7.13. Ожившие руины

      — …И я не говорю, что никогда об этом не думала, но… Ты вообще меня слушаешь?       Рада медленно перевела взгляд на Таисию. Они шли по утренним улицам, усыпанным битым кирпичом и золотом восходящего солнца. Воздух был свежим, пахло пылью и далёким дымом.       — Слушаю, — тихо ответила Рада. И это была правда. Она слышала каждое слово — о ночном разговоре с Всеволодом, о его признании, о её ответных чувствах. Где-то на дне уставшей души шевельнулась искренняя радость за подругу. Но дотянуться до неё, чтобы как следует порадоваться, не было сил. Всё внутри отяжелело, будто её набили ватой и свинцовой стружкой.       Она провела рукой по лицу, смахивая невидимую паутину усталости. Слова Лёхи о «контролёрах», которых губит одна неудача, звенели в ушах навязчивым эхом. Вчерашний вечер… он и правда был почти что нормальным. Пока всё не пошло под откос.       Теперь эта хрупкая нормальность треснула. Правда, вытащенная игрой на свет, висела между ними невысказанным вопросом. И это тяготило наравне с другим последствием.       «Не забывай, чья ты».       Мысль пронеслась холодной иглой по нервам. Не голос, а скорее… ощущение. Чёткое и неоспоримое. Вчера она позволила себе расслабиться, и граница, которую она так тщательно выстраивала, дала трещину. Через эту трещину к ней явилось напоминание. Не в виде человека, а в виде приговора. Холодного, безвозвратного.       Собственность. Крестраж считал её собственностью, и Рада не понимала, как должна к этому относиться. Это не было признанием, не было заботой, не было ничем, кроме холодного факта присвоения. Что он давал, кроме как почувствовать себя вещью, товаром на полке? Рада с удивлением находила ответ на этот вопрос — защиту. Профессор Реддл давал неоспоримую защиту и уверенность в себе и своих силах. Сейчас ей это было нужно, вот только его рука не дрогнет, и контроль он не ослабит, отпустив её. Сделка — не хуже обета, не произнесённая, а заранее утверждённая.       И эти чувства — мешали мыслить рационально. Рада никогда не ставила себя под кем-то, но она физически ощущала себя *под ним*, хотя на словах был договор о равноправии, партнёрстве.       — Рада? — Таисия приостановилась, её сияющее счастьем лицо помрачнело от беспокойства. — Ты как будто не здесь. Всё из-за вчерашнего? Из-за Стаса?       Рада пожала плечами, глядя куда-то мимо Таисии, на груду развалин.       — Голова просто раскалывается от вина. — Она заставила себя слабо улыбнуться. — Я правда за тебя рада, Тась.       Прозвучало плоско и отстранённо. Она шла дальше, чувствуя, как утреннее солнце греет кожу, но не может пробиться сквозь лёгкий, не тающий внутренний холод. Она не была в панике. Она была… приведена в порядок. Как вышедший из строя механизм, который почистили, собрали и поставили на место с немым укором. Стоило ли это часов псевдосвободы этой давящей тяжести? Ответа не было. Был только факт: эксперимент с «нормальной жизнью» окончен. Потерпев неудачу.       — Так вы с ним… говорили? — осторожно спросила Таисия, но даже эта настороженность не заставила её настроение ухудшиться.       Рада кивнула.       — Говорили, но… — она поморщилась от воспоминаний. — Вряд ли ещё хоть раз заговорим.       После пробуждения Станислав всё отлично помнил, да и близняшки не дали никому ничего забыть, всё утро стрекоча над ухом, пока не переругались. Его злость сошла вместе с опьянением, твёрдо обозначив между ними границу. Рада не хотела строить с ним совместное будущее, но Станислав отказался и от дружбы. Это накладывало свой отпечаток обиды.       — Я не хочу докучать тебе, как близняшки, но мне не даёт покоя, — Таисия замедлила шаг, засовывая руки в карманы. — Ты не скажешь, про кого говорила?       Рада шумно выдохнула, не сбавляя шаг. Ей задали этот вопрос все этим утром, и каждый получил свою долю молчания.       — Ты же знаешь, что нет, — дёрнула плечом Радамира, не давая себе и секунды на раздумья, чтобы открыться Таисии.       — А если под обетом?       Рада развернулась, остановившись. Таисия не шутила, она с серьёзным видом смотрела ей в глаза.       — Любопытство затмевает здравый смысл? — выгнула бровь Радамира.       — Раймонд?       — О, Велес, нет. Это не Раймонд, не Эмброуз, не Дэниэль, не Саймон, — вспоминая всех, кого близняшки перебирали за завтраком, выпалила Рада, — ах, да, не Нортон, не Нимрод, и уж тем более не Прайс. Никто из них, Таисия.       — А кто тогда? — умоляющим голосом спросила Таисия, подходя ближе. — Это же не тайна мирового масштаба. Никто не пострадает, если ты доверишься мне, я даже не предлагаю доверять в полной мере. Через обет можно же сказать.       Таисия ошибалась. Это была как раз тайна мирового масштаба, та, которую не хотелось говорить ни под обетом, ни по доброй воле.       — Пострадает, — коротко бросила Рада, разворачиваясь и оставляя девушку стоять на месте возмущённо и дальше поджимать губы.       Озвучено было много вариантов, но даже в шутку никто не предположил правильный. Ведь он был невозможен.       Дожидаясь Таисию у двери в дом, Рада выветрила с себя запах сигарет и остаточного алкоголя. Кольцо всё утро болталось на фаланге, не надетое до конца. Рада испугалась, что у Всеволода лопнет лампа или разойдутся обои, или потрескаются стёкла, пока Виктория ей выедала мозг расспросами. Не ожидая такта от Таисии, она не стала надевать его полностью вплоть до захода в дом. Чистка не помогла, а значит, причина крылась в ней.       Сунув ключ в скважину, Таисия терпеливо ждала, пока дверь считает кровь, пропуская их внутрь.       — Мам, мы дома! — позвала Таисия, с силой тряхнув головой, чтобы сбросить капюшон. Она принялась стаскивать ботинки, не расшнуровывая, просто наступая на пятку.       Из кухни выглянула Варвара, вытирая руки о край фартука. За её спиной стоял Борислав, и на плите что-то шипело на сковороде.       — А, пришли наконец, — голос её звучал устало, но без упрёка. Пока. Её взгляд скользнул по дочери, задержался на её растрёпанных волосах, на синяках под глазами. — Руки-то… что это у тебя? — спросила она, внезапно нахмурившись.       