8.1. Пир во время чумы

      Возвращение в Хогвартс после каникул было похоже на погружение в другую реальность — чуть замедленную, приглушённую и бесконечно далёкую от всего, что осталось позади. «Хогвартс-экспресс» нёс их прочь от заснеженных равнин, туда, где даже время текло иначе.       Радамира сидела у окна, глядя, как за стеклом проплывают покрытые инеем холмы Шотландии, и чувствовала странную раздвоенность. Пальцы правой руки сами тянулись к холодному металлу кольца на левой. Она поймала себя на том, что крутит его постоянно, ощущая, как по кончикам пальцев разливается едва уловимое тепло. Кольцо стало якорем в море хаоса, который она оставила позади, и одновременно — кандалами. Ванда, сидевшая напротив, молча смотрела в окно. Между ними повисла тяжёлая, гулкая тишина, которую нарушал только мерный стук колёс. Наконец Ванда шумно вздохнула.       — Видела, как Надежда и Годислава вместе в аэропорт приехали. Не удивлюсь, если они и каникулы провели вместе, — Ванда цокнула языком и забралась с ногами на диванчик.       Тишина снова опустилась в купе. Рада лишь хмыкнула, подперев щёку ладонью.       — Скучаешь по ней?       Ванда фыркнула и демонстративно отвернулась к окну.       — Я тоже скучаю, — тихо призналась Радамира. — Надежда даёт ей то, чего не дали мы: равенство и поддержку. Анна пыталась, но этого оказалось недостаточно.       — Ой, только не напоминай мне про Анну, — Ванда закатила глаза, поймав понимающий взгляд подруги. — Я ей добра желала, а она… Знаешь, так всегда было. Помнишь, когда она с Александром дружить начала? Тоже ничьих слов не принимала. А мы ей говорили — он не только с ней гуляет. Но нет, она и слушать не хотела. Ничего, поймёт. Раймонд бросит её с разбитым сердцем, и до неё дойдёт.       — Ага, а пока мне за неё перед директором ответ держать, — горько усмехнулась Рада. — Проспать рейс могла только Анна. Тебе, между прочим, ещё договариваться об открытии Завесы для неё…       — Долетит, — Ванда обиженно сложила руки на груди.       — Анна? — Рада не сдержала насмешки. — Она же рейс перепутает, багаж не свой захватит и сядет на поезд до какой-нибудь деревни. Потом ищи её всей охране МСУ.       Ванда поморщилась от этой неоспоримой правоты и нехотя кивнула.       Не только Радамира пыталась уберечь Анну от ошибок. Ванда на каникулах буквально проедала ей плешь разговорами о неверности Раймонда. Проедала до тех пор, пока они не разругались в пух и прах, пока Ванда не уехала к себе, а Анна демонстративно не захлопнула перед ней дверь. Рада не сомневалась: Анна извинится. Не перед ней — перед Вандой. Они слишком сдружились за этот год, Анна не могла потерять такую дружбу из-за какой-то глупости.       Поезд замедлял ход, но девушки, погружённые каждая в свои мысли, этого даже не замечали.       Большой зал встретил их оглушительным, но таким привычным гомоном. Тысячи свечей парили под зачарованным потолком, копирующим хмурое зимнее небо. Отсветы плавающих огней играли на позолоченных тарелках и кубках. Воздух был густым от ароматов жареного мяса, тыквенного сока и мокрой от снега шерсти мантий. Рада скользнула взглядом по преподавательскому столу и на долю секунды зацепилась за высокую, невозмутимую фигуру профессора Реддла. Он не смотрел на неё, увлечённо беседуя с профессором Бири, но она всем существом ощутила его внимание — незримое, давящее, не отпускающее.       — Два месяца до экзаменов, — протянула Ванда, стремясь заполнить гул вокруг своим голосом. Рада подняла на неё голову, до этого прислушиваясь к разговору Градимира и Даны, сидевших рядом. — Честно? Даже мне страшно…       — Да, здесь нам велят к палочке привыкать, а экзамены-то с кольцом сдавать… — обречённо перебила Ванду Дана, покачав головой.       — Мы сами согласились палочку осваивать, — напомнила Радамира, считая своим долгом погасить чужое волнение. Волноваться — это её прерогатива. — И нельзя сказать, что не пошло на пользу. Жесты, — она щёлкнула пальцами, — стали осознаннее. Все учителя замечают.       — Ага, — хохотнул Градимир, многозначительно глянув на её пальцы. — Поэтому твоё кольцо спущено? Палочка, значит, на пользу пошла?       Ванда и Дана с удивлением проследили за его взглядом и только теперь заметили: кольцо Радамиры и впрямь болталось на основании фаланги, а не сидело где положено.       — Подарок? — Ванда кивнула на второе кольцо, украшавшее другую руку. Рада неосознанно потянулась к кружке, стремясь скрыть его. — Каникулы, стало быть, плодотворно прошли?       Градимир хмыкнул, но промолчал. А вот Виктория, до этого сосредоточенно поедавшая картошку с мясом, понимающе усмехнулась. Рада по одному её взгляду уловила этот тончайший намёк — глаза Виктории будто говорили: «Я знаю, откуда оно, и обязательно узнаю, от кого». Впрочем, никто не спешил разносить сплетни — слишком разными были их компании, слишком разными интересы. Ванда не выносила близняшек, Градимир избегал долгого общества Николая или Станислава, а Дана всегда держалась особняком. Всеволод позвал не просто свободных, а тех, с кем общался сам.       — Просто кольцо, — отмахнулась Рада, не желая даже лгать. Необратимо проклятое кольцо с осколком души самого неоднозначного профессора Защиты — и эта характеристика никак не вписывалась в определение «простого кольца».       Ужин подходил к концу. Пудинги сменились фруктами, на столах всё чаще мелькали свободные места — опустевшие тарелки исчезали, уносимые невидимой службой. Рада с неохотой участвовала в обсуждении грядущих экзаменов, строя предположения, что их там может ждать.       Двери Большого зала внезапно распахнулись, впуская директора Колдовстворца.       Рада хотела было отвести взгляд, отвечая Ванде, но отец даже не посмотрел в их сторону. Твёрдой походкой он направился к профессорскому столу, однако остановился раньше — у трибуны, с которой совсем недавно директор Диппет говорил торжественную речь в честь начала нового семестра.       — Ах да, мы ж ещё не слышали о налаживании дружеских связей, — Градимир подпёр подбородок рукой, привлекая внимание к нервно переминающемуся директору Диппету, который что-то взволнованно шептал поднявшемуся на трибуну Бориславу Ратиборовичу.       — Пусть они своим рассказывают, не нам, — фыркнула Ванда, ткнув вилкой в сторону профессорского стола. — Если ещё раз на уроке меня поправит эта подружка Надежды из Когтеврана, клянусь Родом — её волосы будут выпадать быстрее, чем падало моё терпение.       За столом захихикали, поддерживая выпад Ванды. Даже Дана начинала уставать от бесконечных язвительных комментариев гриффиндорцев с задних парт.       Рада нахмурилась, наблюдая, как меняется лицо директора Диппета, как тот делает приглашающий жест к трибуне, давая негласное разрешение выступить директору Колдовстворца.       — Уважаемые студенты, профессора, — голос Борислава Ратиборовича, обычно громкий и властный, сейчас звучал приглушённо, словно ему не хватало воздуха. Тишина медленно, но неумолимо обрушивалась на Большой зал. — Прежде чем мы разойдёмся по своим гостиным, я обязан сообщить вам печальную, трагическую новость. Она касается не только наших учеников, но и всех, кто так или иначе…       Он не договорил. Борислав Ратиборович надавил пальцами на виски, на секунду прикрыв лицо ладонью, будто пытаясь стереть с него странную смесь эмоций, которой Рада давно не видела у отца.       Радамира перестала машинально перебирать виноград в своей тарелке. В ушах зазвенела звенящая, вакуумная тишина.       — Несколько дней назад, — продолжил Борислав Ратиборович, — при попытке подрыва дома одного из высокопоставленных чиновников нашего Управления трагически погибли двое наших соотечественников. Вы успели узнать одну из них… — он сделал паузу, скользя тяжёлым взглядом по замершим ученикам, чьи лица в одночасье из весёлых превратились в высеченные из мрамора. — Воронцова Анна Алексеевна пала жертвой вопиющей, бесчеловечной жестокости…       Тишина стала громче настолько, насколько это вообще возможно. Она превратилась в оглушительный гул в ушах. Но в зале было по-прежнему тихо. Мёртво.       