7.14. Паутина одиночества

      Промозглый холод сковал всё тело.       Рада резко распахнула глаза, тихо постанывая от боли в затёкших мышцах. Пассажирская дверь была распахнута настежь, а за разбитыми окнами, прожигая сетчатку, ярко горела алая вывеска. Её односложное название — «Мечта» — пульсировало в такт головной боли.       Кое-как Рада выбралась из машины, кутаясь в пальто. Вокруг — ни души. Небо заволокло серой, непроглядной пеленой; невозможно понять — то ли рассвет, то ли середина дня, то ли поздний вечер. Согревающие чары плотно легли на тело, но не согрели, как раньше — теперь они ощущались липкой грязью на коже. Рада потерла плечи, оглядываясь. Сон? Но нет, эта чертова алая вывеска жгла глаза, напоминая о причине её остановки. Вот только причины рядом уже не было. А ведь была. Не могло это присниться — не могло, и доказательствами тому были боль в желудке, вывеска и покорёженная машина. Она помнила: в какой-то момент разговор прервался — повисло долгое, тягостное молчание.       Рада подняла голову к небу, разглядывая его мутные, безжизненные краски. Никто её не усыплял. Организм попросту не справился: выкачивание энергии, стресс, отравление… она уснула сама, без чужой помощи. И пропустила момент очередного побега.       И, как ни странно, Радамира ощущала… облегчение. Так было лучше, привычнее, не выбивалось из реальности. Казалось, Клавдия приходила лишь во сне — Радамира не чувствовала ни утраты, ни обиды. Не было ничего. Абсолютная тишина и в мыслях, и в душе. Она не побежала бы, проснувшись в тот момент, когда мать уходила; не остановила бы её ни словом, ни делом. Рада привыкла жить без матери. Но куда сильнее её задевала новая семья отца. Без матери она привыкла, а без отца не желала привыкать.       Ведь за ней никто не пошёл. Даже Таисия не побежала. Неужели отец не понял, куда она направляется? Разве были другие варианты? Насколько сильна их злость из-за её слов о дележе денег за дом? Для него в приоритете были не они с Мирославом, а та семья, которая и медного гроша не вложила в его лечение. И, как ни странно, именно это копошилось в груди сильнее всего. Злость на отца, который выбрал их. И именно поэтому было так обидно, что он не пошел следом. Ведь он уже однажды выбрал не её, и сейчас сделал это снова.       Вот от этого Радамире было больно. А вовсе не из-за очередного побега матери.       Достав из кармана пачку сигарет, Радамира уже хотела сунуть её обратно, вытянув сигарету, как вдруг заметила на пачке какие-то чернила. Она присмотрелась: знакомые, ровные буквы.       «Твой путь слишком долог, и пока мне в нём нет места. Но как только я тебе понадоблюсь — я буду рядом. Я никогда тебя не оставлю».       Хмыкнув, Рада прикурила, разглядывая послание. Оно было довольно… пространственным. Радамира пожалела, что не задала вопрос, о котором вспомнила только сейчас: «Как ты прошла Калинов мост?» Но спрашивать уже было некого. Мать, очевидно, знала и видела больше — и спорить с её видениями Рада не стала. Будущее пугало её куда меньше, чем настоящее.       Она затянулась, позволяя горькому дыму обжечь лёгкие. Мысль об Ольге, вдове Георгия, засела занозой в сознании. Не чувство вины — вину Рада упорно в себе не признавала. Нет, это была угроза. Тихая, больная, немощная женщина с пером в руке и ядом в сердце — опаснее любого открытого врага. Письма в министерство… это только начало. Ольга не успокоится. Она из породы тех, кто умирает медленно, но сжигает на своём погребальном костре всех, кого считает виновными.       Ждать следующего хода вдовы? Глупо. Искать встречи напрямую? Самоубийственно, однако...       Рада потушила сигарету, раздавив окурок каблуком с отточенным, почти хищным движением. Она знала, где живёт Ольга. Старый, некогда респектабельный район, где они проживали с Георгием. Адрес не был тайной — Георгий упомянул его в письме за день до Нового года, пообещав, что будет ждать. Не то чтобы она специально запоминала — эта информация, как и многие другие незначительные детали о Георгии, осела в памяти без спроса, словно пыль.       