Таисия машинально сжала ладони, пряча лёгкий ожог от монеты.       — Да так, ерунда. Играли.       — В карты, что ли, до крови? — Варвара фыркнула, но отступать не собиралась. Её пальцы, только что вытиравшие руки, беспокойно заёрзали по фартуку. Взгляд её, скользнув по неподвижному, уставшему лицу Рады, снова вернулся к дочери, стал жёстче. — Ладно, раз уж ты здесь, мне с отцом в лавку надо, документы подписать. Не отложить. Посиди с Ростиком, час, не больше.       Таисия громко вздохнула, закатив глаза так, что стали видны одни белки. Она швырнула куртку на вешалку.       — Мам, у меня уроки. Послезавтра в школу, а я ещё ничего не сделала. Сейчас единственное время, пока голова хоть немного соображает.       — Время? — голос Варвары внезапно сорвался на высокую, визгливую ноту. Она резко повернулась. — На гулянки время находилось! Всю ночь отдыхала, а помочь матери — нет времени! — всё ещё находясь в дверном проёме, она швырнула ложку в раковину с оглушительным лязгом. Ростислав в соседней комнате вздрогнул и захныкал. — А потом удивляешься, когда я против твоего Лондона! Там, что, про семью и долг не говорят? Только про карьеру да про Министерство? — Варвара метнула взгляд на Раду, будто ища союзника, и в этот момент её глаза зацепились за её руку, а вернее за повязку на руке. Варвара замерла на секунду, её гнев будто споткнулся, сменившись настороженностью. Она не сказала ничего, но её пальцы снова забегали по фартуку, теперь уже быстрее.       Рада, поймав этот взгляд, почувствовала, как по спине пробежали мурашки. Не от страха, а от предчувствия. Её собственный голос прозвучал глухо, когда она сказала:       — Я посижу с Ростиславом.       Тишина в прихожей стала густой, почти осязаемой. Варвара перевела взгляд с её руки на лицо, быстрый, оценивающий. Рада увидела, как зрачки Варвары чуть расширились. Это был не испуг, нет. Это было что-то другое — стремительная, как молния, оценка риска.       — Нет… — Варвара выдохнула, и её взгляд немедленно отпрыгнул в сторону, к прихожей, будто ища там поддержки. Она засуетилась, поправила несуществующую прядь волос, заговорила снова, но уже без прежней ярости, а с какой-то вымученной, неестественной лёгкостью. — Не надо, не обременяй себя. У тебя тоже ведь уроки… Мы с ним прогуляемся, возьмём коляску. На свежем воздухе… ему полезнее. Да, Борислав? — Она даже не посмотрела на мужа, уже отворачиваясь, делая вид, что ей нужно срочно что-то сделать в комнате.       Рада замерла, ощущая, как внутри кольнуло по-настоящему. Остро и глубоко, куда больнее, чем если бы Варвара кричала. Она боялась не ожога. Ожог — это ерунда, это игра. Она боялась *её*. Её магии. Той самой, что могла вырваться из-под контроля кольца. Мысль мелькнула быстрая, как вспышка: «Я могу снять кольцо. Если она боится вспышек, я сниму его, и магия будет тихой». Но Варвара не предложила этого. Она даже не намекнула. Она просто… отвела её от ребёнка. Мягко. Без скандала. Потому что дело было не в магии. Дело было в доверии. А его не было.       Рада не услышала этих слов. Она увидела их — в избегающем взгляде, в суетливых руках, в этой внезапной, фальшивой готовности тащить младенца на улицу вместо того, чтобы оставить его в тепле. Она почувствовала его — холодной тонкой иглой, вошедшей куда-то под рёбра.       — Рада. — Борислав, до этого молча стоявший у плиты, обернулся. Его спокойный, низкий голос разрезал тяжёлое молчание. Он смотрел на неё не в лоб, а как-то глубже, видя и ссору, и ожог, и этот тихий, унизительный отказ. — Поможешь мне, пожалуйста? Не просто картошку, а вообще по кухне. Её в духовку, и мясо скоро зажарится. Одна рука-то у тебя цела. — Он кивнул на её левую, неповреждённую ладонь, и в его словах не было ни насмешки, ни жалости. Было простое, практичное предложение. Занять её. Дать ей место здесь, на кухне, где она могла быть полезной, когда в чём-то главном ей только что отказали.       Рада молча кивнула, прошла на кухню и взяла со стола нож. Холодная рукоятка впилась в ладонь. Она взяла картофелину и стала чистить, глядя, как коричневая кожура падает спиралью в раковину. Здесь пахло жареным луком и домашней стряпнёй. А внутри у неё всё медленно и тягуче застывало, превращаясь в нечто гладкое, холодное и очень прочное.       Варвара и Борислав быстро ушли в комнату, как и Таисия. Вода пропитывала повязку, давя на ожог. Боль не чувствовалась из-за мази, которую они щедро втерли утром в ладони. Хорошо, что Всеволод позаботился не только об игре, но и о последствиях.       Рада молча докидала в чугунок подготовленные овощи, перемешала, плотно накрыла крышкой и поставила в духовку. Рывком повернув регулятор, она на секунду замерла, прислушиваясь к нарастающему гулу пламени. Потом развернулась, прошла через пустующую гостиную и скрылась в комнате.       Таисия лежала на кровати, уткнувшись в учебник. Она что-то пробормотала, не отрываясь от текста. Рада не стала вслушиваться. Она собрала с комода чистое бельё и вышла, не глядя на неё.       В ванной она повернула кран, пока вода не пошла обжигающе горячей. Пар быстро заполнил маленькое помещение. Рада не стала раздеваться сразу, села на краешек ванны и смотрела, как струя бьёт в эмаль и растекается. Мысли крутились вокруг одного и того же. «Она не предложила снять кольцо. Значит, дело не в магии. Она просто не доверяет. Мне. Лично». Это было неприятно, по-детски обидно и при этом неоспоримо. Варвара видела в ней угрозу. Чужую. Не до конца предсказуемую.       Она разделась и забралась в воду, погрузившись по подбородок. Горячая вода обожгла кожу, но не смогла прогнать внутренний холод.       Радамира пролежала так, пока вода не начала остывать. Потом быстро вытерлась, надела чистое бельё и вернулась в комнату. Таисия всё так же лежала с учебником, но взгляд её был рассеянным.       — Ужин скоро, — бросила Рада, просто чтобы что-то сказать.       — Ага, — безразлично отозвалась Тася.       