Том никогда не мог понять. Такая расхлябанность с утра претила ему. По тому, как человек привык просыпаться, можно легко определить его дисциплинированность — и здесь она явно хромала. Недостаток сна легко восполняется зельями, но недостаток самоконтроля ничем, кроме контроля, не восполнить.       Плеснув кофе в чашку, Борислав быстро оглядел зал, находя своих учеников в неполном составе за столом Слизерина, а часть — за столом Когтеврана; он будто пытался вспомнить, кого не было.       — Уедут все, — наконец ответил он, блаженно выдыхая, когда отпил кофе. — Я отправил запрос в аэропорт, но, к сожалению, нельзя предугадать, будут ли в этот раз задержки. Направлю голубя директору в случае непредвиденных…       — Вам незачем делать крюк, — покачал головой Дамблдор. — В случае задержки рейса направляйте письмо сразу профессору Реддлу.       Борислава передёрнуло от одного только взгляда на молодого профессора, безмятежно пьющего сок и даже не смотрящего в его сторону.       — Я думал…       — Я руководитель вашего факультета, — ровным тоном напомнил профессор Реддл, — в случае… обстоятельств, изменять учебное расписание буду я.       Сжав вилку в руке, Борислав кивнул, тут же утыкаясь в тарелку. Но не успел он приступить к завтраку, как двери в большой зал распахнулись и десятки сов влетели, размахивая крыльями, окропляя учеников мелкими каплями и заставляя их просыпаться. Среди разнообразных сов выделялись белые голуби, казавшиеся творениями изысканности на фоне пернатых, объёмных птиц.       — Ваши голуби приспособились, — заметил профессор Дамблдор, когда на их стол приземлился белый голубь, оставляя газету и несколько писем. — Из-за разницы часовых поясов и долгой дороги, должно быть, письма приходят с большой задержкой.       — Её почти нет, — кивнул Борислав, раскрывая газету.       Том медленно отвязывал от лапки своей совы письмо, вовсе не спеша его читать. Нет, всё его внимание было приковано к ученикам Колдовстворца. Взгляд всего на мгновение скользнул по собственным пальцам, всё ещё тяжело сгибающимся. Чёрт бы побрал эту русскую магию, где жестокость — основополагающая часть заклинаний.

***

      Десять часов назад.       Трактир в Хогсмиде в столь поздний час не мог похвастаться наплывом гостей. Влажный холод проникал сквозь стены, смешиваясь с запахом старого дерева, дыма и застоявшегося эля.       Профессор Реддл появлялся здесь всё чаще. Чёрный капюшон скрывал его лицо, но не мог скрыть ту ауру нечеловеческого холода, что заставляла редких посетителей поспешно отводить взгляд.       Он сидел в самом дальнем углу за грубым деревянным столом, при свете единственной свечи. Напротив него сидели двое. Воздух в этом месте был неподвижен и густ — верный признак мощных заглушающих чар, отсекавших это пространство от остального мира.       Кассиус Лестрейндж, его бывший однокурсник, сидел выпрямившись, словно на параде. Его худощавое, аскетичное лицо было бледно, пальцы сжимали непочатый бокал с тёмным элем. Напротив него, сохраняя показную небрежность, откинулся в кресле Алабастер Розье. Его светлые волосы и дорогой плащ резко контрастировали с убогой обстановкой, но в глазах, холодных и оценивающих, не было и тени насмешки над местом встречи. Перед ним стоял такой же бокал.       Том занял место во главе стола. Его движения были экономны и бесшумны. Он не посмотрел на напитки, не сделал жеста к еде или питью. Он никогда не пил на таких встречах. Ослабление контроля, даже мимолётное, было для него неприемлемо. Паузы в разговоре прекрасно скрашивали размышления, а не глупые жесты.       Лестрейндж нервно сглотнул, когда Розье замолк, заканчивая свою часть отчёта. Кассиус уже не мог вспомнить, когда разглядел в своём сокурснике нечто большее, чем знакомого. Опасность, исходившая от первокурсника тогда, казалась смешной и наивной, но она быстро перетекла в уважение, а затем в поиск одобрения. Кассиус замечал, как другие ищут сухого кивка Тома Реддла. Кивок, который предполагал последствия в виде чего-то большего. Ему ничего не стоило узнать любимое блюдо одного из профессоров по просьбе Тома Реддла и преподнести ему — но это с лихвой зачлось на очередном тестировании. Усилия для Тома Реддла никогда не проходили впустую. Кассиус знал, что делал, как знал и Розье.       — Сети растут, мой лорд. Медленнее, чем я хотел бы, но растут, — проговорил он ровным тоном. — Мы следуем стратегии — низшие звенья, недооценённые, не отребьё с улицы, а невольно задвинутые бюрократией и своим положением.       — Страх и тщеславие, — вступил Розье, его голос был ровнее, но в нём слышалась та же подобострастная нота. — Древнейшие рычаги. Они боятся потерять своё место в мире, который меняется не в их пользу. И мы даём им понять, что их страх обоснован. А затем… мы предлагаем решение. Силу. Порядок. И место у власти в новом мире.       Реддл кивнул, его лицо не выражало ни одобрения, ни неодобрения. Он не хвалил и не критиковал — сам факт отчёта был достаточным подтверждением эффективности.       — Международный отдел представляет интерес, — отметил Лестрейндж. — Особенно связи с советским министерством. Их внутренние конфликты могут быть полезны.       — Бартенев? — уточнил Розье, дождавшись кивка Кассиуса. — Долохов на предыдущем собрании просил не делать на него ставки. Его уберут, как только Турнир кончится.       — Мне известна их ситуация изнутри. Не тратьте время. Советское управление сгорит или восстанет из пепла… в них интересна не политическая часть, — Реддл слегка повернул бокал на столе, наблюдая за игрой света в жидкости. — Их магия сильна, а менталитет складывается из стойкости и упорства. Наблюдать — да. Вмешиваться — нет. Пусть их система горит своим огнём. Наши интересы — здесь.       — Я слышал, в Хогвартсе присутствует дочь главы их управления и дочь директора. Амбициозные, сильные ведьмы, чьё управление сгорит, а все порядки рухнут… — Розье хмыкнул, — им некуда будет пойти. Не только им. Многим будет некуда пойти, если помочь фитилю разгореться.       — Он разгорится без нашего участия, — уверенно изрёк Реддл, обрывая размышления на этот счёт.       Тщеславие и здесь работало в другую сторону. Каким бы хрупким ни казалось советское управление, сейчас оно им было неподвластно. Ситуацию следовало контролировать, наблюдать, оставляя огонь тем, кто так желает его разжечь. Лондон был первостепенной задачей. Пробираться по политической лестнице, участвовать в дрязгах и осторожничать… Том всегда избегал подобной конфронтации, однако девушка, что отчаянно лезла в пекло политики, дала ему пищу для размышлений. Занять власть можно бесшумно, и сейчас он с довольством наблюдал за сменой власти в советском управлении со стороны мятежа. Подобный путь был куда тише, чем показанный Грин-де-Вальдом, но пока ни один из них не прельщал Реддла.       — Согласен, — кивнул Розье. — Лондон — наша шахматная доска. И фигуры уже расставляются. Поллукс Блэк на последнем собрании Визенгамота открыто поддержал вашу идею об ужесточении контроля над экспериментальной магией. Его голос заставил многих пересмотреть свои позиции.       Том позволил себе лёгкую, почти невидимую улыбку. Обратить на свою сторону такого влиятельного и своенравного старого волка, как Поллукс Блэк, было значительной победой. Это доказывало, что его чары и доводы работают не только на впечатлительных однокурсников, но и на умудрённых опытом магов.       — Поллукс видит в переменах не угрозу, а возможность, — холодно констатировал Реддл. — Он понимает, что грядущий порядок будет благоволить тем, кто проявил дальновидность.       — Сигнус, сын своего отца, странно, что он раньше не пришёл к нам, — добавил Лестрейндж, и в его голосе прозвучала личная нота. — Друэлла, моя сестра… — Он сделал небольшую паузу, словно собираясь с мыслями. — Их дочь, Беллатриса… ребёнок, но в её глазах уже горит тот самый огонь. Сестра ждёт второго ребёнка, со дня на день Андромеда появится на свет.       Это сообщение было не просто светской сплетней. Для Реддла это была карта будущего. Дети этих семей — Беллатриса, ещё не рождённая Андромеда, сыновья и дочери бывших сокурсников — были живыми свидетельствами того, что его движение не просто группа заговорщиков. Это зарождающаяся династия. Новое поколение, которое будет воспитано в его идеалах с пелёнок.       — Позаботьтесь, чтобы следующее поколение знало, кому обязано своим будущим, Кассиус, — мягко, но недвусмысленно приказал Реддл. — Ваши сыновья… Рабастан и Родольфус… они должны понимать, что сила требует жертв и преданности с самых ранних лет.       Лестрейндж выпрямился, и в его глазах вспыхнула гордость. То, что Лорд помнит имена его малолетних наследников и думает об их будущем, было высшим знаком доверия и подтверждением его собственной значимости.       — Они будут воспитываться в истинной вере, мой Лорд. Я вложу в их умы и сердца всё, что потребуется.       Реддл кивнул. Картина была полной. Его влияние простиралось не только вширь, через вербовку чиновников, но и вглубь, через семьи и детей. Он строил не просто организацию. Он создавал наследие.       Взгляд скользнул по лицам своих первых и самых верных последователей. Это не было собрание в привычном понимании. На этих встречах он никогда не применял пыточных и не заставлял их кланяться. Встречи — мера для поддержания контроля. Избрание приближённых.       Заканчивать так рано Том не хотел, однако его взгляд привлёк шатающаяся фигура, смутно знакомая за стойкой бара. Он остановил взгляд на мужчине, удивляясь такому удачному стечению обстоятельств. Удачному для него.       — На этом достаточно. Помните: терпение и тщательность. Каждый шаг должен быть выверен. Мы меняем мир. И мы не можем себе позволить поспешность.       Лестрейндж и Розье поднялись одновременно, их поклоны были безмолвным ответом на приказ. Когда они вышли, Том ещё мгновение сидел в тишине. Его разум, всегда работавший на несколько шагов вперёд, уже анализировал новые данные. Дети Лестрейнджей, будущий ребёнок Блэков, растущая сеть в Министерстве, нестабильность в советском лагере… Всё это были нити. А он медленно, терпеливо и искусно плел из них свою паутину.       Его взгляд упал на полный бокал. Не сегодня. Возможно, не скоро. Но он знал — придёт день, и весь магический мир будет пить из чаши, которую он им поднесёт. И к тому времени у них не останется выбора.       А пока он уберёт лишние переплетения, которые ничем не мешают, но заставляют задерживать внимание на таком незначительном изъяне.       Том наблюдал, как мужчина за стойкой напивался. Это было не весёлое опьянение, а мрачное, безнадёжное пьянство. Он дал ему время, следя, как тот погружается в пучину собственного отчаяния. Лишь когда он начал бессвязно бормотать что-то старому владельцу таверны, Реддл с бокалом в руке приблизился к его столику.       — Разрешите присоединиться? — его голос был вежливым и ровным. — В одиночестве тонуть в тяжёлых мыслях — не лучшая компания.       Георгий мутно взглянул на него.       — Реддл… — пробормотал он. — Чёрт с вами. Сидите. Всё равно уже всё…       Том занял место напротив с безупречной грацией.       — Собрание сегодня было… насыщенным? — начал Том, выбирая нейтральную тему.       — Насыщенным? — Георгий горько усмехнулся. — Это мягко сказано. Цирк. Унизительный цирк. А эти дети… Думают, у них проблемы. — Он отхлебнул прямо из горлышка. — А настоящие проблемы… они съедают изнутри. Тихо.       — Проблемы с подчинёнными? — мягко подтолкнул Том, делая вид, что не понимает.       — С подчинёнными? — Георгий фыркнул. — Хотел бы я. Нет. Хуже. С… с теми, от кого ничего не ждёшь. Соплячка… — низко прошипел Георгий, смотря сквозь профессора, словно говорил вовсе не с ним. — Глупый ребёнок… стереть мне память. Я месяцами пью блокирующие зелья. Живёшь семейной жизнью, имеешь работу, а потом врывается девка — и всё рушится.       «Она меня уничтожит», — отчётливо пронеслось в его пьяных мыслях. Уловив шлейф внутреннего, несвязного диалога, Реддл зацепился за него, с осторожностью продвигаясь вглубь его сознания. Хотя Георгий мог рассказать всё и сам, его язык давно разделился с мозгом.       — Жены надоедают, интерес гаснет. Брак — эфемерен по природе человека, — Том слегка наклонил голову с лёгким показным пониманием.       Истинное презрение он испытал, когда в глазах Георгия загорелось что-то яркое, тёплое, словно тот нашёл родственную душу в его лице. Главным признаком ума Том считал верность. Верность целям, выбору и самоконтролю. Несдержанная клятва им всегда презиралась, будь то в любви или в высших целях, клятва остаётся клятвой. Чистокровные семьи, заключавшие брак, никогда не давали клятв в любви и верности, и это говорило о многом.       В голове мужчины Том видел, как тот явственно представил жену на его словах. Больную, немощную женщину, которая провожала его благовейным взглядом — таким, каким смотрят на лики святых, желая прикоснуться к ним хоть кончиком пальцев. В лице женщины отражалась боль и смутное… понимание происходящего.       — О, вы не представляете! — Георгий наклонился к нему, его дыхание с запахом алкоголя достигло Тома, вырывая его из столь глубокого вторжения. — Я видел в ней то, чего ни в ком не видел, а она… она была мной очарована…       С запозданием Реддл проследил, как образ жены меняется на молодую, хорошо знакомую ему девушку в парке с букетом свежих пионов.       — Я же не дурак. Она молода и красива, чего ей с женатым-то… Да ума в ней много больно. Понятно, чего… — он мотнул головой, зажмурился и залпом осушил рюмку, небрежно хватая со стола бутылку. — Я бы ей дал. Карьеру. Статус. Всё, но… — он презрительно фыркнул и понизил голос до гневного шёпота, — моя светлая девочка оказалась паршивой уличной сукой.       Том не дрогнул. Он лишь медленно поставил бокал. Его взгляд, ранее нейтральный, стал пристальным и тяжёлым.       — Возможно, вы ошиблись, Георгий? — его голос сохранял ровность, но в нём появилась лёгкая, опасная сталь. — Иногда мы видим то, чего нет…       — Я предлагал ей всё! — голос Георгия сорвался, в нём зазвучала неподдельная боль. — Карьеру, положение, защиту! Всё, что положено порядочной девушке! А она… она предпочла это. Грязь. Унижение. — Он с ненавистью посмотрел на Тома, и тут же взгляд его смягчился. — Моя милая девочка…       Том сохранял молчание, позволяя тому изливать свой яд. Его собственное спокойствие было ледяным и абсолютным. Он неторопливо поднялся.       — Возможно, эта тема будет обременительна для чужих ушей. Составьте мне компанию наверху.       Георгий безразлично дёрнул плечами, всё ещё зажимая бутылку в руке, поплёлся за профессором, что-то бубня ему в спину. Выговориться ему хотелось больше, чем искать скрытый смысл в этом предложении от единственного человека, который его понимал.       Дверь комнаты с тяжёлым стуком закрылась за его спиной. Чиновник упал на старый диван, нелепо вытирая мокрые губы тыльной стороной ладони. Но в следующий миг припал к бутылке, возвращая влажность на подбородок.       — Могу предположить, что ваша светлая девочка уже вовсе не ваша…       Георгий скривился.       — Но так ли это плохо для вас? — продолжал Реддл, его голос стал холодным и аналитичным, лишённым прежнего подобия дружелюбия. Георгий, однако, вслушивался жадно, ожидая ценного совета от внезапно найденного союзника. — Представьте её на официальных приёмах. Она бы затмила вас. Её хотели бы многие мужчины куда влиятельнее вас. Зачем вам из кожи вон лезть, держа рядом столь… яркий экземпляр?       Георгий нахмурился, пытаясь сосредоточиться на словах сквозь алкогольный туман.       — Ваш скудный интеллект, — Реддл произнёс это с безразличной констатацией, как констатирующий погоду, — не дал бы ей и малой доли того, чего она на самом деле желает. Вы думаете, её интересуют карьера или статус? — Он мягко усмехнулся. — Ей нужна сила. Власть. То, что заставляет других трепетать. Вы могли бы предложить ей это?       Георгий молчал, его лицо исказилось от осознания собственной неадекватности. Реддл наблюдал за этим с внутренним удовлетворением.       — Она не «паршивая сука», как вы выразились, — продолжил Том, делая паузу, чтобы его слова впитались. — Она просто смотрит на вас сверху вниз. Как на слугу. Как на ничтожество, осмелившееся поднять на неё взгляд.       Он сделал шаг вперёд, и его тень снова накрыла Георгия.       — И знаете, что самое забавное? — голос Реддла стал тише, но от этого лишь ядовитее. — Она абсолютно права. Вы — ничтожество. Жалкий, слабый человек, который видит в женщине не личность, а трофей. И когда трофей оказывается слишком хорош для вас, вы начинаете визжать о «грязи».       Реддл наклонился, его лицо оказалось в сантиметрах от лица Георгия. Этот момент триумфа, видеть смутное осознание в его прищуренных глазах, заставлял почти не замечать шлейф прожжённого спиртом воздуха.       И тут, сквозь алкогольный туман, в глазах Георгия мелькнула запоздалая, ужасающая догадка. Его взгляд скользнул по идеально чистому, безупречному облику Тома, в эти тёмные, бездонные глаза, в которых читалась нечеловеческая воля и холодная, хищная уверенность.       — Радамира… это… это вы с ней?       И он понял. Не умозаключил, а почувствовал нутром, с животной интуицией пьяницы.       — Она моя. И только, — произнёс Реддл отчётливо, вкладывая в эти слова всю тяжесть своей собственности. — Каждый ваш брезгливый взгляд, каждый ваш жалкий лепет о её «порче» — это подтверждение её принадлежности ко мне. Вы для неё — пятно на полу, которое она смоет со своей дороги. А для меня… — он позволил себе ледяную улыбку, — вы были полезным инструментом, который лишний раз доказал мне её ценность. Спасибо за вашу ничтожность, Георгий. Она была весьма поучительна.       Георгий замер, парализованный не магией, а абсолютным презрением, исходившим от Реддла.       Том выпрямился, с наслаждением глядя на окончательно раздавленного человека перед ним. Униженный, опустошённый, осознавший свою ничтожность. У него не было сил сопротивляться, он мог только медленно трезветь, строя дальше картину, наперёд раскрашенную Реддлом. Палочка возникла в его руке сама собой.       — Я смиловался бы над вами, но левая сторона её щеки не даёт мне права на подобную вольность.       Это было последней каплей. Уязвлённое самолюбие, ревность, ярость — всё смешалось в Георгии в единый порыв. Он резко вскочил, и кольцо на его пальце ослепительно вспыхнуло.       Том запоздало обернулся, увидев сложенные пальцы, направленные на свою грудь.       Заклинание, рождённое кольцом, было мощным и грубым. Оно не парализовало, а сжимало — невидимые тиски сомкнулись вокруг запястья, пытаясь переломить кости на пальцах. Том сдавленно зашипел, не ожидавший нападения в спину. Боль была невыносимой, но, сконцентрировавшись в одном месте, её легко можно было приглушить.       — Сильнее, чем я ожидал, — констатировал он. — Но всё так же… без изящества.       Профессор не стал использовать палочку. Его собственная воля, сконцентрированная и отточенная, сжалась в кулак и с силой, не требующей жестов, разорвала сковывающие его путы. Раздался звук, похожий на лопнувшую струну, и Георгий отшатнулся, будто его ударили.       Из кольца снова вырвался сноп багровой, нестабильной энергии. Том видел её раньше, Том уже знал, как с ней работать.       Энергия ударила в его ладонь, и на миг всё вокруг осветилось адским светом. Том почувствовал, как его сломанные пальцы пронзила острая, обжигающая боль. Магия Георгия была дикой, хаотичной, построенной на выбросе силы, а не на контроле — и в этом была его главная ошибка.       Профессор с силой сжал кулак, и молния, словно живая, была смята, поглощена и рассеяна с глухим рокотом.       — Довольно, — сказал Том, и в его голосе прозвучала власть.       Глаза Георгия расширились от ужаса. Он понял. Понял пропасть, что лежала между ними. Он был сильным магом. Но Том Реддл был чем-то иным.       Он попятился, споткнулся о ножку стула и упал на колени. Вся ярость и презрение вышли из него, оставив лишь леденящий, животный страх.       — Пожалуйста… — прохрипел он. — Я… я ничего не скажу. Я оставлю Радамиру, оставлю…       Том медленно подошёл к нему, глядя сверху вниз. Боль в пальцах пульсировала, напоминая о стоимости этой встречи. Его взгляд, тёмный и бездонный, впился в глаза Георгия, проникая в сознание, захватывая его целиком для…       — Вы устали, Георгий Павлович, — его голос стал низким, гипнотическим, обволакивающим. — Устали от этой игры, где вы — пешка. От страха перед Белевцовым. От жены, которая вас не понимает. От девушки, которая вас презирает… и которую вы сами же отвергли, испугавшись её истинной природы. Вам не за что держаться.       Георгий слабо замотал головой, но его воля таяла, как воск под пламенем свечи. Том не ломал его разум грубой силой. Он лишь направлял, усиливал те самые тёмные мысли, что уже грызли Георгия изнутри. Работу спирали он изучил даже слишком хорошо.       — Вам хочется покоя, — нашептывал Том. — Только покоя. Чтобы всё это закончилось. Давление. Стыд. Понимание собственной ничтожности. Вам ведь самому приходили в голову такие мысли, не так ли?       Слёзы беззвучно потекли по щекам Георгия. Он перестал сопротивляться, припадая лицом к полу.       — Это будет выглядеть… трагически, — продолжал Том, его палец мягко коснулся виска русского чиновника. — Невыносимое бремя ответственности. Позор из-за скандала с ученицей, который вот-вот станет достоянием общественности. Осознание того, что вы разрушили всё, ради чего работали. Вы не сможете этого пережить.       Он выпрямился. Работа была сделана. Зёрна отчаяния упали в идеально подготовленную почву.       — Вам нужно лишь найти в себе силы… отпустить, — произнёс Том свои последние слова в этом разговоре.       Он развернулся и вышел из таверны, не оглядываясь. Он знал, что Георгий просидит так ещё с полчаса, прежде чем послушно, как марионетка, отправится выполнять свою последнюю миссию. Не в Хогвартсе, конечно. Где-нибудь в уединённом месте, подальше от посторонних глаз. Чтобы это выглядело… достоверно.

***

      Борислав тем временем жадно проглатывал строчки газеты, не замечая, как пальцами сжимает её край в напряжении. Профессору Реддлу удалось выцепить пару строк на русском языке, разглядев статью о самоубийстве.       Его взгляд снова нашёл Радамиру за столом Слизерина. Она сидела прямо, её поза была безупречна, но он видел — видел мельчайшее напряжение в плечах, как она избегала смотреть в сторону профессорского стола, где сидел её отец. Она прочла ту же заметку.       Он наблюдал, как она поднесла ложку ко рту, как её рука дрогнула — почти незаметно, но он это уловил. И в глубине его холодного, аналитического ума шевельнулось нечто, отдалённо напоминающее удовлетворение. Она винила себя. В смерти этого ничтожества. В том, что не смогла предотвратить, не смогла защититься, не смогла контролировать.       Стакан в её руках оставался неподвижным, но жидкость дёрнулась, окропив её каплями. Всплеск магии был ничтожно мал, но Радамира резко поставила стакан на стол, с зарождающимся ужасом взглянув на себя.       Хорошо. Чувство вины — прекрасный инструмент. Оно куёт характер. Ломает слабых. А сильных… закаляет. И заставляет искать опору. Даже если этой опорой станет тот, кто сам подтолкнул их к краю.       Том Реддл отпил из своего бокала. Вкус апельсинового сока показался ему сегодня особенно острым.       Поднявшись из-за стола, он проследил, как Радамира поднялась вслед за ним и, не глядя по сторонам, спешно ушла из зала. Том вышел, видя, как девушка резко вбежала по лестнице вверх. Туалет с привидением, очевидно, вновь пропитается никотиновым запахом, который, кажется, впитался в постоянно залитый пол. Он же направился в другую сторону. Перед первым уроком следовало подготовить класс, а Радамира должна справиться сама с виной, задержать её в лёгких, подобно дыму, и отпустить, когда совсем станет тошно.       Воздух в классе Защиты от Тёмных Искусств был прохладен и неподвижен, словно вымер. Том Реддл стоял у своего стола, ногтями постукивая по его краю. Он ненавидел эти первые минуты перед началом занятия — неизбежный гул голосов, беспорядочное движение, эта животная, неорганизованная энергия толпы.       Слизеринцы занимали места справа. Их появление он отмечал с лёгким, внутренним одобрением — предсказуемость была признаком порядка. Затем вошла группа Сварога. Четверо.       Когда тишина установилась, он сделал паузу, давая им прочувствовать вес своего внимания.       — До сих пор, — начал он, медленно обходя кафедру, — вы изучали дуэль как грубый обмен зарядами. Прямая атака, прямой щит. Примитивно. Сегодня мы коснёмся искусства, требующего не силы, а проницательности. Искусства различать уязвимости.       Он подошёл к трём манекенам, стоявшим в центре зала. Они не походили на привычные тренировочные чучела. Их поверхность была составлена из сотен мелких, плотно подогнанных металлических пластин, напоминающих змеиную чешую или кольчугу тончайшей работы.       — Полагаете, что прочная броня делает вас неуязвимым? — Он провёл рукой в сантиметре от поверхности манекена, не прикасаясь. Пластины отозвались тихим, шелестящим звуком, слегка сдвигаясь. — Заблуждение. Любая защита, сколь бы сложной она ни была, имеет точки напряжения. Места, где одна часть системы зависит от другой. Найдите её — и всё сооружение рухнет.       Он отступил на шаг, его тёмные глаза блеснули в тусклом свете.       — Ваша задача — не пробить броню. Ваша задача — найти ту единственную пластину, воздействие на которую вызовет цепную реакцию. Не атакуйте манекен. Атакуйте связь между его частями. Сосредоточьтесь. Вы должны почувствовать слабину в магической структуре, а не увидеть её глазами.       Он кивком разрешил начать. Первыми вышли слизеринцы. Раймонд с привычным высокомерием поднял палочку. Том наблюдал, как тот пытается грубой силой сорвать несколько пластин разом. Эффект был минимален. «Не сила, Раймонд, — мысленно повторил Реддл, испытывая лёгкое раздражение. — Точность. Ты бьёшь молотом по часовому механизму».       Затем подошла очередь Сварога. Пока Ванда Аверина изучала манекен с холодной сосредоточенностью, Том слышал, как они тихо переговариваются.       — Напоминает тактику северянских охотников, — заметила Ванда, больше себе, чем другим. — Бьют не в лоб, а по суставам.       — Что, Аверина, папочка на частных уроках учил, как троллей укрощать? — язвительно вставил Градимир. — Или это из личного опыта?       Виктория Старцева фыркнула:       — Оставь, Градимир. По-моему, мы всё выяснили.       — Хватит. Не время и не место, — вторил Станислав.       Градимир повернулся к нему, ехидная улыбка тронула его губы.       — А что, Миронов, за честь Авериной готов встать? Неужто так рад, что путь к нашему лидеру наконец открылся для тебя?       В воздухе повисла напряжённая тишина. Том Реддл наблюдал за этой сценой с отстранённым интересом. Он не испытывал гнева. Скорее, некое научное любопытство. Вот они — живые примеры того, как личные слабости, мелкие обиды и глупые амбиции делают их уязвимыми. Они были открытой книгой, и он читал её без усилий.       Он не стал призывать к порядку. Он просто подошёл ближе, и его молчаливого присутствия оказалось достаточно, чтобы спор замер.       — Мистер Добрич, мистер Миронов, — произнёс он, его голос прозвучал как лезвие, разрезающее паутину. — К манекенам. Продемонстрируйте, способна ли ваша воля хоть на что-то, кроме пустой болтовни.       Пока Градимир и Станислав, избегая взглядов друг друга, занимали позиции, Том мысленно отметал их попытки. Градимир — слишком резкий, неспособный к тонкому анализу. Станислав — слишком медлительный, поглощённый внутренними демонами. Ни тот, ни другой не видели сути. Они видели лишь оболочку.       — Слишком грубо, мистер Добрич, — прокомментировал он, видя, как пластины под напором магии Градимира лишь сильнее сжимаются. — Вы пытаетесь вырвать дверь с петель, вместо того чтобы найти слабый замок. Мистер Миронов — слишком нерешительно. Противник не даст вам времени на раздумья.       Он наблюдал, как Ванда, игнорируя ссору, с холодной точностью нашла едва заметную точку на манекене и коротким, отточенным импульсом заставила несколько пластин вокруг неё беспомощно отщелкнуться. «Способная, — отметил он про себя. — Но эмоционально привязана. Её можно использовать, но нельзя полагаться».       Урок подходил к концу. Он видел разочарование на лицах тех, кто не справился, и тщеславное удовлетворение на лицах тех, у кого получилось. Они были всего лишь детьми, играющими со спичками в пороховом погребе, даже не подозревая, каким огнём им предстоит управлять. Или быть сожжёнными.       — Урок окончен, — объявил он. — На следующем занятии те, кто сегодня продемонстрировал неспособность к концентрации, получат возможность исправить своё положение. Им следует помнить: в настоящем поединке второго шанса не бывает.       Он повернулся к окну, заканчивая урок. Его пальцы сомкнулись на пальцах другой руки, всё ещё ноющей и отдающей болью от сращивания костей. Они не понимали. Никто из них не понимал истинной природы силы. Мелкие конфликты затмевали разум, молодость распаляла и не давала сконцентрироваться своими гормональными всплесками. Никто из них не удержал бы чужое сознание при малейшем приступе боли, а он смог — вонзиться резче, пока его кости ломались, он мог дать им больше, чем они думали.       Быть профессором — это не только попытка пробраться в школу для знакомств, встреч и открытого существования, но и юношеская идея, обретшая, в каком-то роде, благородную цель. Вкладывать в умы молодых магов знания, которые не будут растрачены, забыты или уничтожены. Формировать новое, чистое поколение волшебников самому, растачиваясь на силу, знания, а не на добрые наивные мысли о любви и всепрощении.       — Сэр, — дождавшись, когда все покинули класс, Раймонд нарочно задержался. Он оглянулся, прежде чем подойти к профессору. — Воронцова. Мне кажется, можно заканчивать.       — Непричастна? — с лёгким прищуром спросил Том, облокачиваясь бёдрами на край парты и складывая руки на груди. — Уверен?       Раймонд неопределённо пожал плечами, смочив губы кончиком языка.       — Она пойдёт туда, куда ей скажут, сделает то, что ей скажут. К убийству кошки она не причастна, это я вам гарантирую. Там душонка не способна ни на что, кроме как списать домашнее задание. Но, сэр, меня настораживает эта покорность в ней. Анна добра, влюбчива, но, по-моему, слишком легко её сманить и убедить в добропорядочности… совсем недобропорядочных намерений.       — Почему тогда ты так уверен в её непричастности? — хмыкнул Реддл, вглядываясь в лицо Раймонда. В нём не было страха, было уважение и благодарность за шанс проявить себя. — Покажи мне.       Сознание Раймонда послушно распахнулось ему навстречу. Том быстро отмел ненужное, переходя к встречам с Анной Воронцовой. Девушка была непримечательна, тихая и совершенно бесхарактерная; такие люди остаются в тени, вне подозрений — напрасно. Профессор хотел узнать правду событий минувших дней, отложивших серьёзный отпечаток на судьбе его ученицы. Пока узнать, а как распорядиться с этими знаниями — покажет случай.       Раймонд был его глазами и ушами в факультетской гостиной. Нотт ещё ни разу не подвёл его, как и его отец, полностью разделяющий их общую цель.       Внезапно мутная пелена явила знакомое имя на конверте, заставив его задержать взгляд на воспоминании.       — Что её связывает с братом Радамиры?       Раймонд вскинул брови, пробираясь туда, где остановился профессор Реддл; он увидел конверт, и отправителем был некий «Мирослав Бартенев». Слизеринец не придал этому значения за обедом, когда голуби разносили почту Колдовстворцу.       — Она спрятала письмо, и я как-то… я не знал, что это брат Рады. Так бы спросил.       — Узнай и можешь заканчивать.       — Да, сэр.       Не успела дверь захлопнуться за Раймондом, как в класс стали заходить гриффиндорцы. Движение руки — и манекены испарились, открывая парты и стулья, за которые ученики медленно стекались.       Нити становились всё запутаннее, но это лишь означало узел, всегда затянутый ближе к концу петли.