Мысль о том, что каникулы кончаются завтра, висела в сознании Рады не абстрактным сроком, а конкретной, осязаемой стеной. Завтра — возвращение в Хогвартс, под всевидящее око профессуры и наглые взгляды одноклассников. Завтра закончится это липкое, выморочное время между прошлым и будущим, когда можно действовать без оглядки. У неё были только эти сутки. Считанные часы.       Наблюдение со скамейки перестало быть роскошью — оно стало целенаправленным. Из подъезда вышла немолодая женщина в потёртом плаще с авоськой. Рада дала ей отойти на полпути до магазина, прежде чем бесшумно встать и пойти следом.       Она нагнала её в безлюдном переулке между гаражами.       — Извините, — голос Рады прозвучал резко.       Женщина обернулась, с лёгким испугом от неожиданности.       Это было ошибкой. Страх делает разум хрупким, как стекло.       Легилименция.       Рада не произносила заклинание вслух. Она сконцентрировалась, ощущая, как от кольца на пальце исходит холодная мощь. Оно отозвалось едва заметной пульсацией, будто живое. Мысли женщины хлынули в сознание бессвязным, серым потоком: «опаздываю… молоко… снова подорожало… чья дочь… чего ей надо…»       Рада прошлась по этому потоку.       «Ты не боишься. Ты хочешь помочь. Ты видела, как я навещаю Ольгу Сергеевну. Я её родственница. Я забыла номер квартиры. Скажи мне номер. Ты доверяешь мне».       Она вкладывала не приказ, а ощущение. Чувство тепла, доверия, абсолютной нормальности происходящего.       Глаза женщины помутнели на секунду. Испуг сменился лёгкой задумчивостью.       — Третий подъезд… — прошептала она. — Квартира сорок два. На втором этаже. Дверь зелёная.       — Спасибо, — мягко сказала Рада, разрывая ментальный контакт. — Вы очень помогли.       Она отвернулась и пошла прочь, не оглядываясь. Женщина, медленно покачивая головой, побрела дальше к магазину, навсегда забыв эту короткую встречу.       Лестничная клетка пропахла лекарствами, старостью и пылью. Рада остановилась перед зелёной дверью с номером «42». Стучать она не собиралась. Она просто приложила ладонь к холодному дереву, чувствуя слабые вибрации жизни за ним. Одинокая, больная, ядовитая жизнь.       Засов щёлкнул с тихим, почти вежливым звуком. Рада толкнула дверь и вошла.       В полумраке комнаты, в кресле у окна, сидела Ольга. Та самая, что когда-то учила её магии рун, чей голос был твёрд и ясен. Теперь это был призрак. Кости, обтянутые бледной кожей. Она сидела спиной к двери, лицом к окну, в мягком кресле.       — Вон, — хрипло выдохнула Ольга, не двигаясь. Её пальцы, похожие на когти, впились в подлокотники.       Чары. Конечно. Только идиот не ставит защиту на своё убежище, а глупой Ольга никогда не была. Рада закрыла за собой дверь.       — Мы должны поговорить, Ольга Сергеевна.       — Вон из моего дома! — голос сорвался на крик, но в нём не было силы — только хриплая ярость.       — Я не убивала его, — сказала Рада, останавливаясь посреди комнаты, впиваясь взглядом в подрагивающие тонкие плечи. Воздух здесь был густым от запахов болезни и трав.       — Врёшь! Мелкая, развратная дрянь! Убирайся! — Ольге стоило больших усилий обернуться.       Внутри у Рады что-то сжалось. Горячая волна стыда и вины подкатила к горлу. Она вспомнила Георгия, его растерянное лицо, его слабость… и свою собственную. Она почти почувствовала вкус оправданий на языке.       «Он был ничтожеством, Радамира. Слабым. Он попытался взять силой то, что не смог получить иначе. Разве твоя вина в том, что он оказался столь жалок?»       Голос Тома Реддла прозвучал в сознании так ясно, будто он стоял за спиной. Кольцо на пальце вдруг стало ледяным, и эта холодная волна смыла горячий приступ вины, оставив лишь пустоту и решимость.       Чтобы облегчить Ольге ситуацию, Рада приблизилась, вставая рядом с подоконником. Теперь она могла рассмотреть женщину: глубокие морщины искажались от презрения, тонкие губы кривились в ярости, а глаза… глаза горели огнём расплаты, огнём несправедливости.       — Он был слабым, — тихо, но отчётливо произнесла Рада. — Он не смог пережить правды о себе самом.       — Молчи! — Ольга попыталась встать, но тело не повиновалось. Она лишь затряслась от бессильного гнева. — Ты… ты всё осквернила! Его память! Нашу жизнь! У меня есть доказательства… и никто — ни отец Ванды, ни твой отец — тебе не помогут.       Рада медленно приблизилась к ней. Она не смотрела ей в глаза — взгляд был рассеянным, будто она размышляла о чём-то постороннем. Но внутри всё сжалось в стальную иглу концентрации.       — Какие доказательства, Ольга Сергеевна? — её голос стал шёлковым, почти ласковым. — О моём разврате? А вы знаете, что перед смертью он хотел меня изнасиловать?       Рада провела рукой по щеке, стирая маскировочные чары и обнажая желтоватую щеку с мелкими вкраплениями фиолетового. Ольга распахнула глаза, отшатываясь к спинке кресла.       — Я думала, наше общение… оно не подразумевает… этого. Я думала, он заботится обо мне, как о дочери, а потом… — Рада хмыкнула с деланной печалью. — Потом начались грязные намёки. Вся его грязь вылилась на меня, а я… я испугалась…       — Врёшь, — прошептала Ольга, качая головой, будто в припадке. Она не верила, не могла поверить, что её муж способен на такое. — Георгий был честным человеком. А ты… — она снова подняла на Радамиру ожесточённый, гневный взгляд. — Ты разрушила нашу семью! Оставила ребёнка без отца!       Доводы были лишены смысла.       Рада медленно приблизилась, её взгляд — внимательный, почти скорбный. Но внутри, за этим спокойствием, работал безжалостный механизм. Она не смотрела Ольге прямо в глаза — прямой взгляд мог вызвать подозрение. Вместо этого она смотрела на её виски, на дрожащие руки, слушала хриплый голос. И пока Ольга изливала свой гнев, Рада вплетала в поле её сознания невидимые нити.       Разум.       Не грубое вторжение, а тонкое, почти невесомое влияние. Как паутина, опутывающая сознание. Она не вкладывала готовую мысль. Она сажала семя. Зародыш спирали. Идею-паразита, которая должна была прорасти сама. Тот самый зародыш, который пророс в её собственное сознание, и который она с трепетом и упорством изучила до мельчайших деталей.       Она не стирала память. Не меняла эмоции. Она вплетала в ткань сознания Ольги один-единственный навязчивый узор, который должен был прорасти сам, как сорняк, вытесняя всё остальное.       «А что, если он был не тем, кем ты его считала? А что, если его смерть — его собственный выбор, его слабость, а не чья-то вина? А что, если твоя ненависть — единственное, что держит тебя у жизни, и без неё ты рассыплешься в прах?»       Это не была истина. Это была ядовитая псевдоистина, паразитическая идея, которая должна была грызть Ольгу изнутри день за днём, пока та не запутается в собственных мыслях и не забудет о своих «доказательствах».       Ольга заморгала, её взгляд на секунду потерял фокус. Она отшатнулась назад.       — Зачем ты пришла?       «Он не был честным. Георгий лгал, всегда лгал!»       — Я не могу выносить ваши страдания.       «Пока ты мучилась от болей, он гулял с молодыми девицами».       — Вы всегда были добры ко мне, — продолжала Радамира, отвлекая её внимание от вторжения в разум. Впрочем, оно было слишком лёгким, чтобы заподозрить неладное. Ей не нужны были её мысли — она запечатывала в её голове свои, которые очень скоро станут её собственными. — Я не могу держать на вас зла. Вы не виноваты в его помыслах. Вы жертва — такая же, как и я. На вашем месте я поступала бы точно так же: искала виноватых, жгла всех на пути, но… — Рада сдавленно выдохнула. — Клятву, данную вам о вечной любви, разрушил он. На моём месте могла быть любая. Возможно, там была и другая, и третья… Этого мы уже не узнаем. Предали вас не девушки, а он.       «Он клялся тебе в вечной любви, а не девицы. Признай его несостоятельность, слабость, ничтожество — и отпусти его».       — Что ты знаешь о любви? — процедила Ольга, взгляд приобрёл уверенность, она подалась вперёд, стиснув губы от боли. — Престижная школа… — она с едкой насмешливостью покачала головой. — Школа — это приют, Радамира. Приют для брошенных детей, чьим родителям важнее работа. Я осознала это, когда зачисляла дочь в Северную Общину Магов… я не могу с ней управиться, а Георгий… Георгий стал отдаляться. А ведь мы вложили большие деньги в её образование, она должна была пойти в школу Первобога. Это школа, где ученики после уроков идут домой к родителям, где делают домашнее задание вместе с ними. Это школа, Радамира, которая числится последней в рейтинге, ведь там учат не только магии, но и любви, человечности. МСУ не нужны порядочные люди — им нужна безропотная охрана. Поэтому Колдовстворец считается престижнее, но вы все… все до единого — брошенные дети.       Рада отвела взгляд. Прерываться было нельзя. Она отложила эту мысль, не давая себе её обдумать.       — Я знаю, о чём говорю, я проработала там полжизни. Мы учим вас магии, но нам вас жалко. Жалко — и поэтому хочется дать вам не только знания, но и заботу, которой вы обделены. Любовь, — Ольга глубоко вдохнула, слегка прикрывая глаза от накатившей усталости. — Поэтому скажи мне: что ты можешь знать о любви и о семейных ценностях?       Слова Ольги, отточенные годами преподавания и личной болью, впивались в самую суть, в ту самую пустоту, что всегда была внутри Рады. «Брошенные дети». «Приют». «Жалко». Каждое слово — ядовитая игла.       И на секунду Рада почувствовала это — жгучую, детскую обиду. Желание крикнуть, что она не нуждается в их жалости, что она сильнее их всех, что её холод — это доспехи, а не рана.       Но она не позволила себе этой слабости. Вместо этого она использовала боль как топливо. Её взгляд смягчился, в нём появилась искренняя, почти болезненная, понимающая грусть. Идеальная маска.       — Вы правы, — тихо согласилась Рада, и её голос дрогнул с идеально выверенной нотой. — Я ничего не знаю о вашей любви. О той, что длится годами. Я знаю только о своей. Детской, голодной, неразборчивой. Мы цепляемся в школе друг за друга, потому что за её пределами у нас никого нет.       Она сделала шаг ближе, пальцы слегка сжали край подоконника, выдавая внутреннее напряжение, которое Ольга должна была принять за душевное.       — Я цеплялась за любое подобие заботы, Ольга Сергеевна. Как утопающий за соломинку. И ваша… и его… — она кивнула в пространство, обозначая Георгия. — Для меня это был глоток воздуха. Я так отчаянно хотела верить, что кто-то может быть добр ко мне просто так. Не из жалости. А потому что видит… человека.       Пока она говорила это, вкладывая в слова всю горечь обманутого доверия, её сознание продолжало свою чёрную работу. Легилименция текла, как яд, ручьём. Она не ломала волю Ольги. Она подменяла её правду — своей.       «Он видел в ней не человека, а возможность. Ещё одно подтверждение своей власти. Разве сильный мужчина нуждается в подтверждении своей значимости у брошенного ребёнка? Разве любящий муж ищет утешения на стороне? Твоя любовь была ему клеткой. А её наивность — лазейкой на свободу. Он использовал вас обеих».       — Он знал, — шёпот Рады стал едва слышным, но от этого лишь более пронзительным. — Он знал, что я поверю. Что я приду по первому зову. И он воспользовался этим.       Ольга замерла. Её яростный, ненавидящий взгляд дрогнул. Зерно сомнения, умело подсаженное Радой, давало первый росток. Нельзя ненавидеть инструмент, если виновник — твой собственный муж. Логика, извращённая и ядовитая, начинала прорастать сквозь её горе.       — Он… — голос Ольги сорвался. Она смотрела на Раду, но уже не видела в ней демона-искусительницу. Перед ней была девушка с синяком на щеке, с глазами, полными невысказанной боли, которая вдруг оказалась до странности знакомой. Боль обманутого доверия.       — Он обещал мне заботу, — окончательно выдохнула Рада, заканчивая свою работу. Ментальные нити были закреплены. Спираль начала свой рост. Теперь она будет крутиться в сознании Ольги сама, питаясь её воспоминаниями и болью. — А дал только стыд и понимание, что моя доверчивость — это болезнь. От которой нет лекарства.       Она больше не смотрела на Ольгу с вызовом. Взгляд её был пустым и усталым. Она сделала то, зачем пришла.       «Оставь то, что тебя держит — оставь злость».       