Спустя время Варвара позвала их на кухню. За столом всё было как обычно, но Рада чувствовала натянутость. Варвара избегала смотреть на неё, слишком усердно занимаясь Ростиславом. Борислав ел молча. Таисия уставилась в тарелку. Рада отломила кусок хлеба и поняла, что не чувствует его вкуса. Она просто жевала, глядя на свою тарелку. А этот ужин чем-то напоминал те, семейные, в лучших традициях — тихие, полные невысказанного, где каждый прячет своё за маской обыденности.       Тишину нарушил Борислав, отложив ложку.       — До понедельника нужно ещё управление посетить. Рада, съездишь со мной, там дела с домом… — он устало вздохнул, — надо отказ написать. Мирослав уже направил свой письмом.       Рада подняла глаза на него.       — Отказ на что?       — Дом можно восстановить, но сумма неподъёмна для нас. Я решил написать отказ, и нам возместят некоторый денежный эквивалент за землю.       — И сколько? — упёрла подбородок в согнутую руку Рада, пристально глядя на отца.       Борислав повёл рукой в воздухе, тут же хватая появившуюся папку с бумагами. Квитанция опустилась перед Радамирой. Сумма была неплохой, но недостаточной. Понятно, что восстановление никому не нужно, и управлению выгоднее, чтобы люди отказывались. Дом Радамире не так был важен, она всё равно не хотела там жить, желая как можно быстрее уехать, а на предложенные деньги вполне можно было купить маленькую хибарку на окраине Новгорода.       — За сколько же Мирослав согласился? — усмехнулась Радамира. — По одной трети, или ты предложил ему больше?       Рука Борислава застыла над папкой.       — Он… Мир не просил денег. Я прислал ему документы, и он подписал их.       Рада хмыкнула, отодвигая мясо в тарелке в сторону. На двоих поделить эту сумму будет куда выгоднее; вероятно, брат не захотел иметь ничего общего с отцом, и потеря дома стала для него ещё одним отгораживанием.       — До лета хоть выплатят? — прожевав, спросила Рада, намечая планы в голове.       — Как раз летом должны, — кивнула Варвара. Она вздохнула, вытирая кашу с подбородка Ростиславу. — Хорошо бы, если раньше. Самойлов обещал подождать до июля.       — А говорил до мая раньше… — протянул Борислав с улыбкой. — Старый чёрт, цену набивает только.       Рада вопросительно кивнула, повернувшись к Таисии.       — У столба перемещений дом, — с едой во рту объяснила Таисия, — мы его видели, когда проходили. Двухэтажный.       Да, Рада его помнила. Они возле него как раз покурить остановились и… участок там побольше дома. Страшно было представить, сколько такой стоит. Взгляд упал на квитанцию, выискивая сумму с подписью отца и брата. Вот только… никаких других накоплений, как точно слышала Рада эти дни, у них не было.       — Вы хотите купить дом на эти деньги? — уточнила Рада, проглатывая кусок картошки, который будто застрял в горле комом.       — О, тебе понравится, — убедительно, с мягкостью произнесла Варвара, словно уже мысленно жила там. — Внизу большая спальня, зал, кухня, санузел, а на втором этаже ещё три комнаты. Две как раз для вас с Тасей, а в третьей пока будет кабинет у Бори, а потом Ростислав будет сразу со своей комнатой.       «…для вас с Таисией».       «…для вас».       Аппетит мгновенно пропал. Рада отложила вилку. Приехать на каникулы — не то же самое, что жить всем вместе. Как это решение было принято и почему без её участия — интересовало сейчас больше всего.       — А если я уеду, то твои будут аж две комнаты, — попыталась пошутить Таисия, но шутка вышла напряжённой.       Варвара замерла с салфеткой в руке.       — А где же ты в Лондоне жить собираешься? — прищурилась Варвара, будто только что вспомнив ещё один немаловажный аргумент. — Там жильё не дешёвое, а денег у нас нет.       — Сниму в немагическом районе, дешевле. Я смогу снимать дом всего за треть зарплаты. А первый месяц… да не беда, — пожала плечами Таисия. — Раймонд, Блэссинг, Эмброуз… у кого-то найдётся комнатка в поместье, состоящем из ста комнат. К тому же Раймонд часто зовёт в гости на каникулы в загородный дом, он в Челси…       — Нужна ты ему больно, — ощетинилась Варвара.       — А если не нужна — он мне одолжит денег, — продолжала гнуть свою линию Таисия. — Хватит, мам. Если бы Рада не была участницей Турнира, я уверена, она осталась бы с Мирославом. Ведь здесь ничего ей не светило бы…       Варвара посмотрела на невольно втянутую участницу разговора, которая всё ещё переваривала мысль о совместном проживании. Рада, заметив на себе взгляд, лишь пожала плечами.       — Так и есть, — она не стала даже этого отрицать. Но, видя, как Варвара возмущённо вздыхает, решила добавить: — Мирослав получает хорошие деньги и близится к повышению. Министерство стабильнее, чем управление. По крайней мере сейчас.       Салфетка из рук Варвары упала на пол. Её зубы были плотно сжаты, выражая бессилие наравне со злостью.       — Да, вот это отличная идея, — прошипела она с таким ядом, что Раде захотелось отодвинуться. Варвара заводилась в пол-оборота. — Равняться на Мирослава! Мирослав смог, потому что ему было всё равно, кого он оставляет! — вырвалось у Варвары. Она тут же сжала губы, но было поздно. Её страх за дочь, её обида за мужа, её собственная вина — всё это выплеснулось наружу. Она повернулась к Раде, и в её глазах читался немой упрёк. — Но ты была всегда на его стороне, поэтому я даже не удивлена, что ты так восхваляешь побег от семьи!       Рада сидела, сжав руки под столом. Она чувствовала, как по нервам бегут искры.       — Я не поддерживала его в том, чтобы бросать отца, — тихо, но чётко сказала она. — Я поддерживала брата. Единственного человека, который остался со мной, когда вы создавали свою новую семью.       Спокойные дни, полные размеренным бытом, оказались игрой, прелюдией перед этим ужином.       — Какую «новую»? — голос Варвары дрогнул. Ростислав на руках у Борислава захныкал. — Мы всегда пытались тебя в неё включить! Это ты отгородилась! Ты с самого начала… — она запнулась, подбирая слова, и её взгляд упал на Таисию. — Почему ты её поощряешь?       — При чём тут я? — не выдержала Рада. Чувствуя, как последняя ниточка хрупкого спокойствия лопается. Её голос сорвался. — Она сама решила!       — Решила? — Варвара горько усмехнулась. — А кто ей всё уши прожужжал про «перспективы»? Про «стабильное Министерство»? Вы обе… — её голос снова поднялся до крика, — вы обе смотрите на нас, как на перевалочный пункт! Пожили немножко — и дальше побежали! Как…       «…мы часто переезжали. Она не могла долго оставаться на одном месте», — слова отца вспыхнули в голове, договаривая фразу Варвары. Это «как» повисло в воздухе, законченное и без того. Оно значило ровно то, что все подумали.       Рада привела обнажённые эмоции под контроль, запирая и выравнивая свою мимику.       — Клавдия, — спокойно договорила за неё Радамира. Небрежно взяв ломтик хлеба, который тут же разломила, скатывая в пальцах до круглой формы.       Борислав сжал губы, укачивая ребёнка на руках, пока второй его ребёнок явил тот образ, который он всей душой ненавидел, почти физически ощущая её холод.       — А вы боитесь произносить имя моей матери, потому что разрушили её семью? — Рада слегка наклонила голову. — Или потому, что боитесь задеть мои чувства, ведь оставили меня и без матери, и без отца, которого услужливо приставили к своей дочери.       Рада резко встала. Стул с грохотом отъехал назад. В ней не было ничего, за что можно было зацепиться, — леденящее равнодушие, совсем не сочетаемое с произносимыми словами. Она смотрела на Варвару, и всё в ней закипало — годы молчания, попытки быть своей, боль от того, что её снова оттолкнули.       Стекло в серванте позади Варвары с резким, сухим звуком покрылось паутиной трещин.       Все замолчали, глядя на разбитое стекло, и только плач Ростислава стал громче.       Варвара побледнела. Она смотрела не на стекло, а на Раду, и в её глазах был не страх, а горькое, почти торжествующее подтверждение её правоты.       — Что ты, что Мирослав — вы оба стоите своей матери…       Это было последней каплей. Не обвинение, а констатация факта. Факта её чужеродности. Её опасности.       — Может, и хорошо. Я бы никогда не позволила себе разрушить чужую семью, и никогда бы не стала ложиться под мужчину, зная, что час назад он ублажал другую женщину, — с желчью прошипела Радамира. И с тем же безразличием постучала ногтями по квитанции на столе. — Одна треть здесь моя, такая же треть у Мирослава и у тебя, — размеренно пояснила она. — Моя подпись появится лишь тогда, когда ты направишь мне официально заверенный акт о разделении суммы на три лица.       Рада развернулась и вышла из кухни.       Свет замерцал, когда она магией притянула свою сумку с вещами.       Бессмысленная затея.       Глупая.       К голосам за спиной она не прислушивалась, ушла, оставляя дверь нараспашку.       Слёзы обдувал холодный ветер, пока Рада уверенно преодолевала путь до столба перемещений. Всё деланное безразличие и выстроенное равнодушие упало с лица, оставив лишь острую, режущую боль. Ещё минута — и оно рухнуло бы прямо там, в доме, на глазах у тех, для кого она навсегда останется чужой. Мирослав оказался прав — отец создал себе новую семью, в которой им с сестрой не было места. Но теперь она удостоверилась в этом лично, прочувствовала каждой клеткой.       Должно быть, Варвара сейчас славно рассуждает, какую тварь пригрели на груди. Рада была уверена, что та фраза про деньги окончательно отвратила от неё всё их «семейство». Она искренне пыталась стать своей, вписаться в их уютный мирок. Но стоило Варваре почувствовать малейшую угрозу своей идиллии — будь то нестабильная магия или намёк на отъезд дочери — как маска добродушной мачехи мгновенно спала, обнажив холодное недоверие. У неё есть любимый мужчина, дочь и сын. Никакая Радамира и уж тем более Мирослав не были нужны в этой выстроенной, хрупкой конструкции счастья. И Таисия… Тася останется с ней. Если не поступит, как и Рада, если не хлопнет дверью, она так и будет подрабатывать в лавке, похоронив весь свой потенциал под прилавком с дешёвой бижутерией.       Столб перемещений затянул её, выбросив на знакомую, продуваемую всеми ветрами улицу. Не видя ничего вокруг, Рада шла по давно изученной дороге: прямо, налево и снова прямо. От столба до цели — сущие минуты.       Когда она наконец остановилась и подняла голову, то невольно задержала дыхание.       Теперь это было похоже на кладбище. Настоящее кладбище воспоминаний, где под обгоревшими балками до сих пор звучали призраки голосов, а на обратной стороне осколков стекла томились отражения былых лиц.       Чёртова угнанная машина, брошенная ещё под Новый год, по-прежнему стояла у тротуара. Стёкла были выбиты ударной волной, на капоте лежали сломанные ветки. Она ненамного пережила своего владельца. Должно быть, его тело наконец нашли, да только толку с этого не было. Люди проходили мимо, боясь мертвеца, а тёмные существа из леса… они неохотно ели таких. Какая радость от безэмоционального, холодного тела? Они долго наводили ужас, чтобы потом наслаждаться сладким привкусом страха, упиваться жгучей, разгорячённой кровью. А здесь нечем было поживиться.       Ступенька с глухим хрустом провалилась под её ногой. Рада поморщилась, вытаскивая ногу из пыльного плена, и ступила на обгоревший, скрипящий под ногами пол. Её грудь тяжело вздымалась, словно не находя воздуха в округе. Его и не было. Был лишь горький, въевшийся в стены запах гари и удушливый газ.       Раньше, видя эти почерневшие стены, Рада стремилась поскорее уйти. Но сейчас она вглядывалась в каждую трещину, в каждый обугленный осколок, и щемящая жалость пронзала сердце. Это был единственный угол, который принадлежал только ей. Её комната на втором этаже, направо. Её место. Где никто не считал её чужой, где не нужно было никому ничего доказывать и притворяться кем-то другим.       Сама атмосфера, сам дом давили на плечи, стали тяжелее камня. Теперь не было никого, кто оберегал бы эти руины, кто пытался бы их очистить. Тихо. Слишком тихо. Сердце сдавило в ледяные тиски. Рада не удержалась на ногах, опёрлась о почерневший дверной косяк, но тот с треском подался, позволив ей грузно опуститься на пол.       Пальцы запутались в чём-то мягком и шёлковистом. Рада отдернула руку, с ненавистью глядя на грязную, но всё ещё белую ленту, завязанную в небрежный, когда-то праздничный бантик. Как бельмо на глазу, как насмешка, она лежала посреди этого царства тьмы и пепла, подсвеченная холодным светом восходящего месяца.       