Радамира встретилась взглядом с Вандой. Рот подруги был приоткрыт, глаза судорожно метались по её лицу, ища опровержения, защиты, чего угодно, что могло бы отменить только что прозвучавшие слова. В огромных, всегда таких живых и насмешливых глазах Ванды Рада увидела то же самое, что чувствовала сама: ошеломлённое неверие и нарастающую волну ледяного ужаса. Это был зеркальный удар, от которого у обеих перехватило дыхание. Ванда бессильно разжала пальцы, и ложка с глухим стуком упала на золотую тарелку. Звук показался до неприличия громким в этой оглушительной, гробовой тишине.       А потом Рада увидела её. Годиславу. Та сидела за столом Когтеврана, рядом с Надеждой, и её лицо было искажено гримасой такого чистого, такого неконтролируемого страдания, что Раду будто обожгло изнутри. Щёки Годиславы были мокры от слёз, пальцы впились в край стола так, что побелели костяшки. Она смотрела в пустоту перед собой, никого не видя, и её плечи мелко вздрагивали. Анна была и её подругой тоже. Не сегодня и не вчера, но это не отменяло десяти лет, прожитых рядом. Просто что-то сломалось между ними. Что-то, что сделало Анну чужой, а теперь, в одно мгновение, превратило это «чужую» в «навсегда ушедшую».       Близняшки поднялись из-за стола первыми. Дверь зала не успела закрыться за ними, как всё больше учеников из Колдовстворца стали молча покидать свои места. Радамира сидела неподвижно, бессмысленно уставившись в одну точку. Этой точкой оказалась Ванда. И как только брюнетка, зажимая рот рукой, выскочила из-за стола, Рада словно потеряла последний якорь, удерживающий её здесь, в этом ставшем вдруг нереальным зале.       Это не было взрывом. Осознание приходило медленно, постепенно, растекаясь по телу тягучей, ледяной волной.       Руки мелко подрагивали.       Рада машинально взяла салфетку, промокнула губы, аккуратно свернула её и оставила на тарелке. Потом встала и зашагала к выходу. Каждый шаг давался с невероятным трудом, словно ноги налились свинцом.       Колдовстворец покинул Большой зал почти в полном составе. Последними ушли глава комитета и сам директор школы, поставив негласную точку в этой общей, личной скорби.       Идя по коридорам, Рада чувствовала, как слабеют ноги. Она отчаянно отталкивала все мысли, все воспоминания, не позволяя себе ни секунды слабости. Искры от кольца обжигали ладонь, зажатую в кулак. «Иди, иди, направо, прямо, налево…» — как мантру твердила она про себя, пока наконец не увидела знакомый гобелен.       Пальцы сомкнулись на ручке, и в этот момент запястье обожгли упавшие слёзы.       Рада слишком резко дёрнула дверь, ввалилась внутрь — и вся её хвалёная выдержка рухнула в одно мгновение. Колени подкосились, она закрыла лицо руками, чувствуя, как бешено колотящееся сердце выбивает из лёгких последний кислород.       « — Насчёт августа… — медленно протянула Анна, будто подбирая слова с особой осторожностью.       Ванда толкнула плечом Годи, бросив на Радамиру быстрый взгляд, отчего все трое сдержанно рассмеялись.       — Ваш с бабушкой огород, Анна, — наша первостепенная задача, — обнадёживающе улыбнулась Радамира. — Любовь Павловна не простит нам, если мы не приедем. Не переживай, никакие планы не могут стоять выше выкапывания картошки, — с самым серьёзным лицом заявила Рада, вызывая ещё более дружный смех.»       Из кучи хлама в углу что-то рухнуло в метре от неё. Затем послышались множественные удары об пол — глухие, резкие, тяжёлые.       « — Может, в этот раз всё будет иначе, — неуверенно говорила Анна. — Мы должны доверять Магическому Советскому Управлению.       Ванда тихо засмеялась, ободряюще поглаживая девушку по плечу.»       