Мысль была чистой. Истинное желание конца этим мучениям — и для Ольги, и для себя.       — Прощайте, Ольга Сергеевна, — тихо сказала она, поворачиваясь к двери. — И простите, что потревожила ваш покой… и тогда, и… сейчас.       Рада вышла из квартиры, не оглядываясь, тихо прикрыв за собой дверь. Щелчок замка прозвучал как точка в законченном предложении.       На лестничной клетке она остановилась. Рука сама потянулась к кольцу. Она сжала его, чувствуя, как леденящий холод сменяется странным, чужим теплом. Удар был нанесён без оглушительных эффектов, и где-то внутри Рада признавала правду своих слов. Душой пришлось кривить лишь отчасти.       Оглянувшись, Рада вышла из подъезда и ровным шагом направилась к машине.       Насыщенные каникулы. В какой-то степени даже радовало, что они были последними перед возвращением в родную школу.       Заведя мотор не без помощи магии, Рада чувствовала, как на самом деле опустошена. Не только морально — от разговора с Ольгой, встречи с матерью и окончательной ссоры с семьёй отца. Нет. Физическое опустошение шло рука об руку с моральным. Магия не вырывалась наружу, потому что её попросту не хватало. Крестраж действовал вопреки словам профессора — он забирал много и продолжал забирать. Однако даже ради вопроса не хотелось его тревожить: пока так было легче. Магия спокойна — и стёкла остаются целы.       По памяти девушка выехала на оживлённую улицу. Выискивая взглядом часовой магазин, она затормозила у тротуара. Рада слегка поморщилась от парковки прямо на проезжей части, но переставлять машину магией не решилась. Она уверенно кивнула и пошла прочь, игнорируя осуждающий взгляд старика, проходившего мимо.       Тяжёлую дверь пришлось открывать двумя руками. Зайдя в помещение, Рада вдохнула затхлый запах пыли с металлическим послевкусием, угадывая нотки чего-то неожиданно сладкого. С каждого угла магазина раздавалось тиканье. Продавец — мужчина средних лет в старом плаще — вышел сразу на звон колокольчика, внимательно смотря на посетительницу.       — Добрый день, вам помочь с выбором? Присматриваете для себя? — его голос на пару секунд перебил тиканье часов.       — Да, добрый. Мне бы другой ассортимент посмотреть…       Продавец сначала прищурился, а затем хлопнул себя по лбу.       — Не узнал, богатой будешь, — улыбнулся мужчина, приоткрывая занавеску за своей спиной. — Проходи, Радамира. Как отец? Как Турнир? Во всю готовишься небось к финалу?       Пригнув голову, чтобы пройти под шторкой, Рада остановилась, дожидаясь, пока пройдёт продавец.       Это была вторая часть магазина, где часы уже не продавались. На перекошенных полках стояли запылённые склянки с зельями, рядом на стеклянной витрине лежало множество подсушенных трав, свежая зеленела в большом вазоне в углу. Затхлый запах сильнее ударил в нос, заставляя поморщиться.       На полках восседали тряпичные куклы, некоторые — без лиц, в ярких платьях. Рада заинтересованно подошла ближе, рассматривая ту, на которой было красное платье, но сверху виднелась тёмная ткань.       — Два платья?       Продавец подошёл ближе, уловив, куда смотрит девушка.       — Это кукла-перевёртыш, — пояснил он, взяв в руки тряпичную куклу. — В красном платье она оберегает дом и семейные узы. Куклу сажают на подоконник — она не впускает тех, чьи помыслы злы и бесчестны. — Он опустил тёмное платье, полностью перекрыв красное. — В этом состоянии она станет «приманкой для беды». Все мелкие пакости, сглазы и неудачи, предназначенные владельцу, будут «прилипать» к кукле. Кукла будет чернеть, покрываться пылью, нити на ней будут рваться — и тогда её сжигают на ритуальном костре. По всем правилам.       Кукла не имела лица: вместо очертаний глаз и рта — сплошная бежевая ткань, что делало её жуткой. Даже бантики на тряпичных ручках не смягчали вида.       — Однако… пока она стоит в тёмном платье, владелец чувствует лёгкий, но постоянный дискомфорт — это взгляд, сопровождающий со спины. А если в красном — дом, где она стоит, начнёт рушиться, какой бы магией он ни был построен…       — Так она проклята, — задумчиво протянула Рада.       