Не слыша даже завываний ветра, Рада потянула за край ленты. Но та, зацепившись за торчащий гвоздь, с противным шелестом начала медленно разматываться, расползаясь на две бесполезные, жалкие полоски.       Ещё одна вещь, которую не смог уничтожить взрыв, была уничтожена её собственными руками. То, что уцелело в огне, она сама прикончила. Рада разжала пальцы, отпустив безжизненные лоскуты, и те безвольно затрепетали на поднявшемся ветру. Она прислонила ладони к лицу, и наконец, в гнетущей тишине сгоревшего дома, её плечи затряслись от беззвучных, горьких рыданий. Осознавая неоспоримую правду — своего дома у неё больше нет.       Сквозь пальцы она всё ещё видела эти два безжизненных лоскута. Белое на чёрном. Последний след.       Лента.       Лента, с которой Наги любила играть, гоняя по полу, пока та не запутывалась в ножках стульев. Рада находила её потом в самых разных местах — под ковром, за книжной полкой. А однажды Наги притащила её в её постель, мурлыча от гордости, и легла сверху, как дракон, охраняющий сокровище.       Кому она могла помешать? Нет. Мешала не Наги, мешала Радамира.       А теперь… теперь не осталось ничего. Даже этого жалкого, шёлкового символа.       И Тима. Неуклюжий, тихий и невероятно преданный. Любой бы ушёл, любой при первом скандале ушёл бы. Но не он. Он до последнего защищал дом. Он мог уйти, спастись, домовые умеют это. Но он остался. Потому что это был его дом. Его семья. До самой последней секунды.       Глухие, надрывные рыдания вырывались из её горла, но звука почти не было. Только прерывистый, хриплый вой, который терялся в свисте ветра сквозь пустые глазницы окон. Она сжимала ленту в кулаке, чувствуя, как шёлк впивается в кожу. Это была не просто боль от предательства в доме отца. Это было осознание куда более страшной потери. Она пыталась найти семью там, где её никогда не было, предав память тех, кто был её настоящей семьёй. Кто погиб, оставшись верным ей.       Она прижала размотанную ленту к груди, качаясь на корточках посреди пепла и обломков. Ветер гудел в развалинах заунывную, похоронную песню. Здесь не было ни Варвары, ни Борислава, ни их идеальной семьи. Здесь были только призраки. И она была одним из них. Застывшим, бесплотным духом, который не мог ни уйти, ни остаться. Её дом был здесь. В этих руинах. В памяти о тёплой шерсти Наги и тихих шагах Тимы. И этот дом был мёртв. Вместе с ним умерла и та часть её, что ещё могла верить, что где-то есть для неё место.       Но его нет.       Какой-то глухой звук донёсся до неё, выбиваясь из треска пола. Затем лёгкий шорох, будто кто-то осторожно переступает через битое стекло. Потом хруст. Кто-то был здесь. В её руинах. В её святилище горя.       Ей было плевать. Пусть вор. Пусть бездомный. Пусть сама смерть пришла. Она лишь сильнее сжала в кулаке окровавленные лоскуты ленты, вжавшись головой в колени.       — Уходите, — её голос прозвучал хрипло и безжизненно, эхом отражаясь от почерневших стен. — Частная собственность.       Шаги не прекратились. Наоборот, они стали увереннее, ближе. Она почувствовала, как кто-то остановился прямо за её спиной. Воздух сдвинулся, принеся с собой слабый, но узнаваемый аромат — дорогих духов с нотками льдинки и чего-то горького, почти лекарственного. Запах, который она ненавидела. Запах, который когда-то ассоциировался с «домом».       Холодные пальцы легонько коснулись рукава её старого пальто.       — Какая безвкусица, — произнёс женский голос. Низкий, ровный, начисто лишённый всяких эмоций. — Ткань лезет.       Рада замерла. Кровь в жилах остановилась. Это не мог быть тот голос. Ей показалось. От горя. От усталости.       — В прошлом сезоне я приобрела на распродаже куда более достойную вещь, — голос продолжал, спокойный, будто они беседовали за чашкой чая. — Шубу. Белую. Продавала какая-то затравленная девчонка, выглядела… неважно. Но мех был неплох. Я к ней с объятиями, а она и не узнала… что ж… богатой буду.       Шуба. Словно обухом по голове. Её шуба. Та самая, которую она отдала за бесценок в ту ужасную зиму, когда едва могла ходить после побоев и Круциатусов. Она тогда почти не видела лица покупательницы, была слишком измотана, слишком разбита и сосредоточена на цели раздобыть денег для Мирослава перед отъездом в школу.       Рада медленно, с трудом, будто каждое движение давалось невероятным усилием, подняла голову.       Лунный свет, пробивавшийся сквозь дыру в крыше, упал на женщину, стоявшую перед ней. Высокая. Статная. Безупречное пальто. Холодная, отточенная красота, не тронутая временем. Черты лица, которые она видела в зеркале каждый день — те же скулы, тот же разрез глаз. Но в её собственном отражении была жизнь, боль, ярость. В лице этой женщины не было ничего. Лишь лёгкая брезгливость и… отстранённость.       Сознание Рады отказывалось верить. Оно цеплялось за любую соломинку, лишь бы не признавать очевидного. Это не она. Не может быть.       — Ты… — её голос сорвался на шёпот, полный ужаса и неверия. Она вглядывалась в эти черты, искала хоть что-то знакомое, родное, и находила лишь ледяную пустоту.       Женщина слегка наклонила голову, и в её глазах мелькнуло что-то похожее на скуку.       Рада отшатнулась, раня ладонь об гвоздь и тут же её одёргивая, но боль была второстепенным чувством, что не могло даже привести её в себя.       — Вставай, Радамира. Сидеть в грязи неприлично.       И в этот момент всё рухнуло. Все барьеры. Все надежды, что это мираж. Это был её голос. Её слова. Её… манера. Не та, которую она запомнила из детства, мягкая, плотная, обволакивающая. Этот голос был грубее, резче, именно так она говорила с отцом. И этот голос не был в галлюцинациях, но сейчас он звучал не в голове, он звучал здесь, перед ней.       — Мама? — тихо вырвалось у Рады, сдавленно, словно кто-то выжал это слово из горла. Это был не вопрос. Это был приговор.       И тогда, только тогда, вся боль, всё скопившееся за пять лет одиночество, горечь и ярость вырвались наружу с такой силой, что у неё перехватило дыхание.       