Конечно. Из того, что Рада услышала от отца, они целились в дом того самого чиновника — точнее, в его дачу в том же селе. Сейчас все старались обезопасить себя и свои дома. Неудивительно, что он боялся. Неудивительно, что обеспечил защиту, вероятнее всего, амулетами. Защитные амулеты делятся на два типа: принимающий и отражающий. Но как бы ни был силён амулет, он не может принять бесконечное количество магии. А этот человек даже не пытался использовать принимающие — он сразу рассчитывал на мощную атаку. Отражающий сделал своё дело и… отразил удар на соседние дома. Он не думал о других. Он заботился только о себе. И он выжил. А другие — нет.       Село не насчитывало и сотни жителей. Пожилые люди, каждое лето ждавшие внуков. Люди средних лет, уставшие от городской суеты и вечной стройки. Молодая волшебница с огромным потенциалом. Она могла бы стать прекрасным преподавателем рифматики, могла бы разъезжать по странам, где проводником магии оставалось кольцо, читать лекции. Ни у кого не получалось так виртуозно, как у неё. Она могла бы выйти замуж, родить детей. Смерть единственного родственника через десятки лет она бы переживала тяжело, но рядом были бы те, кто помог бы, кто забрал бы её скорбь и превратил бы в тихое принятие. Она могла бы…       Но уже нет.       Страшнее всего для неё было умереть раньше бабушки. Анна так боялась, что Любовь Павловна последует за ней. Её ужасала сама мысль — уйти из жизни и ничего после себя не оставить. И этот кошмар стал явью. Не осталось ничего. Ни её, ни бабушки, ни дома. И всё из-за одного человека, который решил, что его жизнь важнее жизней тех, кто живёт рядом. Рада даже не знала его имени. Помнила только, как Любовь Павловна рассказывала однажды: какой-то высокопоставленный чиновник купил землю у Дома культуры, и как быстро прошла стройка. Он, наверное, там и не появлялся почти. Приезжал на выходные, усталый после московских будней, но не поленился защитить свой дом отражающими амулетами. Не один дом — все постройки в своей собственности.       « — Что ты хочешь? — устало спросила Анна, пожимая плечами. — Ванде вместе с Коулом ты ни слова не сказала, а мне сейчас скажешь? Я имею право на дружбу с кем захочу.       — Конечно имеешь, — согласно кивнула Радамира и вдруг закусила губу. — Видишь ли, Раймонд не то чтобы постоянный… Я не хочу, чтобы тебе было больно…       Язвительная усмешка сорвалась с губ Анны, словно Рада рассказала невероятно абсурдную шутку.       — Не хочешь, чтобы мне было больно? — фыркнула она, саркастично уточняя. — Ты? Стоило нам отдалиться, и ты вспомнила, что мы подруги? О, спасибо за беспокойство. Только поздновато, не находишь? Я сама разберусь, Рада. Не нужно меня поучать.»       Столько возможностей было избежать этого… Анна могла поехать с Вандой, могла бы… только тогда, наверное, всю оставшуюся жизнь винила бы себя за смерть бабушки. Любовь Павловна могла бы позвать её на рынок… они могли бы быть у соседки. Но именно в эту секунду они были дома. Обе. Анна, скорее всего, всё ещё злилась на Ванду и думала о том, как та не права — Анна вообще обижалась долго, тяжело. А бабушка, наверное, в который раз просила её не ссориться с подругами: обиды калечат, а жизнь слишком коротка, чтобы прожить её, не дыша полной грудью.       Скорее всего, никто ничего не успел понять. Отражающие амулеты сработали мгновенно, разметав сотни смертоносных искр по всей округе, дочиста сжигая всё и всех, кто оказался рядом.       Рада уткнулась лицом в согнутые колени. Её трясло, как в лихорадке, а слёзы текли по щекам не переставая.       « — Так не бывает… — жалобно простонала Анна. Слёзы скапливались в уголках её глаз и стекали по побледневшему лицу, а она всё качала головой, словно пытаясь отринуть увиденное. — Рада, но это же невозможно…       — Мы…       — Нет! — резко перебила Ванду Годислава. — Ритуалы показывают будущее на данный момент. То, что случится, если мы…       — А если в этом и есть расчёт? — подняла заплаканные глаза Анна, не в силах смириться с увиденным. — Что, если нам не нужно ничего менять? Вы не понимаете… — она с рыданием опустила голову. — Бабушка не переживёт мою смерть… Я не могу…»       Крик сорвался с искусанных губ против воли. В ушах зазвенело. Пустота внутри вдруг высосала остатки кислорода. Вдохи стали обрываться, не насыщая лёгкие. Рада заскребла ногтями по каменному полу, понимая, что начинает задыхаться.       — Последуешь за подругой? — насмешливый голос донёсся откуда-то сбоку, приглушённый, будто из-за двери. — Твоя смерть окажется ещё глупее, чем её.       За волосы резко дёрнули.       Пелена слёз ещё секунду не давала разглядеть того, кто так грубо придвинул её лицо почти вплотную к своему. Тёмные глаза сверкнули алым, когда девушка судорожно вдохнула, вцепившись в его плечи, как утопающий в спасательный круг.       Полопавшиеся сосуды делали склеру красной, взгляд — заплаканным и настолько обречённым, что крестраж всего на долю секунды усомнился: правильно ли он появился сейчас? Но выбирать не приходилось: либо девушка разгромит комнату, покалечив себя, либо задохнётся в приступе истерики. Он держал её за мокрые от слёз волосы, вровень со своим лицом, словно стараясь впитать эту боль, насытиться до краёв чужой скорбью.       — Она была слабой, — продолжал голос, выжигая словами изнутри. — Доверчивой. Сентиментальной. Она предпочла иллюзию любви трезвости ума. И мир наказал её за это. Мир не терпит слабости. Тот, кто прятался за амулетами — силён. Он выжил. Он понял главное: чужие жизни — всего лишь песчинки на чаше весов его собственной безопасности.       Рада хотела замотать головой, но пальцы крестража лишь сильнее сжались, почти вырывая волосы.       — Уйди, — хрипло просипела она, почти умоляя.       Откуда он здесь? Впрочем, Рада тут же нашла ответ: профессор Реддл в этот момент наверняка разговаривал с директором Диппетом, а тот успел переговорить с её отцом. То, что знает оригинал, знают и крестражи.       — Слабость, которую ты стала позволять себе всё чаще — отвращает, — с неким сожалением процедил крестраж, отчего его черты стали ещё острее. — Ты не была добычей, может, поэтому и заинтересовала. Но слой за слоем в тебе открывается истеричная жертва, способная лишь на слёзы. — Его пальцы чуть ослабили хватку, скользнули по мокрой щеке, и этот жест оказался одновременно и ласковым, и унизительным.       Дыхание снова стало прерывистым, но уже не от боли, а от неожиданно всколыхнувшейся, обжигающей ярости. Радамира резко дёрнула головой назад, даже не обратив внимания на пронзившую корни волос боль. Он опустил руку с долей удивления, рассматривая несколько светлых прядей, оставшихся в пальцах.       — Каждый, кто так думает, в одночасье станет песчинкой — но уже не на своей чаше весов, — яростно выкрикнула Радамира, вскакивая на ноги. — Истинная слабость — в мести! Истинная слабость — искать её в скорби! Ты помешанный на силе осколок. Помешанный настолько, что сила стала твоей брешью!       Воздух в комнате застыл. Слова повисли между ними, тяжёлые, необратимые. Слёзы на щеках Рады ещё не высохли, но глаза горели сухим, яростным пламенем. Она стояла, сжимая кулаки, напряжённая до звона, готовая сорваться.       Крестраж не двинулся с места. Он медленно разжал пальцы, и пряди её волос беззвучно упали на пыльный пол. Его взгляд, прежде наполненный ледяным презрением, теперь выражал лишь одно — бездонное, холодное любопытство. Так учёный смотрит на внезапно оживший и взбунтовавшийся образец.       — Интересно, — произнёс он, и голос вновь приобрёл ту мёртвенно-аналитическую интонацию. — Гнев. Ярость. Направленная не на чиновника, чья трусость всё это устроила. Не на судьбу. Не на себя за собственную слабость. А на меня.       