***

      Тени в комнате профессора Реддла сгущались, отбрасывая на стены последние отблески закатного солнца. Воздух пах старым пергаментом, сушёными травами и свежим запахом масла сандала.       Том стоял перед высоким, в полный рост, зеркалом в тёмной раме. Его длинные пальцы поправляли складки безупречно сидящей чёрной мантии. В стекле, как в чёрной воде, отражалась не только его фигура, но и вся комната за спиной — аскетичная, лишённая лишних деталей.       Внезапно его губы скривились, почувствовав вторжение, знакомое, но нежданное.       Дверь бесшумно отворилась, впуская Мабель Эйвери.       Она замерла на пороге, невольно залюбовавшись им через отражение. Её платье из тёмно-зелёного бархата было слишком нарядным для рядового вечера, а в расшитых серебром рукавах прятались дрожащие пальцы.       — Мой лорд, — её голос сорвался на шёпот, полный подобострастия и чего-то ещё, тёплого и липкого, что заставляло Тома мысленно морщиться. — Я прибыла раньше. Мирослав задерживается в отделе… Позвольте скоротать время с вами?       Он не обернулся, его внимание было приковано к собственному отражению. Безупречная маска, под которой пульсировала стальная воля.       — Твоё присутствие на вечере у Слизнорта предусмотрено, Мабель. Без лишних театральных жестов ты могла пойти прямиком к нему.       Мабель бесшумно приблизилась, нарушив дистанцию, которую он всегда мысленно очерчивал вокруг себя. Запах её духов — тяжёлых, с нотками пачули и чего-то цветочного — ворвался в его пространство.       — Я хотела провести время с вами, мой Лорд. Мы могли бы… — Её рука, дрожащая и настойчивая, легла на его плечо.       Том медленно повернулся. Его движение было плавным, почти змеиным. Он не отстранился, но его холодный взгляд заставил её руку опуститься.       — Ты забываешься, — произнёс он мягко, но каждый слог резал слух, как стекло. — Твоя роль — привлекать внимание Бартенева, а не моё.       — Это только для видимости! — в её голосе вновь зазвучала знакомая нота отчаяния. Она потянулась к нему, пытаясь поймать его губы своими, жадно, как утопающая хватается за соломинку.       Том отвернул голову с едва заметным, почти брезгливым движением. Её поцелуй пришёлся в воздух, оставив лишь призрачное ощущение тепла на его щеке.       И тогда Мабель рухнула перед ним на колени. Бархат платья с шуршанием раздался по полу. Её пальцы, лихорадочные, наученные опытом, устремились к пряжке его пояса, к застёжке брюк.       — Позвольте мне, — она задыхалась, её глаза блестели слезами унижения и желания. — Позвольте мне служить вам…       Прикосновение Мабель стало вдруг невыносимым. Её пальцы, когда-то доставлявшие простое физиологическое удовольствие, теперь казались грубыми, почти оскверняющими. Она была… использована. Запятнана вниманием Бартенева. И хотя это был его план, мысль о том, чтобы принять её ласки сейчас, после того как он так ясно ощутил другую возможность, вызывала почти физическое отвращение.       Пряжка ремня мягко щёлкнула. Он чувствовал, как её руки скользят ниже, как она тянет за молнию, обнажая его. Её ладонь, горячая и влажная, умело легла на ширинку. Воспоминание нахлынуло, чёткое и нежеланное: та же комната, та же услужливая преданность в её глазах, те же умелые пальцы, доставлявшие чисто физиологическое удовольствие, которое он принимал как должное, как дань.       Но сейчас это прикосновение было ему отвратительно. Оно было помехой. Грубым напоминанием о той самой человеческой слабости, которую он презирал. И причина этой внезапной, острой неприязни была ему ясна. Мысль, чёткая и неоспоримая, пронзила его сознание: Мабель, некогда бывшая его, теперь принадлежала Мирославу. Её уста, её тело, её притворные стоны — всё это было доступно Бартеневу. Она была использована. Запятнана. И хотя это был его собственный план, его собственная воля, факт её физической близости с другим — пусть и по его приказу — делал её прикосновение теперь оскверняющим.       И тогда, сквозь это волну отвращения, возник другой образ. Не образ падшей последовательницы на коленях, а образ другой девушки. Не стоящей на коленях, не униженной, а стоящей перед ним с тем же вызовом в глазах, с каким она смотрела на него в классе. Радамира не устроила бы его в такой роли. Нет. Он был бы разочарован, опустись она на колени. Она не обслуживала бы его потребности, а с вызовом смотрела, как на равного. И он с трезвым, почти пугающим осознанием понял, что хочет не её унижения, а её… согласия. Не её услужливых рук, а её губ, которые могли бы отвечать на его поцелуй с той же яростью и силой, что горели в её взгляде. Эта мысль была иррациональной, опасной в своей непрактичности, но от того не менее яркой.       — Ты уверена, Мабель, — его голос прозвучал ровно, без гнева, но с ледяной, пронизывающей ясностью, — что хочешь быть всего лишь телом?       Её пальцы замерли. Дрожь прошла по её руке.       — Ты, чей ум способен на интриги, способен водить за нос наследника древнейшего рода, — он продолжал, всё так же глядя вперёд, но его слова были обращены к её сути, к тому, что в ней ещё оставалось ценного, — ты добровольно низводишь себя до уровня самой примитивной функции? До того, что может исполнить любая, у кого есть руки и желание угодить?       Её рука бессильно соскользнула. Взгляд Реддла, лишённый теперь даже намёка на снисхождение, был устремлён на неё, но видел он в этот момент не её.       — Я дал тебе власть, Мабель, — сказал он мягко, и эта мягкость была страшнее крика. — Власть влиять, манипулировать, плести паутину. А ты предлагаешь мне то, что теряет всякую ценность в чужих руках? Ты думаешь, я стану пить из источника, к которому прикасаются губы Бартенева?       Он не ждал ответа. Он видел, как её лицо искажается — не от слёз, а от стремительного, болезненного прозрения. Унижение было слишком глубоким, чтобы выразиться в плаче. Оно выжгло в ней всё, кроме понимания.       — Ты заслуживаешь большего, чем быть чьим-то тайным утешением, — произнёс он, и в его голосе впервые прозвучала некая форма… почти что уважения к тому инструменту, которым она могла бы быть. — Даже моим. Это даёт тебе власть, о которой другие могут лишь мечтать, — его слова были лишены упрёка, они были констатацией факта. — Не унижай себя, принимая роль, которую может исполнить любая.       Мабель отступила на шаг. Её дыхание выровнялось. В её глазах не было слёз — лишь пустота и холодная, трезвая ясность. Её пальцы сами собой потянулись к пряжке, застёгивая её с тем же механическим тщанием, с каким расстёгивали. Она больше не смотрела на него с мольбой. Её взгляд стал острым.       — Я понимаю, мой Лорд, — её голос приобрёл новую, металлическую твёрдость. В нём не было ни капли прежней податливости. Мабель будто прочла его взгляд по-своему, решая действовать иначе. — Прошу прощения за беспокойство.       Когда дверь закрылась, Том остался один. Он снова повернулся к зеркалу. Ни тени сожаления. Лишь осознание. Радамира. Её имя отозвалось в нём не просто желанием, а чем-то более глубоким — чувством собственности, столь полным, что оно не требовало сиюминутного обладания. Он приберёг её для себя. Очистил для себя. И когда-нибудь, когда все препятствия будут устранены, он возьмёт то, что уже мысленно считал своим. А Мабель… Мабель останется ценным инструментом. Но инструментом, который знает свои границы.       Вернув пряжку ремня на пуговицу брюк, Том окинул себя взглядом, прежде чем выйти из комнаты. Но идти к кабинету директора Диппета ему не пришлось. В коридоре замелькала знакомая фигура, улыбающаяся и идущая к нему навстречу чуть с меньшей фанатичностью, чем предыдущая гостья замка.       — Том, — радостно воскликнула женщина, оплетая его шею тонкими, изящными руками в кружевных перчатках, всем телом прижимаясь к нему. — Как я давно вас не видела.       Возведённая граница дала трещину. Профессор мягко отстранил женщину, вдруг осознавая, как много власти самолично вручил им в руки. Их было две. Всего две, но в момент показалось слишком много и одновременно недостаточно, чтобы в полной мере удовлетворить его ожидания.       — Я рад вас видеть, Женевьева, — ровно произнёс Том, не позволяя и доли интереса проскользнуть в голосе. — Добрались без сложностей?       Заметно убавив пыл, Женевьева сдавленно кивнула, с трудом натянув на лицо лёгкую улыбку. Она зацепилась за его протянутую руку, позволяя сопроводить её до покоев Слизнорта. Чем реже были их встречи, тем Том больше был ей заинтересован, однако сейчас эта закономерность дала сбой.       Открыв дверь перед женщиной, он вошёл следом за ней. Женевьева, не церемонясь, сразу приметила круг знакомых, направившись к ним. В дальнем углу, у высокого камина, стояла та самая группа. Кассиус Лестрейндж, Алабастер Розье и чуть поодаль — Эйвери со своей сестрой Мабель. Последняя, увидев его, вспыхнула и тут же опустила глаза, нервно поправляя перчатки.       Том направился к ним, его шаги были бесшумны по толстому ковру.       — Кассиус, Алабастер, — его голос был ровным и тихим, но они оба выпрямились, как по команде. — Эйвери, — он слегка склонил голову в сторону бывшего сокурсника и его сестры.       — Мой лорд, — Лестрейндж произнёс это почти беззвучно, его глаза блестели от преданности. — Вечеринка удалась. Слизнорт, кажется, опустошил уже половину своего погреба.       — Пусть наслаждается, — Реддл позволил себе лёгкую, холодную улыбку. — Счастливые люди менее бдительны.       Его взгляд скользнул по залу, отмечая присутствующих. Колдовстворец был почти в своём полном составе, не хватало лишь безымянных, незначительных, тех, кто не отличался известными родственниками, оставаясь для Слизнорта тенью. Таких Колдовстворец насчитывал около пяти человек; хотелось бы обвинить школу в притязательности, но, вспомнив испытание, что они проходят, вопросы отпадали.       Он нашёл её у окна. Она стояла одна, держа в руках бокал с напитком, её поза была непринуждённой, но взгляд, устремлённый в темноту за стеклом, был напряжённым и далёким. Платье, явно не из её гардероба, не украшало, оно открывало область декольте, делая образ вычурным. Он видел, как её пальцы слегка сжимали хрусталь.       В этот момент к группе подошёл сам хозяин вечера. Гораций Слизнорт был раскрасневшимся и сияющим, но на его лице играла маска приличествующей случаю скорби.       — Том, дорогой мой! — он похлопал Реддла по плечу с фамильярностью, которую Том терпел лишь потому, что она была полезна. — Рад тебя видеть!       Его взгляд упал на Радамиру у окна, и его выражение стало ещё более трагическим. Он направился к ней, повышая голос, чтобы все слышали:       — Моя дорогая! Ужасная, просто ужасная новость! Надеюсь, скорбь не затмит ваш вечер и позволит отпустить её. Я успел пообщаться с Георгием всего один раз, но для вас это был руководящий человек, опекающий вас здесь в чужой стране на новом месте. Такая потеря…       Радамира медленно повернулась. Её лицо было бледным, но совершенно невозмутимым.       — Благодарю за заботу, профессор. Но боюсь, она излишня. Я знала его лишь как работника управления, не более, — Рада сознательно надавила на эти слова, опровергая любую невысказанную сплетню, которая могла донестись до него.       Слизнорт, не ожидавший такой реакции, слегка опешил от холодности. Он хотел проявить понимание, ведь с Колдовстворца были направлены всего два человека от их управления, и печаль на лице девушки невольно связал с трагическим известием, полученным сегодняшним утром в газетах.       — Ах, ну да, конечно… Что же, веселитесь. Лишние часы отдыха перед каникулами никогда не лишние… — пробормотал он и поспешил ретироваться к более отзывчивым слушателям.       Женевьева отпустила его руку, кивнув Радамире на столик позади них с расставленными закусками и напитками. Рада хмыкнула, но не проигнорировала её, невольно становясь частью их компании. Но вразрез с ожиданиями они позабыли о правилах приличия, соответствующих формальной встрече; Рада наклонилась к Женевьеве, зашептав ей на ухо. Женевьева ответила тем же, отделяя их разговор от остальных. Мабель явно не понравилось это уединение единственных дам в компании без её участия, но вскоре, когда усталость стала проступать на её лице от формальных бесед мужчин, в зал наконец ступил Мирослав, тут же приковавший к себе не только её внимание.       Мабель Эйвери мгновенно преобразилась: её поза стала изысканно-небрежной, взгляд — томным, а улыбка — обещающей. Она была готова играть свою роль, и играла её старательно. Коротко здороваясь с ними, Мирослав оставил лёгкий поцелуй на щеке Мабель, но вниманием сейчас владела только сестра, которую, прервав от разговора с Женевьевой, он увёл на балкон, не терпя и доли вмешательства в их дела.       — Странная всё же семейка, — изрёк Лестрейндж, мельком оборачиваясь к Розье. — Девчонка как неживая, а брат её уж больно наигран, как и говорил Долохов.       — Эта «неживая» девчонка почти выиграла Турнир, — усмехнулся Розье, пригубив эль из бокала. — С достоинством держится, если учесть все слухи вокруг их семьи.       Мирослав покинул балкон с напряжённостью, сквозившей в движениях, но Радамиры видно не было. Бросив взгляд на Мабель, Том кивнул ей на Мирослава с немой просьбой, которую девушка тут же уловила. Сам же профессор ненавязчиво двинулся к балкону.       Хотелось удостовериться, что Мирослав не сделал глупостей, не повредил его особенный экземпляр очередной спиралью или синяком.       Воздух на балконе был холодным и влажным, пахло осенней листвой и далёким дымом. Радамира, прислонившаяся к каменной балюстраде, лишь чуть приподняла взгляд. В её глазах не было удивления, лишь усталое принятие. В пальцах была зажата сигарета, очевидно зажжённая сразу после ухода брата. Радамира не попыталась её скрыть или испарить, как делала всегда до этого, она скучающе отвернулась от профессора, устремляя взгляд в безмолвную тишину ночи.       Том приблизился, улавливая запах чёрной смородины, мгновенно заполонивший лёгкие сильнее едкого дыма. Всё её состояние кричало о порции успокоительного зелья, но взгляд оставался ясным, подёрнутым дымкой человеческой усталости.       — Поздравляю, — наконец произнёс он. Его голос был ровным, лишённым интонации, словно он констатировал погоду.       