Имя повисло в воздухе, как осколок стекла. И наступила тишина. Не просто отсутствие звука, а густая, давящая пустота, в которой сознание Рады начало медленно, с жуткой ясностью, осознавать реальность.       Сначала это было физическое ощущение — будто всё нутро вывернули наизнанку. Желудок сжался в тугой, болезненный комок. Сердце не заколотилось — оно, казалось, остановилось, замерло в ледяном ужасе, а потом с силой ударило о рёбра, заставляя её вздрогнуть всем телом. Кровь отхлынула от лица, оставив кожу мертвенно-холодной, и тут же прилила обратно, обжигая щёки волной жара. В ушах зазвенело.       Она смотрела на эту женщину — на её безупречные, ухоженные руки, на дорогое пальто, на лицо, которое за пять лет не приобрело ни единой новой морщины, — и её мозг отказывался складывать картинку. Мать. Это слово отскакивало от сознания, не находя отклика. Оно было пустым, лишённым смысла. Мать — это тепло, защита, дом. Эта женщина была его полной противоположностью.       Потом пришло другое чувство — дикое, животное, слепое. Ярость. Она поднялась из самой глубины, из тех тайников души, где копились все ночи, проплаканные в одиночестве, все дни, когда она пыталась быть сильной, все обиды, все предательства. Ярость, такая всепоглощающая, что на секунду в глазах потемнело. Пальцы, всё ещё сжимающие ленту Наги, впились в ладони так, что боль пронзила запястья. Она почувствовала, как по спине пробежали мурашки, а зубы сжались до хруста.       И за яростью, тут же, не давая ей вздохнуть, хлынула боль. Не та, что от физической раны, а другая — старая, гниющая, которую она годами носила в себе. Боль брошенного ребёнка. Боль от осознания, что тебя не любят. Что ты не важна. Что твоё горе, твои слёзы, твоё выживание — ничто по сравнению с удобством этой женщины.       — Ты… — её голос сорвался, стал хриплым, надтреснутым. Слёзы, которые она пыталась сдержать, подступили к горлу.       Она не кричала, почти шипела, и каждый звук давался с мучительным усилием, разрывая горло изнутри.       — После всего… После того, как ты… — она не могла договорить. Дыхание перехватило. Перед глазами поплыли тёмные пятна. Она снова увидела тот день — пустой шкаф, тишину в доме, своё отражение в зеркале, полное недоумения и детского страха. Увидела лицо Мирослава, старающегося быть сильным. Увидела пепел этого дома. Увидела Наги. Турнир. Десятки, сотни маскировочных бальзамов, которыми она прятала синяки, оставленные Мирославом.       И всё это — из-за неё. Из-за женщины, которая сейчас смотрела на неё с лёгким, почти скучающим недоумением.       Вся её жизнь, всё её пятилетнее одиночество, вся борьба — всё это оказалось ничтожным, ненужным фоном для безупречной, холодной жизни её матери. Она была всего лишь неудачным эпизодом, который та предпочла вычеркнуть.       Осознание обрушилось на неё с сокрушительной силой. Её тело обмякло, стало ватным. Ярость иссякла, оставив после себя лишь леденящую, абсолютную пустоту и всепоглощающую усталость. Рада стояла, безвольно опустив руки, и смотрела на мать — не с ненавистью, а с каким-то отстранённым, почти научным интересом, пытаясь понять, как в этом существе могла когда-то теплиться жизнь, породившая её. И не находила ответа.       Что-то в Раде тихо щёлкнуло. Окончательно и бесповоротно.       Она медленно разжала пальцы. Два грязных, окровавленных лоскута белой ленты бесшумно упали на пепел между ними. Она посмотрела на них, потом подняла глаза на мать. Смотрела и вставала, будто была уверена, что та развеется, лишь стоит отвернуться.       — Убирайся, — сказала она, но теперь её голос был тихим и абсолютно спокойным. В нём не было ни злости, ни слёз. Была лишь окончательная, железная уверенность. — Ты для меня умерла пять лет назад. Я оплакала тебя тогда. Не заставляй меня делать это снова.       Рада отвернулась и пошла прочь, к провалу, который когда-то был дверью. Её шаги были твёрдыми, хотя всё тело дрожало от перенесённого шока. Её появление здесь оскорбительно. Казалось, она осквернила это место — даже чёртовы руины, забирая всё.       Рада ударила ногой по скошенной двери машины и, сильно дёрнув ручку, открыла её, забираясь внутрь. Руки рефлекторно легли на руль, а глаза были устремлены на развалины некогда родного дома. Взгляд против воли выискивал малейшее движение, но лишь в одной надежде — пусть её последняя произнесённая просьба останется последней.       Дверь с пассажирской стороны скрипнула, а за скрипом с капота слетели все ветви, расчищая машину. Такой же удар ногой распахнул вторую дверцу.       Рада не повернулась. Она замерла, прирастая к сидению.       — Заводи, — устало, с лёгкой одышкой выдохнула женщина, засовывая одну руку под другую в широких рукавах мехового пальто. — Дальше по улице езжай, на первом повороте налево, потом по разметке направо и уйдёшь на окружную, там прямо. Слева будет ресторан с алой вывеской, останови возле него.       Не ведая, что вообще происходит, Рада наклонилась, где панель всё ещё была раскручена. Она соединила провода, и машина, ровно, как и в тот раз, завелась. Однако сейчас, проехав метр, Рада не заглохла. Всё её тело натянулось в струну, казалось, лишнее напряжение, и кожная ткань просто лопнет.       Где-то вдалеке сознания она проживала всё заново, а здесь, в самом центре, внутренний голос лишь повторял, как мантру: «Дальше по улице. На первом повороте налево. По разметке направо на окружную. Прямо. Слева ресторан с алой вывеской… Дальше по улице. На первом повороте налево…».       Тишина прерывалась монотонными вздохами на резких поворотах или неожиданных торможениях. Рада не вела аккуратно, она вообще не понимала, что делала, и почему она это делала. Эта… особь её словно заколдовала, но нет. Она отогнула мизинец на руле, доказывая самой себе, что не под чарами контроля, а в полной мере владеет собой. Только от этого не становилось легче.       Алая вывеска с большими буквами заставила её остановиться. Резко, так что женщина почти упёрлась носом в панель, но возмущений не последовало. Она вышла. А Рада продолжала сжимать руки на руле, смотря прямо перед собой.       — Идём же, — Клавдия нагнулась к выбитому стеклу, смотря на неё.       