Он шагнул вперёд — не угрожающе, а скорее желая рассмотреть её получше. Потом ещё один. Теперь он стоял совсем близко. Рада не отступила, встретив его взгляд с вызовом.       — Ты считаешь мои слова брешью? — Он мягко улыбнулся, и эта улыбка оказалась страшнее любой гримасы. — Возможно. Но именно эта «брешь» только что остановила твои слёзы.       Он поднял руку. Рада замерла, ожидая новой грубости, но его пальцы лишь коснулись её щеки. Прикосновение было холодным, как металл кольца, и невероятно осторожным. Большим пальцем он медленно провёл по влажной коже, стирая дорожку от слезы. В этом жесте чувствовалось отстранённое безразличие коллекционера, смахивающего пыль с ценного артефакта.       — Именно она заставила тебя встать, — прошептал он, его лицо оказалось всего в дюйме от её. Дыхание не пахло ничем. Абсолютная пустота. — Я лишь указал на пропасть. Ты сама отшатнулась от края. Разве это не сила?       — Это не сила! — выкрикнула Рада, но голос уже потерял прежнюю ярость, сдавленный этим противоестественным контактом. — Это реакция! Ты не дал мне силы. Ты просто тыкал палкой в рану, проверяя: завою я или оскалюсь!       — И ты оскалилась, — констатировал он, и в его глазах мелькнуло нечто, отдалённо напоминающее одобрение. Пальцы скользнули выше, от виска, запутались в волосах и аккуратно, почти нежно, убрали выбившуюся прядь за ухо. Мурашки пробежали по коже Рады. — Впервые за этот вечер ты ведёшь себя как носительница того, что на твоём пальце.       Он снова посмотрел на кольцо. Рада невольно проследила за его взглядом. Металл всё так же холодно поблёскивал.       — Скорбь? — Он усмехнулся углом рта, и в этой усмешке не было и тени сочувствия. — Скорбь — это процесс разложения. Твоя подруга уже мертва. А ты сейчас добровольно ложишься в гроб рядом с ней. Вопрос только в том, хочешь ли ты гнить заживо или всё-таки встанешь?       Он повернулся и медленно пошёл к стене, его фигура начала терять чёткость, будто его отзывали.       — Твои слёзы её не воскресят. Но твоя ярость… — он оглянулся на прощание, и тёмные глаза на мгновение снова вспыхнули алым. — …может сделать так, что её смерть не останется просто статистикой. Может стать началом чего-то нового. Для тебя.       Он растворился. На этот раз окончательно. В воздухе не осталось даже ряби — только запах остывшей пыли и её собственное прерывистое дыхание.       Рада стояла посреди комнаты, дрожа от выброса адреналина. В груди по-прежнему лежал тот холодный, тяжёлый камень.       Она подняла руку и посмотрела на кольцо. Оно не пульсировало, не жгло. Оно просто было. Часть величайшего волшебника. Часть того, что только что вытащило её из бездны самым жестоким — и единственно возможным для него способом.       «Перенаправить энергию».       — Я не пойду на убийство, — одними губами прошептала Радамира, судорожно сглатывая вязкую слюну.       Она медленно вытерла лицо краем мантии. Кожа под пальцами была горячей, раздражённой. Она сделала глубокий вдох — и впервые за последнее время воздух наполнил лёгкие без сопротивления.       Отнять чужую жизнь — даже заслуженную, даже не праведную — она не могла. Это противоречило всем её принципам, самому закону природы. Повесить на себя клеймо «убийца» в мире, где пара слов решает чужие судьбы, легко. Но решать проблемы сложно, медленно — куда труднее, чем позволить себе пойти по пути наименьшего сопротивления. Велес руководил подземным миром, но никогда не учил убивать. Нет. Какую бы молва ни распускала об этой специальности по углам коридоров Хогвартса, Велес учил сдержанности и мудрости. Хитрость, стратегия, ум, почтение к знаниям — вот к чему стремились его ученики. Тёмная магия, в отличие от светлой, берёт большую плату, но действует без промаха.       