Радамира медленно обернулась. В её глазах, помимо усталости, плескалась тёмная, невысказанная тревога. Она не ответила, лишь поднесла сигарету к губам, приглашая его продолжить выстрелом в молчаливую мишень.       — Ваши проблемы нашли своё завершение. По крайней мере, одна из них, — продолжил Том, делая лёгкий шаг вперёд. Его тень накрыла её. — Общественность получила трагическую развязку, не требующую вашего дальнейшего участия.       — По-вашему, смерть человека — решение проблемы? Это цинично даже для вас.       — Но не для вас, — профессор не сдержался, чтобы не усмехнуться, яснее видя то, что она так пыталась скрыть. — Отстранённость часто можно спутать со скорбью, но в вас её нет. Вы не знаете, что делать, как вести себя. Ваше состояние можно принять за грусть, но как только на неё указывают, вы довольно резко отметаете эти мысли. Вам не жаль его, вам жаль, что ваш инструмент вышел из-под контроля и поставил вас в очередной раз в неудобное положение.       Её глаза расширились от тревоги. Радамира вдохнула дым глубокой затяжкой, обжигая свои пальцы.       — Он ведь не остановился на пощёчине, не так ли? — продолжил Том с той же спокойной, почти клинической отстранённостью. Он сделал шаг вперёд. — Потребовалось нечто большее, чтобы заставить вас применить оборонную магию такой… глубины. Стирание памяти. Решительный шаг. Но, Радамира, в следующий раз, когда будете стирать память, проверьте, не пьёт ли ваша жертва блокаторы.       Воздух застыл. Сигарета выпала из её онемевших пальцев, бесшумно упав на камень и рассыпавшись алым веером искр. Она не шелохнулась, не попыталась её поднять. Всё её существо, каждая клетка замерла в леденящем ужасе. Он знал. Он знал не просто факт — он знал причину. Ту самую, о которой она сама боялась себе признаться.       — Блокаторы… — это был не вопрос, а хриплый выдох, полный окончательного, бесповоротного понимания. Понимания того, что её магия не просто не сработала. Она… отскочила. Исказилась. И он знал это. — Я…       — Магия не исказилась, а разбилась, — мягко, но безжалостно оборвал её Том. — Вы — причина, а не палач. Вы разбили его не как способная ведьма, а как… объект симпатии. Все его заслуги, достижения стали для вас пустым звуком, вы предпочли ему другое, что по его мыслям более низменное, неправильное.       Рада невольно коснулась своей шеи кончиками пальцев, где под маскировочными чарами алели заживающие укусы. Ощущать свою власть в этих условиях было попросту неприлично, но Рада её чувствовала. Рука сама потянулась к незаметному карману мантии, выуживая очередную сигарету.       Вот оно. Яд, который он так хотел влить в её сознание. Не ты убийца. Ты — причина. Невинная причина. Ты была так сильна, так чиста в своей праведной ярости, что само твоё существование, сам факт твоего сопротивления оказался смертельным оружием против столь хрупкого создания. Это была изощрённая форма комплимента, смешанного с оправданием. Он не снимал с неё вину — он возводил её в ранг силы природы, не несущей ответственности за разрушения, которые она причиняет.       Он хотел, чтобы она чувствовала не грубый ужас убийцы, а леденящую душу мощь собственного влияния. Чтобы она осознала, что одно её слово, один жест могут быть приговором. Чтобы эта мысль — одновременно ужасающая и пьянящая — навсегда связала её с ним. Ибо только он, Том Реддл, мог понять такую силу. И только рядом с ним она могла бы её направлять, не сгорая от внутреннего чувства вины.       — Они смотрят, — перевёл он её взгляд на зал, где мелькали силуэты. — И ждут. Ждут, упадёте ли вы в обморок от «скорби» или проявите «неестественную» для якобы скорбящей любовницы стойкость. Любой ваш шаг будет осуждён.       Он снова приблизился, теперь их разделяли сантиметры.       — Перестаньте играть по их правилам, — его голос стал тише, но приобрёл гипнотическую плотность. — Вы не должны искать оправданий, вы сделали то, что должны были, то, что посчитали правильным. Вы не должны никому демонстрировать свои чувства. Ни скорбь, ни радость. Ваша сила — в вашей недосягаемости. В том, что они никогда не узнают, что вы на самом деле чувствуете. Страх? Вину? Облегчение? Спрячьте это.       Его рука поднялась, и он медленно, с безжалостной нежностью, вынул сигарету из её дрожащих пальцев. Он не потушил её, а просто выбросил в ночь.       — Он был раздражающей помехой, о которую вам и руки марать не пришлось, — произнёс профессор, глядя прямо в её глаза, вонзая в её сознание последний, решающий аргумент. — Мир стал чище. А вы — свободнее. Единственное, что от вас теперь требуется — перестать рефлексировать над тем, что того не стоило с самого начала.       Он видел, как её взгляд медленно меняется. Паническая тревога отступала, уступая место холодному, тяжёлому пониманию. Он не просто оправдывал её — он давал ей новую идентичность. Не случайную причину смерти, а хозяина положения, который просто устранил помеху.       — Вы думаете, я должна быть вам благодарна? — её голос прозвучал глухо, но уже без дрожи. В нём была попытка вернуть себе хоть крупицу контроля.       Том усмехнулся — коротко, беззвучно. Его взгляд скользил по её лицу, по линии скулы, по изгибу губ, всё ещё тронутых влагой от дыма. Он видел не ученицу, не инструмент. Он видел её. Ту самую, чья воля гнулась, но не ломалась, чья ярость была столь же холодной и целеустремлённой, как его собственная. И в этом осознании было нечто, что разжигало в нём огонь, чуждый его обычной, ледяной логике.       — Благодарность — чувство для должников. Вы мне ничего не должны, — произнёс он, и его голос, всегда абсолютно ровный, приобрёл лёгкую, едва уловимую хрипотцу. — Мы просто пришли к взаимопониманию. Я понимаю вашу природу. А вы… — он сделал паузу, давая словам нужный вес, его взгляд приковался к её губам, — наконец-то начинаете понимать мою.       Это была не благодарность. Это было признание. Признание, насколько они похожи. Что её «преступление» — лишь первый шаг на том пути, где он был проводником.       Одиночество в её душе стало не потерянным, а сосредоточенным. Она медленно выпрямила плечи, её пальцы сами собой потянулись, чтобы поправить несуществующие складки на платье. Дрожь ушла. В глазах, вместо растерянности, застыла холодная решимость. Профессор не утешал, он пересобрал её, вложив в руки новое, более прочное и опасное оружие — осознание собственной безнаказанности и его покровительства.       Том видел эти изменения в её лице. Видел в её глазах свою тлеющую одержимость. Не просто желание обладать, а нечто более глубокое, почти яростное восхищение. Она была его отражением, искажённым, женственным… безжалостным, стоило лишь указать на это. И этот взгляд, это молчаливое признание в её глазах — оно было для него невыносимо.       И контроль лопнул.       Не было больше расчёта, не было стратегии. Был лишь чистый, нефильтрованный голод. Его рука резко, почти грубо вцепилась в её волосы у затылка, фиксируя, не позволяя отступить. Он сократил расстояние — его тело прижало её к холодному камню балюстрады.       Он прижался к её губам своими в странном, извращённом акте поглощения — жестоком, властном, лишённом всякой нежности. Его язык вторгся в её рот, требуя, отнимая, помечая. Он пил её — вкус дыма, чёрной смородины и той самой, только что рождённой холодной силы. Он чувствовал, как её тело на мгновение застыло в шоке, а затем ответило — не слабостью, а такой же яростью. Её пальцы впились в его мантию, не отталкивая, а притягивая, её зубы с силой прикусили его нижнюю губу, заставляя его глухо выдохнуть — не от боли, а от удовлетворения.       Он хотел этой ярости. Он жаждал этого сопротивления. Её пассивность, её покорность были бы оскорблением. И наконец он начал это понимать. Ему нужно это. Нужен этот взгляд, когда она, сгорая от бессилия и унижения, с поднятой юбкой и алеющими садистскими отметинами, осмеливается смотреть ему в глаза и ещё что-то анализировать вдогонку.       Портьера снова шевельнулась, оставаясь лишь для Радамиры незамеченной.       Том медленно оторвался от губ Радамиры. Он не обернулся. Он знал, кто там. Чары обнаружения, которые он с присущей ему осторожностью всякий раз накладывал, стоило им остаться наедине, сигнализировали.       — Что, Женевьева? — его голос прозвучал слегка хрипло, но абсолютно властно.       Замершая Женевьева смущённо заправила локон волос за ухо, столкнувшись взглядом с Радамирой. Женевьева успела увидеть, как он вцеплялся в неё с той самой интенсивностью, которой тщетно добивалась сама. Она видела, как тело молодой девушки откликается на его власть не покорностью рабыни, а ответной силой.       — Том… вас ищут, — её голос дрогнул, в нём слышалась подавленная обида и шок. — Кажется, профессор Дамблдор. И он был очень нетерпелив, как и вас, Радамира.       Том кивнул, не выражая ни малейшего интереса. Его взгляд был прикован к Радамире. Её щёки пылали, губы были влажными и запекшимися, дыхание сбившимся. Но в её глазах не было стыда. Было ошеломлённое, яростное понимание. Понимание того, что только что произошло. Потеря контроля перестала быть слабостью, став осознанным желанием.       — Выйдите после меня, — тихо предупредил он, его слова были обжигающими на холодном воздухе. — Это был вопрос времени, помните, о чём мы говорили.       Скорее рефлекторно Радамира кивнула, вновь обращая взгляд к Женевьеве.       Профессор Реддл покинул балкон, оставляя девушек наедине друг с другом. Не нужно уметь читать будущее, чтобы понимать суть их последующего разговора. Проще было продемонстрировать, чем объяснять рамки своих границ. Мабель никогда подобного не поняла бы, вспылила, наделала бы глупостей, но Женевьева была умнее. Демонстрация объяснила Женевьеве не только его отстранённость, но и пресекла любые попытки втянуть Радамиру в свои извращённые удовольствия. Для Радамиры это была та самая исключительность, уникальность, которую она так желала, которую так боялась потерять. Он безмолвно поставил её выше.       Профессор прошёл по залу, и гул голосов затихал на его пути. Его ум уже работал, просчитывая каждый шаг. Дамблдор. Диппет. И, как он мгновенно предположил, директор Бартенев. Все вместе. Вопрос времени — да, но, вероятно, способствовал и неучтённый фактор.       Дверь в кабинет Диппета была приоткрыта. Том вошёл без стука.       В кабинете царила напряжённая атмосфера. Диппет сидел за своим столом, выглядел растерянным и постаревшим. Директор Бартенев стоял у окна, его осанка была прямой, а лицо — высеченным из гранита, но Том уловил мельчайшее напряжение в его сжатых челюстях. И, конечно, Дамблдор. Он стоял у камина, его взгляд был задумчивым.       — А, Том, — Диппет вздохнул с облегчением. — Как бы не хотелось вас отвлекать от празднества Горация, но известия пришли внезапно.       — Директор Диппет, профессор Дамблдор, господин директор, — Том склонил голову с безупречной вежливостью, его взгляд скользнул по Бартеневу, отмечая его молчаливую ярость. — Чем могу быть полезен?       — Вчера ночью, к большему сожалению, один из глав управления, сопровождающий ваш факультет, простился с жизнью. Самолично. Мы получили официальный запрос из Министерства, — начал Диппет, вертя в руках пергамент с печатью. — Вдова покойного… госпожа Некрасова… подала формальное прошение. Она настаивает, что её муж не был способен на самоубийство. Она пишет… — он сглотнул, — что он не был способен на такой шаг. Её обвинения указывают на одну из наших студенток. Вашу студентку, Том. Радамира Бартенева. Госпожа Некрасова утверждает, что та… самолично расправилась со слухами.       В воздухе повисла тяжёлая пауза. Бартенев резко повернулся от окна.       — Это возмутительно! — его голос прозвучал как удар хлыста. — Моя дочь — жертва его недостойного внимания! А теперь её же пытаются обвинить в его собственной слабости!       — Никто ни в чём не обвиняет, Борислав, — мягко, но твёрдо вмешался Дамблдор. Его взгляд был прикован к Тому. — Однако Министерство обязано проверить подобные заявления. Особенно учитывая… происхождение и статус семьи покойного. Госпожа Некрасова пишет о «безразличии советского управления» и требует справедливости. Это может стать… международным инцидентом, несмотря на то, что замешаны в нём иностранная студентка и глава отдела советского управления — инцидент произошёл на нашей территории.       Том сохранял лицо каменным. Внутри же всё ликовало и настороженно замирало одновременно. Вдова оказалась умнее, чем он предполагал. Она не просто подозревала — она действовала, используя бюрократические рычаги. Это было… неудобно. Но не смертельно.       — Профессор Дамблдор, — обратился Том, его голос был ровным и аналитичным. — Как руководитель факультета, я, разумеется, наблюдал за мисс Бартеневой. Однако говорить о каком-либо ментальном воздействии или о её способности убить… — Он сделал небольшую паузу, давая словам вес. — Радамира сдержанна, но не жестока. Убийство, в каком бы то ни было ключе, ментальном или собственноручном… Моё мнение — она неспособна на это деяние против природы и всего человеческого. Уверен, её отец может это подтвердить.       Он посмотрел на Бартенева, предлагая ему спасательную шлюпку. Директор Колдовстворца мгновенно ухватился за неё.       — Именно так! — отрезал Бартенев. — Моя дочь — жертва! Я требую, чтобы это «расследование» было прекращено, дабы не усугублять её моральные страдания!       — К сожалению, формальности есть формальности, — покачал головой Диппет. — Представитель Министерства будет здесь завтра утром до вашего отъезда. И ему придётся задать несколько вопросов… самой мисс Бартеневой.       Дверь кабинета тихо открылась, и в проёме появилась Радамира. Она была бледна, но совершенно спокойна. Её взгляд скользнул по отцу, по Дамблдору, по Диппету и на мгновение задержался на Томе, прежде чем опуститься в почтительном поклоне.       — Вы звали меня, директор Диппет? — её голос был чистым и ровным, без единой нотки волнения.       Все взгляды устремились на неё. Борислав Ратиборович сделал резкое движение в её сторону. Том смотрел на неё с твёрдой уверенностью в её спокойствии.       — Радамира, — голос Диппета дрогнул от облегчения и беспомощности. — Дело совсем неприятное…       Объяснения у директора Диппета много времени не заняло, куда дольше Радамира по своему требованию изучала официальное прошение, к которому были прикреплены письма Ольги к Советскому управлению и их официальные отговорки.       — Это ужасно, — вынесла вердикт Радамира. — И для неё, и для памяти о нём. Я всего лишь студентка, профессор. Мысль о том, что я могла бы… навредить опытному магу… — она слегка опустила голову, изображая смущение, которое было так убедительно, что у Тома внутри всё похолодело от восхищения.       — Видите?! — Борислав не выдержал, его гнев и страх исказили благородные черты. — Она ребёнок! Её преследовал этот… этот недостойный человек, а теперь её имя в грязи пытаются вывалять! Я не позволю…       — Борислав, — Том вмешался, его голос был тихим, но он прозвучал с такой неоспоримой авторитетностью, что директор Колдовстворца замолчал, задыхаясь. Том повернулся к нему, его взгляд был твёрдым, почти отеческим. — Гнев понятен, но он не поможет вашей дочери. Сейчас нужны хладнокровие и ясность. Мы все хотим одного — защитить репутацию Радамиры и положить конец этим гнусным сплетням.       Он сказал «мы». Он сознательно поставил себя в один ряд с отцом, став его союзником, его опорой. И Борислав, отчаянный и загнанный в угол, ухватился за эту соломинку. Его взгляд на Тома был смесью благодарности, подозрения и глухой ярости от собственного бессилия. Он видел, как Том смотрит на его дочь. Он чувствовал ту странную, напряжённую связь между ними. Но что он мог сделать? Оскорбить единственного человека в этой комнате, кто встал на её защиту с холодной, неоспоримой логикой?       — Профессор Реддл прав, — просипел Борислав, сжимая кулаки. — Но я требую присутствия на допросе.       — Это ваше право, Борислав, — кивнул Дамблдор, его пронзительный взгляд скользил между Томом и Радамирой, словно он пытался разгадать танец невысказанных слов и взглядов, что происходил прямо у него на глазах. — Всё будет сделано в соответствии с процедурой.       — Мисс Бартенева, — директор Диппет обратился к Радамире. Его тон был мягким, почти наставническим, но в глубине глаз залегла усталость и нежелание участвовать в этом инциденте. — Вам предстоит непростая беседа. Непростая из-за эмоций и обвинений, которые свалятся на вашу голову. Ваша честность — ваша лучшая защита. Насколько я понимаю, никаких подтверждающих фактов нет?       Радамира покачала головой, демонстративно задумываясь.       — Вчерашней ночью я была в гостиной. Это могут подтвердить все, но мне бы не хотелось выносить эти подозрения за пределы кабинета, если, конечно, это возможно…       — Без доказательств обвинения пусты, — напомнил профессор Реддл. — Формальная беседа не станет достоянием для новых сплетен.       Радамира встретила взгляд Тома, и в её глазах на мгновение вспыхнуло то самое понимание, что было на балконе. Она кивнула, почтительно и просто, краем глаза видя, как Диппет и Дамблдор согласились со словами профессора.       — Письма, — внезапно прошептал Борислав, его лицо озарилось смесью надежды и ярости. — Он писал мне много и часто последнее время, и там, поверьте, признаки сломанной психики налицо.       Не дожидаясь разрешения, он резко развернулся и вышел из кабинета, его мантия взметнулась за ним. В воздухе повисло неловкое молчание.       Радамира стояла неподвижно, но Том уловил мгновенную панику в её глазах. Письма. Личные, унизительные, написанные человеком, чей разум уже начинал раскалываться. Они были доказательством, но и опасностью. Она спешно направилась за отцом.       Диппет вздохнул, потирая переносицу.       — Борислав… вечно он так, импульсивно. Том, — он посмотрел на Реддла усталым взглядом, — будь так добр, проводи их. Борислав может усложнить формальную беседу и затянуть её, — директор Диппет всем видом показывал, как не желает, чтобы всплыло что-то ещё, то, за что можно зацепиться и продолжать расследование. Пока Радамира была чиста, но в попытке помочь её отец мог наворотить дел, отбелив дочь, но добавив бумажной волокиты и лишних тревог. — Сегодня мы всё равно ничего больше не решим.       Приказ был отдан. Дамблдор не проронил ни слова, но его внимательный взгляд проводил Тома.       Том кивнул с безупречной почтительностью.       — Конечно. Я позабочусь о том, чтобы эмоции не взяли верх над рассудком.       Он вышел из кабинета, догнав Радамиру, которая шла за своим отцом по коридору.       Борислав вёл их не в гостевые покои, а в свой временный кабинет в одном из крыльев Хогвартса. Он распахнул дверь с такой силой, что она ударилась о стену, и направился к массивному дубовому столу, заваленному бумагами.       — Должны быть здесь… его последние письма… — он бормотал, лихорадочно перебирая стопки пергамента.       Том закрыл дверь с лёгким щелчком. Звук заставил Борислава вздрогнуть и обернуться. Они стояли втроём в тишине кабинета — разгневанный отец, беспокойная дочь и профессор, чьё спокойствие было страшнее любой ярости.       — Директор Бартенев, — начал Том, его голос был ровным, но в нём появилась стальная нить. — Прежде чем вы обнародуете эти письма, давайте подумаем. Они докажут его одержимость. Но они же подтвердят, что между вашей дочерью и покойным существовала… связь. Министерство может истолковать это как мотив. Не лучше ли… — он сделал паузу, давая словам проникнуть в сознание отца, — сохранить их как крайнюю меру?       Борислав замер, его пальцы сжимали смятый лист пергамента. Он смотрел на Тома, потом на Радамиру, которая стояла, опустив взгляд.       — И что вы предлагаете, профессор Реддл? Молча позволять им разносить сплетни, позорящие не только мою дочь, но и всю мою семью?       Том медленно прошёлся по кабинету, его взгляд скользнул по Радамире, задерживаясь на мгновение дольше, чем следовало бы. Он усмехнулся, чувствуя себя здесь в привычной обстановке, где на шее каждого из присутствующих у него уже была завязана нить, а конец в его руках только и ждал натяжения.       — Смените тон, — он сделал паузу, будто давая директору приготовиться. — Мы оба знаем, что ваша дочь отвечала на его знаки внимания… преследуя свои интересы. И это не должно выйти дальше этого кабинета. Защита Радамиры — в её неопытности. Она не вела себя как невинная жертва с самого начала. И это… усложняет ситуацию. Госпожа Некрасова не просто убита горем. Она унижена. Она пишет, что её муж собирался уйти к молодой любовнице. И теперь она ищет мести. Это показывает её предвзятость, её личную мотивацию. Но это же доказывает, что связь между её мужем и вашей дочерью была — и она была достаточно серьёзной, чтобы вызвать скандал.       Борислав напряжённо сжал челюсти.       — Вы правда считаете, что ваша осведомлённость осталась для меня незамеченной?       Том не ответил, он подошёл к столу и положил руку на стопку писем.       — Улик против Радамиры нет. Только слова убитой горем и униженной женщины. Стратегия вашей дочери проста: она не отрицает его одержимость. Вы представляете Радамиру как молодую, неопытную девушку, которая попала в затруднительное положение, пыталась вести себя вежливо с навязчивым поклонником и в итоге стала жертвой его нестабильной психики. Не отрицайте их общение, вызовите жалость не только к ней, но и к себе.       Борислав смотрел на Тома с новым, леденящим пониманием. Этот человек не просто защищал его дочь. Он переписывал историю, превращая её мелкие манипуляции и расчёт в невинную неопытность. И делал это так убедительно.       Том победил. Он знал их грязные маленькие секреты и предлагал своё спасение. И теперь и отец, и дочь были в его долгу. Они были его сообщниками. И самая большая тайна — о том, кто на самом деле направил Георгия на этот путь, — оставалась только его. Поселив между ним и Радамирой связь, крепче любой другой.       Борислав медленно покачал головой, его взгляд стал тяжёлым и пронзительным. Он смотрел не на Тома, а сквозь него, видя все будущие последствия.       — И какую цену мы заплатим за эту… вашу помощь, профессор Реддл? — голос Борислава прозвучал тихо, но каждый слог был отточен, как лезвие. Он смотрел прямо на Тома, и в его глазах горело тяжёлое, почти отцовское понимание. — Моя дочь уже в центре скандала с одним мужчиной. Приняв вашу защиту, она лишь сменит одни сплетни на другие. Более грязные. Более опасные. Сплетни о связи с её собственным профессором. — Он сделал паузу, давая словам повиснуть в воздухе. — Или это не просто сплетни? Ваша… забота кажется слишком личной, чтобы быть просто профессиональной, как и ваша осведомлённость.       Радамира устало опустила голову в ладони, выдыхая сквозь зубы.       — Ты с ума сошёл? — процедила она, резко отнимая руки от лица с упрёком, смотря на отца. — Меня обвиняют в убийстве, а ты продолжаешь гнуть свою линию? Профессиональная забота или нет, какая разница, если он даёт тебе план действий, который сработает?       — Есть разница, Рада! — голос Борислава сорвался, в нём звучали отчаяние и ярость. — Разница между защитой и порабощением! Он не просто помогает тебе! Он… — его взгляд метнулся к Тому, который стоял неподвижно, с лёгкой усмешкой, наблюдая за их семейной ссорой, как за представлением, — он вплетает тебя в свою паутину! И ты слишком ослеплена страхом, чтобы это видеть!       Радамира резко выпрямилась. В её глазах не было страха — лишь холодное, почти презрительное нетерпение. Воздух в кабинете стал гуще. Том ощутил тяжесть, внезапно сковавшую тело, и заставившую несколько предметов на столе директора затрястись. Борислав не заметил всплесков, а Рада была слишком поглощена спором.       — Ослеплена? — её голос стал тихим и опасным. — Я вижу куда яснее тебя, отец. Я вижу человека, который предлагает решение, а не истерику. Который говорит на языке силы, а не беспомощных угроз. — Она шагнула к отцу, и её осанка, её взгляд были точным отражением позы Тома. — Ты хочешь, чтобы я полагалась на твой гнев? На твои связи, которые уже оказались бесполезны против жалоб сумасшедшей вдовы? Он, — она кивнула в сторону Реддла, не глядя на него, — предлагает стратегию. Работающую стратегию. А ты предлагаешь лишь моральное возмущение.       Борислав отшатнулся, словно её слова были физическим ударом. Он видел не свою дочь. Он видел ученицу Тома Реддла.       — Ты слышишь себя? — прошептал он. — «Язык силы». «Стратегия». Это его слова. Он уже внушил тебе…       — А что внушил мне ты? Твои возмущения, когда я сказала о том, что твой многоуважаемый друг сделал предложение мне, были очень красноречивы! Позволь, что ещё ты сделал? — Рада показательно задумалась и развела руками. — Ничего. Как Белевцов закрывает глаза на его смерть, так и ты закрываешь глаза на их влияние над собой. Белевцов… — она перешла на гневный шёпот, — он с грязью меня мешал на твоих глазах, а ты молча стоял в стороне. Будь профессор Реддл с должностью в нашем управлении, ты бы и звука не издал, увидев меня с ним в кровати!       Слова повисли в воздухе, острые и безжалостные, как осколки стекла. Борислав застыл, его лицо стало восковым. Это был удар ниже пояса, и она знала это. Она била по самому больному — по его мужскому тщеславию, по его политическому бессилию, по тому, как он годами прогибался перед системой.       — Ты… — он попытался что-то сказать, но голос отказал ему.       — Я что? Говорю правду? — Радамира не отступала, её глаза горели холодным огнём накопившейся обиды. — Ты знал, какое влияние на меня имеет Мирослав. Знал и ничего не делал. Уже поздно делать вид, будто у тебя есть моральные принципы. Их нет.       Том наблюдал, скрестив руки на груди. Его лицо оставалось невозмутимым, но внутри он ликовал. Как же она была великолепна. Она разрывала своего отца на части его же собственным оружием — его компромиссами, его трусостью. И делала это с жестокостью, достойной его самой блестящей ученицы. Радамира дала ему больше, демонстративно вручая Реддлу секреты отца, давая ему контроль над ним. Осознанно. Эта девушка умела их хранить, и её слова произнесены не только в порыве эмоций, но и в холодной стратегии — поделиться контролем, обезопасить.       Борислав бессильно опустился в кресло. Все напряжение, вся ярость вышли из него, оставив лишь пустоту и горькое осознание. Она была права. Всё было именно так. В мире сильных он был всего лишь приспособленцем. И его дочь, его собственная кровь, презирала его за это.       — Ты права, — его голос был глухим и разбитым. Он смотрел не на неё, а в пустоту. — Я… ничего не делал. Я всегда выбирал путь наименьшего сопротивления, ради… видимости стабильности. Но это не значит, что я не люблю тебя, Рада. И это не значит, что твой… выбор… не разрывает мне сердце. Потому что я-то знаю, чем заканчиваются сделки с такими, как он. — Его взгляд скользнул по Тому, полный старческой, беспомощной мудрости. — Он не спасает тебя…       Том наконец перевёл взгляд на Борислава, и в его глазах читалась лёгкая, почти издевательская усмешка.       — Не тревожьтесь, директор Бартенев, — произнёс он, тон его голоса снова стал гладким и профессиональным, отчего всё происшедшее выглядело ещё более кощунственным. — Моя репутация безупречна. А что касается моей… психической стабильности, то будьте уверены — она не подведёт. И уж точно не станет достоянием общественности. В отличие от некоторых, я умею держать свои личные дела при себе.       Это было уже не просто высокомерие. Это была демонстративная пощёчина. Том давал ему понять: Да, я желаю твою дочь. Да, она отвечает мне взаимностью. И ты ничего не можешь с этим поделать, потому что твоя карьера и её безопасность теперь в моих руках.       Борислав сглотнул ком ярости, стоявший в горле. Его пальцы впились в спинку кресла так, что костяшки побелели. Он был загнан в угол, и Том Реддл наслаждался этим зрелищем.       Директор понимал, что его дочь в долгу у этого холодного, молодого профессора. И что этот долг, возможно, куда страшнее любого министерского расследования.       — Остановимся на этом, — его голос, ровный и властный, разрезал напряжённую тишину. Он подошёл к Радамире и положил руку ей на плечо. Властно. Собственнически. — Если ваше презрение ко мне не позволит сохранить завтра лицо, вы навредите лишь своей дочери и себе самому.       