Мужчина протянул ей куклу, она машинально взяла её, рассматривая. Оберег от проклятий — соблазнительно, но насколько значим будет дискомфорт?       — В моей коллекции недавно появился вот этот предмет, — мужчина взял с витрины простой гребень. Несколько зубчиков были сломаны. — Он проецирует на владельца лёгкую, едва уловимую дрёму. Восприятие окружающих искажается: их взгляд бессознательно соскальзывает, мозг отказывается регистрировать владельца как человека, принимая за теневой узор на стене, за дерево вдали, за просто «ничто». Владелец становится частью фона. Хорошая вещь, когда хочешь спрятаться.       — Тоже проклят? — вздёрнула бровь Рада.       Продавец кивнул.       — Эффект длится, пока владелец не двинется с места. Первый же шаг разрушает чары. Громкий звук также немедленно срывает покров. На животных и существ, ориентирующихся больше на обоняние, чем на зрение (например, на троллей или диких зверей), чары действуют слабее. Магия гребня — это магия забвения и статичности. После его использования накрывает волна дереализации. Мир на несколько минут кажется плоским, ненастоящим, а люди — бездушными марионетками. Это ощущение, пугающее и отчуждающее, напоминает владельцу, что он буквально «вычёркивает» себя из реальности.       — Дорогой?       — Он проживёт ещё несколько лет, — резонно заметил мужчина, проводя по сточенным от времени зубцам. Затем постучал пальцем по схематичному узору, напоминающему сплетение ветвей внизу гребня. — Цена соответствующая — всего один серебряник. Кукла — двадцать пять золотых.       Рада поставила куклу на место. Но, возвращаясь к гребню, увидела, как мужчина сдувает пыль с браслетов на верхней полке, куда она даже не смотрела. Заметив её взгляд, он снял два браслета. Две верёвочки-плетёнки, которые носятся на запястье. Одна из небелёного льна, другая из чёрной шерсти. На каждой завязано несколько сложных узлов-наузов.       — Два серебряника, — сразу озвучил он цену, дождавшись, пока Рада кивнёт, позволяя продолжить. Терять время, рассказывая о дорогих вещах явно бедному покупателю, он не считал нужным. — Наузы Правды и Кривды. Носятся на разных запястьях. Если потянуть белый узел на руке с конкретным вопросом, ответ проявится через тепло по руке — истина, или холод — ложь. Чёрный узел сработает после суток ношения. Если снять его, ложь из уст владельца для слушателей на несколько минут станет абсолютно правдоподобной. Заклинание «Обнаружение лжи» даст отрицательный результат. Но последствия… разумеется, есть: тошнота, отчуждение и сбои в магии…       — И как скоро после лжи его можно использовать снова?       — Сразу, как он окажется на руке владельца. Сейчас владельца у него нет, ему потребуются сутки для впитывания магии, мыслей и намерений. При снятии браслета владелец ничего не теряет, и ждать снова ему не обязательно. Владелец у этой вещи лишь один — до самого сожжения.       — Я возьму их и гребень, — тут же выпалила Радамира.       Денег у неё с собой почти не было, но подобные экземпляры могли пригодиться. Да и Мирослав последнее время очень щедр, Рада не сомневалась, что он вышлет ей денег, как высылал каждый месяц на личные расходы, которые даже не контролировал.       Одно девушка понимала: она будет жалеть, если не купит это сейчас.       Расплатившись, Рада сунула гребень во внутренний карман пальто, а браслеты завязала на запястьях. Продавец убедил её, что пока она не пожелает их использовать, они будут вести себя как обычные аксессуары, да и чёрной нити следовало напитаться.       Достав последнюю сигарету, Рада смяла пачку и выкинула в ближайшую урну вместе с посланием матери. Обещания не скроют того факта, что она сейчас одна. Совершенно одна. И пойти она может только в угнанную, холодную машину. Без дома, без крова, без семьи.       Ночь будет холодной и неуютной, а завтра утром — самолёт.       Оставалось пережить сегодняшний день. Только сегодняшний. Затолкать свои мысли подальше и упорно уверять себя в отсутствии одиночества, которое ощущалось так тяжело, что пальцы вновь и вновь тянулись к кольцу — единственному теплу рядом с ней.