На ночь Радамира осталась в Выручай-комнате, не в силах вернуться в гостиную. Будь на месте Анны Ванда или та же Надежда, вряд ли из зала вышли бы все, задыхаясь от слёз. Но это была Анна. Анна, без усилий делавшая за всех домашку по рифматике. Анна, всю ночь успокаивавшая близняшек, когда умер их дядя. Анна, которая всегда ложилась к Ванде, когда ту мучили кошмары, и никогда не отказывала Годиславе в разговоре, если ту терзали сомнения. Анна…       Холодные простыни остудили разгорячённую кожу. Радамира прикрыла глаза, но мысли не отпускали, не давали провалиться в темноту.       Эта потеря была совсем другой, чем уход Наги.       Тогда Радамира не могла собрать себя по кусочкам — понимала, что чего-то не хватает, и снова пыталась собрать… и снова… снова. Сейчас же она вдруг осознала, что не нуждается в одиночестве. Она поняла Станислава. В голове звучали его слова о поддержке — обычной, неприкрытой нежности, которую один человек безвозмездно дарит другому. Не попытки исправить, не решение проблем, а просто тепло, ласка, понимание — то, что не просто даёт уверенность, а притупляет эту ноющую, разъедающую пустоту.       Ей это было нужно сейчас. Но к ней никто не пришёл. А если бы и пришёл… он бы повторил слова крестража. Нельзя заставить испытывать скорбь того, кто на это не способен.       Отбросив одеяло, Рада провела ладонями по лицу.       Это было невозможно — проживать одной.       Она не переодевалась ко сну, поэтому просто вскочила и выбежала из комнаты.       В коридорах царила темнота, лишь слегка разбавленная лунным светом из высоких окон. Рада шла почти на ощупь, ведомая инстинктом и глухой, сосущей пустотой, что осталась после истерики. Слёзы на щеках уже высохли, оставив после себя стянутую, солёную кожу и тот самый тяжёлый камень в груди.       — Нарушение комендантского часа.       Рада от неожиданности испуганно отшатнулась. Голос был негромким, сухим и безжизненным, как шелест пергамента. В нём не чувствовалось ни гнева, ни укора — лишь холодная констатация факта.       А в следующее мгновение она замерла. Перед ней стоял Аполлон Прингл. Его очки в тонкой оправе поблёскивали в свете лампы, которую он всегда носил с собой. Тонкие, бледные губы были плотно сжаты.       «…Но я готов дать тебе шанс, несмотря на твоё вопиющее поведение. Ни сучка, ни задоринки. Никаких скандалов, никаких упоминаний в прессе. Ты — образец. Кремень. С этого момента. Уловила суть?» — голос Белевцова прорезался в памяти, заставляя сердце биться чаще.       Нарушение.       Это была финальная ошибка.       — Я… я просто… — голос сорвался. Что она могла сказать? «У меня подруга умерла»? Для этого человека, чьё лицо никогда не выражало ничего, кроме холодного неодобрения, это не стало бы оправданием. Рада нарушила правила — и последствия завхозу были совершенно безразличны.       — Объяснения — вашему декану, мисс Бартенева, — отрезал Прингл. Его длинные, костлявые пальцы легли ей на плечо. Хватка была не грубой, но цепкой, не оставляющей сомнений в бесполезности сопротивления. — Моя задача — соблюдение распорядка. Наказание за ночное бродяжничество. Проследуйте за мной.       Рада почувствовала, как холодная волна страха пробежала по спине. Белевцов предупреждал… О, как бы Рада хотела сейчас отмотать время назад. Одиночество пугало, но не так сильно, как страх перед всесильным чиновником.       Завхоз повёл её не в кабинет, а в маленькую, аскетичную комнатушку, больше похожую на кладовку для инвентаря. Пахло здесь воском, мылом и чем-то едким — дезинфицирующим зельем. Посреди комнаты стоял стол, вдоль стен — несколько шкафов.       Прингл закрыл дверь и безмятежно направился к столу, с видимым удовлетворением глядя на трясущуюся студентку.       — Стандартная мера — уборка без помощи магии, — произнёс он, и его безжизненный голос приобрёл новые, металлические нотки. — Однако, учитывая ваш статус чемпионки и… вопиющую наглость нарушения, полагается дополнительная мера дисциплинарного воздействия. Для вразумления.       Он подошёл к полке у шкафа и снял оттуда не швабру, а длинную, гибкую трость из тёмного, отполированного до блеска дерева. Розгу.       