А ей вредить он не позволит. Радамира предусмотрела возможную реакцию Борислава, и именно поэтому дала ему их секреты в руки, напоказ отцу. Борислав мог не справиться с эмоциями, но теперь от них зависела репутация не только дочери, но и действительно всей его семьи. Том уже не помнил, когда испытывал такое удовлетворение от не своих действий. Прекрасна. Великолепна. И этот вызов в глазах. Эта жажда, голод пугали, но не могли остаться приглушёнными.       — Я прошу тебя, завтра сделай это ради меня, — мягко произнесла Рада, обнимая себя за плечи и взглянув на отца. — Мы должны отмыться от этого и провести каникулы спокойно, без лишних забот. Пройдёт разговор, и мы с Таисией завтра вылетаем первым рейсом утром… Не порть, пап.       Борислав рассеянно смотрел на неё с явной ведомой ему борьбой. Дочь предлагала то, о чём он так долго мечтал, то, что так долго хотел, и для этого нужно было всего лишь успокоиться. Однако…       — Рада, — жалостливо попросил он, поднимаясь с кресла. — Опровергни мои подозрения. Скажи, что я ошибаюсь, и я не подниму никогда эту тему.       Его взгляд мельком поднялся к профессору Реддлу, так же стоящему за её спиной и не сводящему с него пронзительных глаз.       Её мышцы плеча под его рукой напряглись.       — Тебе это поможет? — её голос прозвучал не холодно, а с лёгкой усталой укоризной, будто она спрашивала ребёнка, который настаивает на глупости.       Борислав замер, его глаза расширились от потрясения. Он ждал отрицания, оправданий — но не этого почти материнского снисхождения.       — Поможет? — прошептал он с горькой усмешкой. — Это поможет мне не чувствовать себя последним дураком, который…       — Пап, — она мягко, но твёрдо перебила его. Её взгляд был не ледяным, а скорее умудрённым и печальным. — Ты не дурак. Ты напуган. Как и я. Но твой страх сейчас — роскошь, которую мы не можем себе позволить. — Она сделала шаг к нему, её руки опустились вдоль тела, не в жесте капитуляции, а в жесте устойчивости. — Я не прошу тебя одобрить мой выбор. Я прошу тебя довериться мне. Хотя бы завтра. Дай мне самой разобраться с этим. А потом… потом мы поговорим.       Она не отрицала связь с Томом. Она не подтверждала её. Она просто отодвигала этот разговор, снимая с отца груз немедленного принятия и давая ему то, в чём он больше всего нуждался — надежду, что ещё не всё потеряно, что у них остаётся пространство, куда Реддл не допущен.       Борислав смотрел на неё, и его ярость начала таять, сменяясь измождённой растерянностью.       — Ты уверена, что знаешь, что делаешь? — его голос дрогнул, в нём слышалась мольба.       — Я уверена, что завтра мне нужно, чтобы ты был спокоен, — ответила она, не моргнув глазом. — Ради меня. Ради нас. Обещай мне это.       Она не просила, она требовала. Но требовала так, что это звучало как забота.       Борислав медленно, тяжело кивнул. Он был сломлен, но теперь не гневом, а этой новой, странной формой её силы — силой, которая не ломала, а обволакивала, оставляя иллюзию выбора.       — Хорошо, — выдохнул он. — Я… я буду спокоен.       Радамира слабо улыбнулась, словно ставя точку в тяжёлом разговоре.       — Спасибо.       Она повернулась и, наконец, встретилась взглядом с Томом. В её глазах не было ни триумфа, ни покорности. Была лишь всепоглощающая усталость.       Том смотрел на неё, и его кровь стыла и кипела одновременно. Он собирался завершить этот разговор самостоятельно, без её участия, но она всё свела в угодный для себя ключ. Радамира отчасти принимала его контроль, оставляя за собой последнее слово.       И это… это было дьявольски притягательно.       Он молча отступил от двери, давая ей пройти первой. Она вышла в коридор, её осанка была прямой, но не надменной. Она просто шла, не оглядываясь, зная, что он последует.       — Искусно, — произнёс он, его голос был низким и лишённым насмешки. В нём звучало чистое, незамутнённое признание. — Вы не успокоили его, а обезвредили.       Радамира остановилась и посмотрела на него.       — Я обезопасила себя, — поправила она. — Его истерика завтра была бы мне не нужна. Ты получил его молчаливое согласие. Я получила его сотрудничество. Разве это не эффективнее? Но… — она замялась, оглядываясь.       — Идём.       В мраке коридора он шагнул вперёд, Рада последовала за ним, намеренно отставая, чтобы наложить дезиллюминационные чары, едва поняла, куда они идут.       Том не обернулся, но уголок его губ дрогнул. Он почувствовал лёгкое колыхание магии за спиной. Самостоятельная. Предусмотрительная.       Дверь в его покои отворилась бесшумно, впуская их в его комнату. Радамира убрала чары невидимости, оперлась бёдрами на спинку кресла, задумчиво отведя взгляд к окну.       — Вы говорили о блокаторах. Как понять, что человек их принимает? — спросила Радамира, возвращаясь к прерванной мысли. Её взгляд скользнул по полкам с книгами, по безупречно заправленной кровати, анализируя, оценивая.       — Никак, — пожал плечами профессор, оставаясь в центре комнаты. — Это сложное, почти не используемое зелье из-за недоступности ингредиентов. Осознанно никто не станет их принимать длительное время. Зелье накладывает мощное воздействие на само состояние разума. Оно относится к тёмной магии. Для своей подпитки оно забирает глубинные воспоминания, стирает их начисто.       Рада с промедлением кивнула, выстраивая в голове только ей известную стратегию. К счастью, секретом та не была и оказалась легко читаема из вопросов.       — Хотите вывести на разговор его жену, — Том не спрашивал, его голос стал предупредительно низким. — Вы наследите ещё больше в попытке убрать незаметное пятно грязи.       — После стирания памяти блокатор как-то себя проявляет? — Радамира будто его не слышала. — Технически — это блок, магия проскальзывает в разум, но он её блокирует и отторгает. Что меняется в человеке при этом действе?       — Взгляд, движения. Человек будет чувствовать, как блокатор отторгнет магию, и не останется спокойным. Вы сделаете только хуже, Радамира. Здесь нет никому дела до вашего чиновника, но там… там на вас будут направлены все взгляды, и каждое ваше движение будет выноситься на строчки ваших газет.       — Именно поэтому я и должна поговорить с ней! — Радамира резко выпрямилась, её глаза вспыхнули. Она оттолкнулась от кресла и сделала шаг к нему. — Вы не понимаете? Она — единственное звено, которое связывает меня с этой историей там! Пока она там, в Москве, рыдает журналистам и пишет доносы! Я не намерена жить в ожидании, когда её следующее письмо с «уликами» прилетит в кабинет к моему отцу или, что хуже, к Белевцову!       Том не двигался, но его спокойствие стало грозным.       — Это детский порыв. Желание всё контролировать. Вы хотите вломиться в её дом, в её сознание, и что? Убедить её, что её муж был сумасшедшим? Она вас в гроб забьёт своими криками, а потом напишет ещё двадцать писем — уже о том, как вы её преследуете.       — А вы что предлагаете?! — её голос сорвался, выдавая накопленное напряжение. — Ждать? Надеяться, что в Министерстве похоронят это дело? Я не верю в надежду, профессор. Я верю в действие. Я хочу самолично оценить, насколько она сломлена, насколько она опасна. Чтобы понять, какой метод будет работать!       Она стояла теперь в двух шагах от него, её грудь вздымалась от гнева. Радамира оспаривала его план, впрочем, это можно было предвидеть, девчонка не была терпелива.       — Ваше «прямое» действие пахнет дилетантством и отчаянием, — отрезал он, его слова были остры, как лезвие. — Вы бьёте кулаком по стене, не пытаясь найти потайную дверь.       — Мне не нужно изящество, — она фыркнула с презрением. — Его вдова оценит только одно — исчезновение угрозы. А угроза для неё — это я! Пока я жива и нахожусь на виду, её боль будет искать выхода. Нужно либо уничтожить её, либо… — она запнулась, и в её глазах мелькнула тень того самого холодного расчёта, что так восхищал его, — либо дать ей другой объект для ненависти — покойного мужа. Ненависть к нему освободит не только меня, но и её. Ольга… она мой бывший преподаватель. Я могу понять, что ей движет, но не желаю ей зла.       Том замолчал. Он видел не истеричку, а стратега, мыслящего категориями реальной угрозы. Её подход был грубым, рискованным, но… в нём была своя, звериная логика. Она не доверяла абстрактным планам. Она не стала её врагом, для Радамира госпожа Некрасова была жертвой.       Он медленно сомкнул расстояние между ними. Теперь они стояли так близко, что могли чувствовать жар друг от друга.       — Или вы боитесь, профессор, что, отпустив меня на эту встречу, вы потеряете контроль? Что я сделаю что-то, что не впишется в ваш безупречный, выверенный до миллиметра план?       Это была уже прямая атака на него. На его потребность в тотальном контроле.       И это сработало. Его рука молниеносно взметнулась и вцепилась в её подбородок, фиксируя его с силой, граничащей с болью.       — Не испытывай моё терпение, — его голос прошипел, и в нём впервые прорвалась голая, нефильтрованная ярость. — Я предлагаю тебе власть, о которой ты не смела мечтать, а ты говоришь со мной о «контроле»?       — Я говорю с вами о своих интересах! О партнёрстве! — выдохнула она, не пытаясь вырваться. Её глаза пылали прямо перед его лицом. — А партнёрство предполагает, что вы учитываете мою оценку ситуации! Я знаю этих людей! Я знаю, как они мыслят! Вы — гениальный стратег, но вы смотрите на это как на шахматную партию в роли играющего. Но я смотрю на неё со стороны пешки, и я совсем не хочу, чтобы игрок мной пожертвовал, даже ради победы.       Их дыхание смешалось, горячее и прерывистое. Гнев, неприятие, борьба за доминирование — всё это создавало между ними электрическое поле такого накала, что любое прикосновение должно было вызвать разряд.       Том смотрел на неё — на её разгорячённое лицо, на губы, искажённые вызовом, на глаза, полные непокорной воли. И в этот миг все его доводы, все расчёты показались ему бумажной шелухой. Ему не нужен был послушный инструмент. Ему нужна была эта — яростная, живая, готовая оспаривать его самого.       Его хватка на её подбородке смягчилась, большой палец грубо провёл по её нижней губе.       — Хорошо, — прошептал он. Голос выразил нечто новое — хриплое, тёмное и пьянящее. — Но знай, — его рука скользнула ей в волосы, сжимая их, — если ты ошибешься… расплачиваться будешь не только ты. И плата будет… высока.       Не в силах больше сдерживать напряжение, он грубо притянул её к себе и захватил её губы в том же яростном споре, вырывая своё право на её обладание. Радамира вцепилась в его плечи, с удивлением раскрывая глаза, но чужая магия тепло оплетала её тело, подавляла, и собственная энергия принимала эту власть.       Створки окна затрещали, слегка приводя его в чувства, но этого было слишком мало, чтобы отвлечься. Положив руку на её талию, он тянул её за собой, пока её спина не встретилась с кроватью, выбивая дух прямо в его губы.       Продолжая методично исследовать её, одной рукой Том приподнял её спину, находя застёжку платья. Ткань зашуршала под его пальцами, пока он медленно скользил по открывающейся разгорячённой коже, путаясь пальцами в лентах. Радамира поднялась ему навстречу, облегчая, предоставляя ему больший доступ. Когда его холодные пальцы проскользили по пояснице, она снова упала на кровать, извиваясь, чтобы помочь ему стянуть мешающее платье.       Его сбитое дыхание опаляло её шею, горячие поцелуи ссыпались на линию челюсти, на подбородок, в уголки рта. Платье было отброшено, и Том отстранился, жадно скользя взглядом по призывно выгибающемуся навстречу его рукам телу. Он стянул пиджак, ослабляя галстук на шее, прежде чем припасть к её губам, иссушая до дна этот горящий вызов в зелёных глазах. Реддл не сдержал улыбки, наконец-то чувствуя её тело, с блаженным вздохом впитывая каждое подрагивание и стучащее в висках чужое сердцебиение.       Осмелев от его реакции, Рада положила руки на галстук, оставляя ткань бессмысленной тряпкой болтаться на шее. Губы настойчиво раздвинули, когда её пальцы схватились за пуговицы рубашки. Это не было похоже на тот раз, когда страсть затмевала рассудок от пылкого спора и невысказанного презрения. Не было похоже на помутнение от выпитого алкоголя и сквозившего напряжения. Впрочем, напряжение здесь было куда больше, оно чувствовалось в каждом сдавленном вдохе, когда Том позволял ей вдохнуть кислород.       Недвусмысленно потянув рубашку вниз, когда та оказалась им снята, Рада провела руками по сильным плечам, её ногти прошли по груди и спустились к его животу, с наслаждением впиваясь в подкачанные мышцы торса, показавшиеся твёрже стали.       Его губы завладели её шеей, заставив запрокинуть голову назад. Радамира сдавленно застонала от пощипывания кожи и втягивания в глубину рта. Маскировочные чары давно обнажились, но он не пытался причинить ей боль. Его язык скользнул по укусу, мягко обводя его, и губы сомкнулись выше, разгорая внутри неё адский пожар.       Лямка нижнего топа слетела с её плеча, затем другая, непозволительно низко опустив бельё. Том приникнул к открывшейся груди, словно желая отметить каждый участок кожи своими губами. Рада вцепилась в его волосы, задышав чаще. Он не первый раз прикасался к ней так, но сейчас это граничило с нежностью и заставляло её всякий раз задыхаться, когда его язык останавливался на чувствительных сосках.       Ощутив прикосновение к животу, она невольно напряглась, теряя былую смелость. Когда его рука легла на бельё, Радамира ощутила, как страх заставляет её замереть.       Том уловил эти изменения, оторвался, вглядываясь в её смущение и зарождающиеся сомнения с желанием начисто их стереть и вернуть былое удовольствие.       — Испугалась? — ласково спросил он, прикасаясь губами к её щеке. — Ты же не держишься за свою невинность, — напомнил он ей её же слова, сказанные ещё в том доме в Союзе, не отрывая взгляда от напуганных глаз.       — Не держусь, — сдавленно согласилась Радамира, вразрез со словами опуская свою руку на его запястье, останавливая движения ниже живота. — Я… — она с какой-то долей беспомощности повернула голову в сторону, уходя от его взгляда.       