И Рада снова последовала этому голосу.       Заведение не было роскошным, но было куда лучше последних ею посещенных. Смотреть по сторонам приказа не было — она и не смотрела. Остановилась, всё ещё проверяя, подвластна ли чужой воле. Ноги остановились, пальцы шевелились, магия тихо спала, возможно, уже выкачиваемая кольцом.       — Запечённую рыбу с овощами и картофелем, — ткнула в меню, написанное красивым почерком, женщина, когда к ним подошёл миловидный мужчина в белом фартуке. — И свежесваренный кофе, без сахара и молока.       Рада ощутила на себе два выжидающих взгляда: один был с примесью натянутой улыбки, а другой без единого намёка на неё.       — Ты раньше любила рыбу, — уголок губ женщины дрогнул, она говорила, совершенно не обращая внимания на терпеливо ждущего мужчину, — и овощи. Дети никогда не любят овощи, но ты их любила…       — Прожаренная свинина, — голос показался чужим. Рада откашлялась, напуская уверенность, — и макароны. Пирожное с шоколадом и чай с сахаром и молоком.       Записав всё, мужчина вежливо улыбнулся и зашагал к другому столику.       Рада закусила губу. Да, контроль был при ней.       — Я многое пропустила, видно, твои…       — Да, очевидно, — перебила её Радамира с твёрдым желанием заткнуть.       Ничего общего.       Казалось, будь при ней нож, она бы вырезала себе глаза, оставляя пустое бельмо, лишь бы они не были такие зелёные… такие, как у неё. Волосы… у Борислава они были пшеничные, ближе к русому, но у неё светлые, белые… платиновые. О, она выльет себе на голову краситель ярко-красного цвета, лишь бы… отличаться. Даже этот поганый разрез глаз, это дёрганье верхней губы.       — Так это не сурьма… — задумчиво протянула женщина, хмыкнув. — Да, верно, она бы растеклась от слёз. Это в меня. Твои длинные чёрные ресницы…       «Мы не похожи».       — Борислав верно показывал тебе мои портреты в молодости, вряд ли ты помнишь, так хорошо…       «Нет».       — О, кажется, наш заказ несут.       Наигранно.       «Ничего общего ни по вкусам, ни по внешности нет. Не будет».       — Как в школе дела?       «Никаких тем для разговора нет».       Мясо пахло… мясом. Тошнота подкатила к горлу, в прожилках виднелась запёкшаяся кровь; если это был соус, то подобран он был отвратительно по цвету. И макароны… Радамира уже чувствовала их пресность, наверняка они добавили соль. Её передёрнуло.       — Ты точно будешь это есть?       Хоть на тон выше, всего на одно звучание чище — и Рада бы отодвинула тарелку, признавшись, что не голодна. Но этот голос, пропитанный фальшивой заботой и усмешкой, доводил её до края.       Резко воткнув вилку в мясо, Рада, не разделывая его ножом, поднесла ко рту и быстро откусила огромный кусок, запивая горячим сладким чаем. Поднимавшийся комок к горлу удалось приглушить таким же куском и сладким чаем. Макароны были на вкус как прожаренная мука с ведром соли и перца. Рада цепляла вилкой одну за другой, запивая чаем. Делать это медленно не получалось, тошнота была ближе с каждым куском трупного волокна, а на столе было ещё пирожное.       С посыпкой из стружки белого шоколада и начинкой тёмного.       Чай кончился.       Но острая необходимость доказать, что она не эта… женщина, что они никак не похожи, осталась.       Кажется, крестраж назвал бы это детской импульсивностью, а профессор Реддл сравнил бы её с капризным ребёнком и, вероятно, дал бы ей насладиться пиршеством до последнего кусочка. И Рада наслаждалась, пока Клавдия размеренно разделывала ножом и вилкой рыбу; она доедала пирожное, сглатывая вязкую слюну с приторным привкусом шоколада.       — Ещё закажу, — процедила Радамира, расправившись с едой. Женщина на секунду устремила к ней взгляд, наблюдая, как девушка поднимается из-за стола с нахальной улыбкой. — Платишь ведь ты, в честь подарка за шесть пропущенных дней рождений.       Громко задвинув стул, Рада спешно проскользнула в дверь с пометкой, сходу захлопывая за собой. Её рука плотно зажимала рот. Она ногой открыла кабинку, влетев в неё и сразу падая на колени перед унитазом. Её вывернуло.       Тошнота не отступала, а боль в желудке достигла такого пика, что слёзы хлынули из глаз, пока она прочищала желудок, сидя на коленях на грязном полу.       Чувствуя, как стала выходить кислота, Рада попыталась сглотнуть слюну и привалилась спиной к замызганной стенке кабинки.       Отвратительно. Мерзко, точно так же, как и на душе.       Она сидела на холодном кафеле, прислонившись головой к грязной стенке кабинки. Во рту стоял едкий, горько-сладкий привкус полупереваренной пищи, смешанный с желчью. Горло саднило, словно его проскребли наждачкой. Каждый вздох отдавался спазмом в напряжённых мышцах живота. Слёзы текли по её лицу сами по себе, без рыданий, без звука — просто как реакция на физическую боль и полное истощение.       Она слышала, как за дверью щёлкнула дверь в туалет, потом — лёгкие, размеренные шаги. Они прошли мимо ряда кабинок и остановились прямо перед её дверью. Рада зажмурилась, желая, чтобы этот пол проглотил её целиком.       — Драматизм — это твой конёк, Радамира? — раздался голос Клавдии из-за тонкой перегородки. В нём не было ни капли беспокойства. Лишь та же усталая, раздражённая снисходительность. — Вставай. Приведи себя в порядок.       Рада не шевельнулась. Она смотрела на узоры трещин на потолке, чувствуя, как холод от пола проникает сквозь тонкую ткань брюк, смешиваясь с ледяной пустотой внутри. Каждый мускул дрожал от перенапряжения и отторжения той дряни, что она в себя впихнула. Она сделала это не из-за голода. Она сделала это, чтобы доказать… что? Что она не такая, как эта женщина? Что она может есть то, что хочет? Это было так по-детски. Так жалко. И так больно.       — Я сказала, вставай, — повторила Клавдия, и в её голосе впервые прозвучала сталь. Лёгкий, но недвусмысленный ультиматум.       Рада медленно, с трудом, поднялась. Ноги были ватными, в глазах потемнело. Она ополоснула лицо ледяной водой в раковине, глядя на своё отражение в зеркале. Бледное лицо. Заплаканные, но по-прежнему зелёные глаза. Её глаза. Она с силой провела пальцами по векам, будто пытаясь стереть это сходство.       