Радамира не могла сказать «я боюсь». Она не могла признаться в этой слабости. Ни перед ним. Как сказать об этом, когда она сама стянула с него рубашку?       Том усмехнулся от этой детской реакции, показавшейся ему даже забавной. Мужчина успокаивающе погладил щёку, разворачивая её лицо к себе и смотря на неё. Другой рукой он мягко взял её за запястье, которым она его и удерживала, и приблизил осторожно к ширинке брюк. Глаза девушки расширились, когда она скорее рефлекторно, в любопытстве провела рукой по твёрдому возбуждению, заставив его сдавленно выдохнуть.       Том наклонился к ней, отворачивая её голову и припадая губами к мочке уха.       — Никого прежде я не желал так, как желаю твоё тело, — его голос проникал в неё, опаляя горячим дыханием и вызывая по телу предательские мурашки, — твоё сознание, — он считывал её возбуждение, омрачённое отступающим страхом. Том мягко опустил руку на её шею, — твою душу.       Своей же душой он не кривил. Собственное желание выжигало его внутренности, не оставляя ни одной попытки принять её страх и позволить ему руководить его желаниями. Том не хотел останавливаться, он хотел получить её. Всю. Без остатка. Стереть последние границы. Физическое удовольствие руководило им в меньшей степени, чем эта жажда присвоения, обозначения.       Её рука, всё ещё находящаяся в его отнюдь ненастойчивом захвате, неожиданно пришла в движение. Неуверенная попытка вызвать то сдавленное шипение, которое сорвалось с его губ, увенчалась успехом. Том отпустил её руку и, не давая времени на очередной приступ сомнения, минуя кромку белья, коснулся разгорячённой, пульсирующей области, заставив её дёрнуться от неожиданности и странного ощущения, пронзившего всё тело.       Улыбка тронула его губы, когда её первый громкий стон утонул в поцелуе. Призывный, отчаянный, смутивший её саму. Их дыхание смешивалось воедино. Радамира дёрнула ремень дрожащими пальцами, тот самый ремень, оставивший на её бёдрах полосы, сейчас напоминавшие роспись из фиолетовых и жёлтых оттенков. Профессор Реддл приподнялся, расстёгивая ремень и дёргая вниз ширинку. Её глаза были затоплены смущающим, новым наслаждением, его терпение заканчивалось. Брюки съехали вниз и были откинуты на пол.       Просунув руку под её спину, он приподнял её вслед за собой, не целуя, вгрызаясь в её губы, не оставляя и миллиметра между их телами. Обхватив её бедро, он заставил раздвинуть ноги, ложась между ними и приподнимая одну ногу за лодыжку, закинул её себе на плечо.       — Профессор…       Полувздох был оборван. Том слышал мольбу без тени сомнения. Он резко потянул её бельё в сторону, отчего ткань разошлась, бессмысленной тряпкой оказываясь отброшенной на пол к другой одежде. Собрав влагу на пальцы, он приставил их к её входу, вкладывая все силы, всё терпение в медлительность, с которой погружал их в узкое, девственное нутро. Рада зашипела, извиваясь, сжала его, так что стенки плотно обхватили длинные пальцы, почти заставляя терять его остатки самоконтроля при одной только мысли, как в ней будет тесно.       Предыдущие любовницы не нуждались в подготовке. Большинство были умелыми и опытными, знали, как доставить ему удовольствие, как доставить его себе. Радамира была чистым листом. Её пугала реакция собственного тела, пугало это всеобъемлющее желание, которое невозможно было контролировать. Том осознанно избегал таких в постели. Не было смысла кого-то учить, пока всё тело сгорает в агонии. Погрузив в девушку второй палец, он с удивлением для себя замечал, что желание не пропадает, напротив, увеличивается. Сохранять самоконтроль ему было тяжело, захватывая каждый её стон губами, ощущая влагу на своём лице от её резкого, прерывистого дыхания, но это испытание показалось ему интересным.       Рада инстинктивно попыталась уйти от прикосновения между ног чего-то горячего, куда большего, чем пальцы. Она резко подняла голову, смотря вниз и ощущая, как сердце бешено забилось в груди.       Замечая заминку, Том мягко взял её руку в свою, направляя вниз, в область соприкосновения. Впервые она показалась ему хрупкой, страх плескался в её затуманенных глазах, всё тело было напряжено, как в ожидании чего-то пугающего. Она сжимала губы, позволяя ему вести её ниже. Рада глухо выдохнула, когда пальцы легли на горячий твёрдый орган, посылая неясную волну предвкушения и трепета по телу.       Глаза впились в его, где алая дымка затопила всю радужку. Он сдерживался. Рада видела, как он сдерживается, замечала, как другая его рука сжимает одеяло над её головой, почти разрывая ткань.       Столько раз он делал ей больно, уничтожая, ломая, но его забота о ней сейчас сладко разлилась в душе. Радамира впервые ощутила к кому-то такое волнующее доверие. Оно выстраивалось постепенно, по маленькому секрету и общим тайнам, завершаясь клятвами. Ей хотелось думать, что он чувствует то же самое. Ведь её сердце не оставляло и грамма сомнений.       Обхватив его за шею одной рукой, Рада двинула бёдрами, стараясь расслабиться. Поцелуй нежно захватил её губы, не вторгаясь, исследуя в спокойном, медленном ритме каждую трещинку и неровность.       Сдержать вскрик не удалось. Всё тело пронзило болезненными ощущениями. Странная, ни на что не похожая боль разрывала, казалось, все внутренности. Рада прижалась к нему сильнее, пряча голову в изгибе его шеи. Ей хотелось, чтобы это прекратилось, но что-то не давало ей озвучить эту просьбу, что-то, что кричало о правильности, напоминало ей о её же выборе. И она сдалась, беззвучно закусив губу, откинулась на подушку, жмурясь от боли, но с готовностью терпя её.       — Открой глаза, — не просьба, приказ был озвучен с хрипотцой.       Рада послушно открыла, ощущая, как слёзы скатились по щекам. Чувствуя, как её всё больше распирает изнутри, она отвернула голову.       Том мгновенно ухватился за её подбородок, не давая отвернуться.       — Смотри на меня.       Его другая рука спустилась между их тел, и пальцы мягко заскользили по низу живота, спускаясь ниже. Из неё вырвался жалкий скулеж, когда боль стала приправлена другими ощущениями. Он остановился. Рада не шевелилась, когда он остановился, полностью войдя внутрь неё. Боль медленно отступала, она хватала ртом воздух от движения его пальцев по влажной области чуть выше, где их тела полностью соприкасались.       — Твоя душа принадлежит мне, — хрипло выдохнул он, фиксируя её подбородок. Том стал медленно выходить. — Твоё сердце бьётся из-за меня, — он вновь подался вперёд. Голова закружилась, как жадно она впитывала каждое его слово. Как хорошо принимала его. — Твоё тело всегда будет голодно до моих касаний, — он толкнулся вперёд, входя до конца и позволяя ей откинуть голову. Он наклонился, оставляя сухой поцелуй на шее, губами чувствуя, как судорожно она сглотнула. — Твоё тело никогда не знало чужих прикосновений и никогда не узнает, — увеличивая амплитуду движений, он снова заставил её смотреть на себя. Но там, в распахнутых глазах, он уже не видел ясности. Её пухлые от поцелуев губы были приоткрыты, и из них вырывались постанывания. Он сильнее сжал её подбородок, резко толкнувшись вперёд, входя на максимальную глубину в её тело, и наклонился к лицу, шепча в губы: — Ты открыта только для меня и целиком принадлежишь мне.       Рада обвила его шею руками, подаваясь вперёд к его телу. Вновь схватив её за ногу, Том закинул лодыжку себе на плечо, меняя угол и увеличивая темп. Его большой палец кружил по половым губам, выискивая, изучая её тело по вздохам. Это не могло в полной мере отвлечь от жара, от тесноты, что обволакивала его, заставляя задыхаться, терять рассудок от удовольствия, мгновенно вспыхнувшего в самой голове.       Но даже в этом водовороте, когда жар, исходивший от точки их соединения, начинал расползаться по жилам, затуманивая разум, она нашла в себе островок сопротивления. Её пальцы, вцепившиеся в его волосы, внезапно потянули его голову вниз, к себе.       — А… ты? — выдохнула она, её голос был хриплым от его движений. — Ты… чувствуешь… свою принадлежность?       Даже в момент наивысшего физического подчинения её ум отказывался капитулировать полностью. Она требовала взаимности. Не в любви — в одержимости. Если она должна была принадлежать, то и он должен был быть затронут, заражён, поглощён ею так же, как поглощал её.       Том замер на мгновение, его тёмные глаза, полные тьмы и триумфа, впились в её распахнутый, затуманенный взгляд. Её вопрос пронзил его глубже, чем любое физическое прикосновение. Никто не смел требовать от него этого. Никто.       И вместо гнева его охватила новая, всепоглощающая волна желания — не просто обладать, а быть поглощённым этой яростью, этим вызовом, этой уникальной, равной ему силой, что осмелилась требовать его душу в обмен на свою.       Его рука резко обхватила её горло — не чтобы причинить боль, а чтобы ощутить пульс, стучащий в такт его толчкам.       — Я чувствую, — его голос прозвучал низко и без интонации, пока тело говорило совсем иначе, — что ты пытаешься взять то, что не сможешь удержать.       Он толкнулся глубже, заставляя её ахнуть, и наклонился так близко, что в глазах она видела только его зрачки, расширенные тьмой и желанием. Скорость росла, заставляя её задушенно всхлипнуть. Тело натягивалось, подобно струне, пальцы на ногах поджимались от каждого его движения.       — Ты хочешь, чтобы я принадлежал? — он прошипел, и в его голосе впервые прорвалась та самая маниакальная напряжённость, что сквозила в каждом его взгляде на неё. — Тогда возьми. Всё. Каждый слой. Каждую мысль. Каждый обломок. — Его движения стали резче, почти разрушительными, будто он пытался вогнать в неё не только себя, но и всю свою искажённую суть. — Но знай, если ты возьмёшь это… обратного пути не будет. Ты станешь не моей. Ты станешь частью меня. И я никогда не отпущу ту часть себя, что когда-то была тобой.       Это не было признанием в любви. Это был ультиматум одержимого. Рада задыхалась от его слов, задыхалась от пронзившего её удовольствия, смешанного с его нетерпимостью.       Его рука на её горле слегка сжалась, не перекрывая дыхание, а призывая к ответу, возвращая. Балансировка на грани рассуждений и полной эйфории не давала мыслить здраво.       — Так чего ты хочешь, Радамира? — его шёпот был обжигающим. — Быть моей? Или… быть мной?       В этом и заключался весь ужас и вся притягательность для неё. Он не мог принадлежать. Он мог только поглотить. И её вопрос о его принадлежности был для него приглашением сделать это окончательно и бесповоротно.       Кровать отзывалась скрипом на каждое его глубокое, быстрое движением. Радамира вцепилась ногтями в его спину, не осознавая, что ведёт яркие полосы по его коже. Всё тело мгновенно напряглось, и в секунду оглушительный взрыв, словно выкинул её из реальности, пропитывая тело сладкой истомой.       Теснота с новой силой сдавила его внутри, пронзившая спину боль заставила двигаться яростнее. Том опустил голову, утыкаясь в её влажную шею, затапливая лёгкие жгучим ароматом чёрной смородины, смешанного с сандалом. Замедлившись, он схватил её руки, что так отчаянно калечили его кожу, и зафиксировал их у неё над головой. Толчки стали хаотичнее, беспорядочнее, быстрее, заставляя его зашипеть сквозь зубы от пьянящего удовольствия. Очень скоро его настиг похожий оглушительный взрыв, погружая в вакуум. Пальцы на её запястьях сжались с невероятной силой, пока тело всё ещё содрогаясь в ярком удовольствие выплёскивало последние капли глубоко внутрь разморённой девушки.       Он прижался к её лбу своим, не желая упустить ни секунды того экстаза, в котором всё ещё находился. Теперь она была его. Вся. На добровольной основе. Все физические контакты меркли по сравнению с этим ощущением, что ему дарила эта своенравная девчонка, захотевшая над ним власти. Это… остаточное эхо, которое появилось после создания второго крестража, набатом било по черепной коробке, разжигало его остатки души, поселяя там то, чего не было ни до, ни после. И это в равной степени пугало и будоражило новизной чувств. Их хотелось впитать, погрузиться, хотя бы ненадолго стирая ту скуку, поселившуюся в грудной клетке.       Тонкие пальцы легли на его щёки, поворачивая, притягивая. Лёгкое касание губ начинало возвращать его в реальность. Она целовала без ярости, без вызова и гнева — это было осторожно, медленно, с совершенным трепетом. И он угадывал в ней тепло, презираемое им, тепло, что заставляет людей терять голову в акте самопожертвования. То тепло, о котором так любят слагать поэты и мыслители, возводя одно чувство в ранг бесконечных, святых, недостойных каждому. Она источала это тепло к нему и не пыталась этого скрыть, обнимая его, опрокидывая на кровать и прижимаясь всем телом. Том не чувствовал прежде такой отдачи, его рука невольно надавила ей на спину, поощряя, прося дать больше, чем она может. Её безоговорочное доверие было у него в руках, вместе с щемящим теплом, обернувшимся в гораздо большее, чем интерес или симпатию.       Том не мог ей ответить тем же, он не мог ей дать то, что она давала ему. Эта фальшь будет раскрыта ей и лишит его её. Но он не мог поселить в своей душе то же самое, этого просто не было. Ему было мало. Мало её прикосновений, мало поцелуев, мало контакта, хотя она лежала на нём. Хотелось снять кожу, чтобы ощутить её сильнее. Ему так не хватало, и одновременно переполняла её нежность, что хотелось её оставить, запереть навсегда с этим непривычным ощущением.       Пальцы запутались в её влажных от пота волосах, желая продлить этот момент, но усталость брала своё.       — Воспользуйся моей ванной, — он оторвался от неё, кивая в сторону закрытой двери. — Справишься?       Радамира лежала, чувствуя, как по телу растекается приятная тяжесть, смешанная с ноющей болью в бёдрах и глубоко внутри. Каждое движение отзывалось эхом недавней ярости. Когда она села, её мышцы дрогнули. Спуск с кровати был медленным, осторожным.       За ней закрылась дверь, но Рада и не попыталась щёлкнуть замок. Том поднялся следом. Он поменял грязные одеяла с мутными пятнами, левитируя их в корзину, которую каждые два дня эльфы забирали на стирку.       Открыв окно, Том замер, замечая трещину на одной из створок. Как в тумане он провёл по ней рукой и обернулся, выискивая взглядом, что могло пострадать. Глаза быстро наткнулись на стол, где чернильница стояла на месте, но капли на пустой поверхности стола, словно её расшатывали, говорили о многом.       — Что с твоей магией? — не раздумывая спросил он, едва она показалась в дверях.       Мокрые белые волосы спадали по спине, она сильнее натянула на голое тело полотенце, плотно фиксируя, чтобы оно не упало.       — Что с ней?       Её глаза забегали по комнате. Рада кусала нижнюю губу, в нервном жесте теребя край махрового полотенца. Она знала, что не так, и, вероятно, уже выяснила причину.       — Почему ты скрывала? — в его голосе не было упрёка, лишь холодное любопытство.       — Это началось после второго испытания, — выдохнула она, глядя в пол. — После того, как… как Наги ушла.       Имя кошки, её фамильяра, прозвучало в тишине комнаты слишком резко. Она не смогла сказать больше, сжав губы. Рада резко дёрнула головой, стараясь не задумываться об этом дольше минуты. Боль не проходила.       — Я не справилась, — её голос дрогнул. — Сначала это были мелочи. Не хватало терпения на трансфигурации. Будто кто-то внутри меня постоянно дёргал ниточки, делая магию резче, грубее. А теперь… — она нервно провела рукой по волосам, и лёгкая искра статики щёлкнула у её пальцев. — Теперь любое беспокойство, любая тревога… всё валится из рук. Чай обязательно будет обжигающе горячим, если я подумаю, что он может остыть. Дверь захлопнётся так, что стекло треснет, если я просто вспомню, как она скрипит. Магия от кольца идёт намерением, желанием, а я… — она сглотнула, — а я не могу заткнуть этот поток мыслей. Раньше он был заглушён зельями при таких… обстоятельствах.       Том слушал, не двигаясь. Его взгляд был прикован к ней. Вдруг он кивнул на окно позади себя, приглашая подойти.       — Я приму душ и вернусь. Приведи всё в порядок за это время.       Рада подавила порыв закатить глаза, но к окну подошла, слыша, как за спиной захлопнулась дверь. Она провела рукой по стеклу, затягивая трещину одним намерением, но не своим, а его. Применять своё — так обязательно трещина пропадёт, ведь она его выбьет. Несколько грязных капель на столе и вовсе не требовали больших сил, в этом безмолвном заклинании Рада приловчилась.       Следующей целью стали незажжённые брёвна в камине. Они обуглились, а зола выпала из сетки на пол. Банальное заклинание чистки. Рада взялась за съезжающее по телу полотенце, находя свои вещи, аккуратно сложенные магией, на кресле. Одной рукой она придерживала полотенце, а другой принялась расправлять платье.       Том вернулся в комнату, уже переодевшись в спальные штаны. Заметив, что девушка планирует одеваться, он распахнул дверцы шкафа ещё до того, как подошёл к нему, доставая свою сложенную белую футболку для сна.       Рада растерянно закусила губу, выискивая в его лице ответ и боясь ошибиться. Но здесь всё было однозначно. Том протянул ей футболку, направившись к кровати и погасив светильник над столом, оставил гореть лишь один над кроватью тёплым светом. Раскрытое окно заставляло незадёрнутый балдахин трепыхаться, играясь с тенями на полу. Холодный воздух пробрался в комнату, освежая помещение с явной подготовкой ко сну.       Рада быстро переоделась и оглянулась на кровать, где уже сидел профессор Реддл. Несмело она приблизилась к нему, садясь в противоположной стороне. Тогда не было выбора, но сейчас его осознанное решение спать с ней не давало ей попыток не думать об этом. Хотел ли он этого или не хотел обидеть после всего, что произошло? Рада терялась в догадках. Она всё ещё не могла отойти от смущения и какой-то неправильности, что ощущала. Ей было неловко. Казалось, она в каком-то сне или видении, которое никогда не смогло бы стать реальностью. И это щемящее, незнакомое чувство в груди; смесь боязни не оправдать ожидания, смешивающегося с неуверенностью правильности происходящего, затапливали голову.       Неожиданно окно с глухим стуком ударилось об стену, заставив её вздрогнуть и вынырнуть из мыслей. Раде казалось, кто-то поместил её в эту неуверенную оболочку, иначе она не могла объяснить свои эмоции перед ним.       — Страх. Гнев. Вина. — Он посмотрел на неё. — Ты пытаешься подавить их. А они, накапливаясь, находят выход в магии. Ты создаёшь давление, а потом удивляешься взрыву. Что беспокоит тебя сейчас?       Рада опустила голову, смотря на свои пальцы. Она давно не чувствовала перед кем-то такую уязвимость.       — Ты, — едва слышно произнесла она.       Том слегка склонил голову, а в следующий момент потянул её за локоть. Рада, не сопротивляясь, упала на кровать, посмотрев ему в глаза. Он невесомо провёл рукой по её щеке.       — Покажи мне.       Шумно сглотнув, Рада прикрыла глаза, открывая сознание. Говорить о своих чувствах сложнее, чем впустить его в голову.       Том погрузился, впитывая чужие эмоции, страхи и неожиданно… такую искреннюю неуверенность, которая только подтвердила его догадку о её внезапном порыве нежности. Радамире не нужна была его власть или знания. Она не представляла себя на пьедестале вместе с ним, ей нужен был он. Только он. Без титулов, без власти. И она готова была принять его буквально таким, каким он был с ней, тем, кто выпорол её, тем, кто дважды пытался её убить. Его поражало, что она не смирялась с этим, а принимала. Не пыталась найти оправдания, и не тешила попытки его изменить.       Он вынырнул из её головы. Рада открыла глаза, слегка дёрнувшись от того, как близко он был. Его холодные губы оставили невесомый след в уголке её губ.       — Останься такой для меня, — прошептал он, сжимая пальцы на её бедре. Он просил. Почти неслышно, как просят о мечтах под Рождество. Именно так, взывая будто не к ней. — Тебя никто больше не тронет.       Рада дёрнула уголком губ, и этот жест не остался незамеченным.       Том схватил её за подбородок, заставив посмотреть себе в глаза.       — Возмездие, Радамира. Все, кто осмелятся, заплатят высокую цену. Я не пытаюсь тебя впечатлить, я предупреждаю. Будь осмотрительнее, иначе… вина сожжёт тебя изнутри.       Серьёзность в его голосе приковала её к кровати, давая осознать, что для него это не были просто слова, произнесённые в порыве. Радамира лежала, ощущая онемение. Он не утешал её. Он не клялся. Он просто… констатировал будущее. И оно странно её привлекало.       — Расскажи мне, — неожиданно попросила она, заметно осмелев, мягко кладя на его руку свою, не пытаясь отодвинуть её от подбородка, а лишь фиксируя. — Что угодно. О себе.       Том удивился её внезапному порыву, он убрал руку и лёг рядом, медленно подтягивая одеяло выше.       — Что угодно? — переспросил он, хмыкнув. Рада оперлась спиной на поднятую к изголовью подушку. — Ты ведь знаешь, что хочешь спросить. Спрашивай, Радамира.       — Миртл, — тут же произнесла девушка, утыкаясь подбородком в принятые к себе ноги. Она не смотрела на него, вглядываясь в темноту, неосвещённую светом. — Почему?       Том оторвал от неё взгляд, тяжело выдыхая. Он ожидал вопросов о приюте, о каких-то недомолвках, но Раду интересовало то, что в своё время не осмелилась спросить. Реддл предполагал, что вопросов у девушки накопилось много, и, почувствовав отсутствие границ, она начала их спрашивать.       — Случайность, — безразлично пожал плечами Реддл. — Моё первое убийство. На её месте мог быть кто угодно, или никого. Василиск выполз по моей воле и исполнил то, ради чего и был создан — убил грязнокровку. Убийство в мои планы не входило, и, можешь поверить, создало мне много трудностей.       — Неправда, — тихо сказала Радамира, всё ещё глядя в темноту. — Ты не делаешь ничего случайно. Даже тогда.       Он повернул голову на подушке. В полумраке его глаза были двумя узкими щелями.       — Ты хочешь сказать, я планировал убить занудную плаксу? — в его голосе прозвучала лёгкая, холодная насмешка.       — Нет. Но ты хотел посмотреть, что будет. Проверить границы. Увидеть смерть. Не обязательно её — просто… смерти. — Она наконец посмотрела на него. — И ты её увидел. И она тебе понравилась.       Тишина в комнате стала густой и тяжёлой. Он не ответил сразу. Он изучал её, как изучал бы сложное заклинание, внезапно прочитанное кем-то другим.       — Она была… несущественна, — наконец произнёс он, и в его голосе не было раскаяния, лишь констатация. — Её жизнь не имела веса. Её смерть — имела. Она открыла дверь. — Его взгляд стал отстранённым, будто он снова видел ту затхлую уборную. — Это был первый раз, когда я понял, что могу не просто брать, а отнимать. Окончательно. И это давало… ясность.       Он говорил не как убийца, хвастающийся подвигом, а как учёный, делящийся открытием. Это было страшнее любого признания в жестокости.       — А потом? — прошептала она, не отводя взгляда. — Когда ясность прошла? Что ты почувствовал?       Он медленно перевёл взгляд на неё.       — Ничего, — ответил он с той же ледяной простотой. — Абсолютно ничего. И это было самым правильным ощущением из всех возможных.       Он не хвастался и не каялся. Он просто сообщал факт о своей природе, как сообщал бы о её нестабильной магии. И в этом откровении, лишённом всякой позы, была та самая, пугающая искренность, которой она бессознательно искала. Он был монстром. Но он не лгал об этом. И в мире, полном лживых людей, это делало его самым честным существом, которого она знала.       — Так ты после убийства сделал крестраж, не чтобы отнять долю вины? Её не было?       — Вина, — он произнёс слово с лёгким, презрительным оттенком, будто пробуя его на вкус. — Это химический процесс в мозге. Социальный конструкт, призванный сдерживать слабых. — Он повернулся на бок, чтобы лучше видеть её в темноте. — Можно ли отнять то, чего никогда не существовало?       Его взгляд был спокоен и ясен.       — Я исследовал этот феномен. Читал трактаты, наблюдал за кающимися. Их муки — всего лишь страх перед наказанием или утратой одобрения. У меня не было ни того, ни другого. — Он сделал паузу, изучая её реакцию. — Смерть Миртл была… точкой данных. Подтверждением гипотезы. Не более того. Ты не боишься осознать. Создание крестражей — это буквальный акт отказа от человечности. Чтобы создать крестраж, маг должен совершить настолько ужасное убийство, что это раскалывает душу. Этот процесс возможен только при полном отсутствии раскаяния. Если бы я хоть на секунду почувствовал вину, крестраж бы не получился.       Он говорил с той же отстранённой точностью, с какой объяснял бы свойства зелья.       — Ты ищешь во мне раскаяние, которого нет. Ищешь душу, которой не существует. — В его голосе прозвучала не укоризна, а констатация. — Я не человек, Радамира. Я — нечто иное. И ты должна решить, готова ли принять это. Не вопреки, а именно поэтому.       Он ждал отшатывания. Разрыва. Признаков того, что её человечность, за которую она так цеплялась, наконец восстанет против его сути.       Но она лишь медленно выдохнула, и её плечи под тонкой тканью его футболки слегка опустились, не от слабости, а от смирения перед неумолимым фактом. Да, он был чудовищем.       Она чувствовала не страх, а леденящую ясность. Словно годами она шла по зыбкому песку, и вот наконец ступила на гранит. Холодный, безжалостный, но твёрдый. Его бесчеловечность была той самой правдой, которую от неё всегда скрывали за ширмой приличий и лживых обещаний.       — Я не хочу терять свою душу, — сказала она тихо, глядя куда-то в темноту за его спиной. Её голос был ровным, но в нём слышалась усталость от долгой борьбы. — Но это твоё право не иметь её.       Радамира не оправдывала его. Она констатировала. И в этом холодном, лишённом всякой сентиментальности принятии была такая мощь, от которой у Тома на мгновение перехватило дыхание.       Она не просила его стать человеком. Она предлагала ему быть тем, кем он был — орудием, стихией, феноменом. И быть её опорой.       Он видел, как её пальцы бессознательно сжали край одеяла. Она боялась. Не его — последствий своего выбора. Но этот страх был частью её решения, а не его причиной.       Он смотрел на неё, на эту девушку, которая осмелилась принять его тьму, не отрекшись от своего собственного света, и чувствовал, как в его безупречно выстроенном мире, где всё делилось на полезное и подлежащее уничтожению, появилась новая, тревожная и невероятно ценная категория. Равная. Была ли она такой — ещё нуждалось в проверке, ни силы, ни ума, а в её личной проверке, которую она будет проходить без испытаний, день изо дня просто существуя рядом с ним.       Радамира, казалось, только сейчас начала понимать, насколько она не прогадала в той клятве. Он бы убил её, едва почувствовав в себе эту жажду, голод к ней. Том не стал бы терпеть это, а просто избавился бы от причины. Рада вздохнула, ощущая тяжесть его слов, доверенных ей без издевки, без попытки напугать.       Радамира видела в нём воплощение силы, правды и контроля, которых ей всегда не хватало. Том — первый, кто не пытается её «образумить», «пожалеть» или «запереть». Она готова принять холод гранита, потому что за ним стоит несокрушимая опора. И в его мире, пусть и бесчеловечном, для неё находится больше места, чем в «человеческом» мире лицемерия и слабости. Том не просто принимает её качества, так долго скрываемые — он ими восхищается. Он видит в её гневе и силе не порок, а потенциал. Он даёт ей разрешение быть целой, со всеми её «неудобными» частями. Потому что его тьма признаёт и легитимизирует её собственную.       Он предлагал не просто защиту, а тотальное уничтожение источников её тревоги. Рядом с ним она в безопасности от всего внешнего мира, потому что он опаснее для этого мира, чем для неё. Его бесчеловечность — это гарантия. Он не подведёт из-за сентиментов, не испугается, не пойдёт на сделку. Его слово — закон, потому что его воля — абсолютна. Как человек, который никогда не чувствовал себя в безопасности, она чувствовала сильнейшее притяжение.       И именно поэтому она безбоязненно прильнула к нему, находя для себя якорь спокойствия в глазах убийцы.       Том изумлённо замер, но через мгновение лёг удобнее, притягивая её за талию и помогая уместить её голову на своем плече. Единодушие. Он никогда прежде не чувствовал его так открыто.       Радамира почувствовала лёгкий поцелуй на макушке, прежде чем свет погасился.