А за спиной на неё через зеркало смотрели такие же глаза. Два мерцающих изумруда, но без оттенка презрения, а с примесью какой-то… жалости?       Клавдия махнула рукой, и все кабинки открылись, доказывая, что здесь они одни.       Семейное — оставлять всё вдали от чужих. Разве она руководствовалась этим принципом, когда уходила? Семейное их… Кого? У отца другая семья, доказавшая её профнепригодность стать их ячейкой. Мирослав… Рада до сих пор боялась оставаться с ним наедине. Семейное — её. У неё есть только она, и осознание этого болью отдалось в черепной коробке, грозящей расколоться на две части от мигрени.       Рада оторвала взгляд от зеркала, наклоняясь к раковине и желая вымыть со рта этот мерзкий вкус. Она выплюнула воду, смотря на замызганный серый кран.       — Почему сейчас? — тихо спросила она. — Почему сегодня?       — И пусть у врат моих порабощает тьма, — мне не страшна могильная прохлада. Тому, кто ничего не ждёт, внезапно всё даётся…       — Не надо мне цитировать чужие слова! Ты думаешь, сейчас время для декадентских стихов? — раздражённо перебила её Рада, морщась и снова выполаскивая рот.       — «Мы открыты к новым возможностям, лишь когда душа иссякнет во тьме». Тебе не кажется это ироничным? — слегка улыбнулась Клавдия своим размышлениям. — У тебя нет сил со мной спорить, нет сил кричать. Ты не так представляла нашу встречу, и именно поэтому она состоялась сегодня.       Сказать, что она её не представляла, — Рада бы солгала. Много раз, тысячи вариантов, где и как они могли встретиться, перебивали друг друга в голове. Рада представляла то объятия, то обмен непростительными. Она видела, как стояла бы над матерью, пока та слезно умоляла её простить; на деле не осталось и сил держать хоть какую-то гордость.       — И ты вернулась насовсем? — Рада закрутила кран, смотря на мать через зеркало, понимая, что ни один из возможных вариантов её не устроил бы.       — Насовсем? — скривила губы Клавдия, словно пробуя это слово на вкус и оно показалось ей горьким. — Останусь ли я до конца твоей жизни или до конца своей? Буду ли с улыбкой встречать своих внуков? Стану ли налаживать отношения с сыном и бывшим мужем, чтобы заиметь причину остаться? Которое из этих «насовсем» тебя интересует?       Этот размеренный, спокойный тон заставлял кровь закипать. Рада стиснула пальцы на раковине, заскрежетав зубами.       — Ты знаешь, о чём я спрашиваю! — процедила она сквозь зубы. — Насколько больно мне будет, когда ты снова уйдёшь? — Рада развернулась к ней лицом, делая шаг. — Как много грязи ты выльешь на нас? Ты можешь проваливать прямо сейчас, день, два, год или десять лет ничего не изменят. У твоего бывшего мужа другая семья, а твои дети тебя ненавидят — проваливай, у тебя нет ни единой причины остаться.       Рада тяжело выдохнула, огибая её, и, возле двери, обернулась через плечо.       — За счёт заплати — это единственное, что мне от тебя нужно.       Преодолев зал, Рада вышла на улицу. Сильный, промозглый ветер заставил её запахнуть расстёгнутое пальто и, сжавшись, побыстрее пройти к машине.       Машина казалась консервной банкой, не согревающей; в ней было куда холоднее, чем на улице. Рада сосредоточенно закрыла глаза. Её опасения не подтвердились, тепло окутало тело неощутимой, лёгкой плёнкой. Но дрожь не отпускала. Руки тряслись, когда Рада попыталась достать сигарету из пачки.       Открывать было нечего, окон не было, а лобовое стекло пошло трещинами.       Рада глубоко затянула дым в лёгкие, чувствуя, как дрожь только усиливается.       Она закатила глаза, когда пассажирская дверь со скрипом распахнулась, и послышался шорох одежд.       — Что-то всё-таки изменилось, — грузно пробормотала женщина, усаживаясь в кресло.       Радамира даже не дёрнулась, чтобы потушить сигарету, зато спокойно протянула смятую пачку матери. Безмолвно, без лишних движений и с совершенно безапелляционным лицом дождалась, пока мать вытащит одну, и убрала пачку обратно в карман, так и не оторвав взгляд от окна.       Клавдия хмыкнула, и Рада наконец посмотрела на неё.       — Носить чужое проклятие, — медленно протянула она, многозначительно взглянув на левую руку девушки. — Ты отдаёшь душу и свою магию дьяволу и даже не понимаешь этого…       — С чего ты взяла? — холодно усмехнулась Рада. Понимание пронзило её голову и заставило ещё раз усмехнуться. Мать видела её насквозь, но не могла пробраться в будущее врождённого легилимента; их силы несравнимы. — Проблемы с видениями? Я отдала всё своему дьяволу и сделала это лишь тогда, когда он показал истинное лицо.       Клавдия подняла брови, выдыхая сквозь зубы дым.       — Велес взял своё? Тьма всегда манит сильнее света… возможности, сила…       — О, нет, — перебила её Рада, — меня сманила не тьма, а он.       — Весьма… — Клавдия выбросила тлеющую сигарету в окно, — атипично. И кто он, Рада? Помню, у тебя были друзья в школе… кто-то из них?       — Забудь. Ты никогда об этом не узнаешь.       Ни грамма доверия не было. Рада с довольством представляла, как изменилось бы лицо матери: «Мой профессор. Я с ним сплю. У него не только моя магия и душа, но и тело и разум, и я готова вручать их ему каждый день». Впрочем, мать не может пробиться к нему, но наверняка уже почуяла чужую магию.       — Кстати, машина угнанная.       Эта информация заставила Клавдию пожать плечами, и всё же доля укоризны мелькнула во взгляде.       — Я недавно подралась с Надеждой.       Клавдия молчала, а Рада расслабленно опёрлась на кресло, небрежным, оценивающим взглядом скользнув по матери.       — Вчера пили вино, славно повеселились, а когда у нас проходил в школе Бал, о, мы сварили самогон и пили его. У меня было три отработки за время в Хогвартсе. Я довела до самоубийства главу отдела по иностранным связям. Да, если ты видела — это правда. Я встречалась с ним и разрушила его семью. Жаль. Он хотел меня изнасиловать, а я перевернула его голову, и так вышло… его всё равно ничего не ждало...       — Ты горда этим?       Рада невесело улыбнулась.       — Да, — пожала она плечами, — тот самогон вышел на уровень выше магазинной водки.