Увидев её, Рада инстинктивно отшатнулась, прижавшись спиной к холодной стене.       Иронично.       Её трясло, как в припадке, от этой справедливой несправедливости. Да, она нарушила правила — за это положено наказание. Но почему сейчас? Почему сегодня? Почему она спокойно проходила десятки раз по этим коридорам после отбоя, и именно сегодня, когда слёзы едва успели высохнуть на глазах, не смогла?       — Сэр…       — Порядок есть порядок, — устало перебил Прингл, приближаясь. Его лицо оставалось невозмутимым. Для него это была не жестокость, а рутина. Гигиена. Очищение замка от скверны неподчинения. — Шесть ударов. Подойдите к стене, мисс.       Спорить — только нарываться на худшее. Радамира крепко стиснула челюсти. Когда-то и в Колдовстворце наказывали розгами, Людочка часто вспоминала это время с улыбкой. Мирослав того времени уже не застал, а сейчас это и вовсе казалось отголоском прошлого, древнего, совершенного в своей жёсткости.       Прингл с его бледным невыразительным лицом поднял розгу. Полированное тёмное дерево сверкнуло в тусклом свете, описав в воздухе короткую жуткую дугу. Рада, прижавшись к стене, инстинктивно зажмурилась, тело напряглось в ожидании первого жгучего удара.       Удара не последовало.       Вместо этого раздался глухой, мягкий звук — будто тяжёлый мешок рухнул на каменный пол.       Рада опасливо приоткрыла глаза, чувствуя, как воздух сдавило.       Прингл лежал без сознания, очки съехали набок, розга с тихим стуком покатилась по камню. А над его неподвижным телом стоял знакомый, осязаемый силуэт. Его черты были искажены — не гневом, а ледяным, безразличным всеведением. Это был взгляд хищника, наблюдающего за насекомым, посмевшим ползти по его территории.       — Что ты делаешь? — с ужасом выпалила Радамира.       Она уже могла представить последствия оглушения завхоза — они непременно лягут на её и без того перегруженные плечи.       — Ты знаешь, — коротко ответил крестраж, подходя к столу и склоняясь над ним. — Никто не имеет права тебя тронуть. — Он на мгновение поднял взгляд на неё, оценивающе скользнув снизу вверх. — Никто.       Он перевёл взгляд на лежащего завхоза. Убивать не стал. Убийство было бы слишком милостиво, слишком просто и… слишком заметно. Вместо этого тонкая струйка света, похожая на дымку, вырвалась из кольца на пальце Рады и коснулась виска Прингла. Воздух затрепетал от сконцентрированной магии, работающей с самой тканью памяти.       Крестраж довольно дёрнул уголками губ, с наслаждением прикрывая глаза.       — Кажется, я забрал слишком много, — в его голосе сожаления не слышалось. Рада чувствовала, как тело ноет от истощения. Крестраж и так вдоволь насытился её магией во время истерики. — Он помнит всё, — продолжил крестраж ровно, словно диктуя отчёт. — Как вёл тебя сюда. Как достал розгу. Как наказывал. Шесть ударов. Он даже почувствует удовлетворение от выполненного долга. И лёгкую усталость.       Крестраж сделал едва заметное движение рукой. В углу комнаты, на убогом столике, сам собой раскрылся толстый журнал, и перо, обмакнувшись в чернильницу, забегало по странице, выводя размашистым почерком Прингла: «Бартенева Р. Нарушение комендантского часа. Дисциплинарное взыскание приведено в исполнение. 6 ударов».       Всё было идеально. Безупречно. Жестокость стёрли, но её бюрократический след остался — безукоризненное алиби. Никаких вопросов, никаких расследований. Просто… порядок.       Крестраж опёрся бёдрами о край стола — как часто делал профессор — и сложил руки на груди. Но в этой знакомой позе разница всё равно чувствовалась. У кольца не было той лёгкости во взгляде, как у дневника. Не было и ледяной вселенской скуки, как у профессора Реддла. Была жестокость и этот взгляд… всегда сверху вниз, каждое слово — будто одолжение.       — Эта боль… была бы заслуженной. Но его воля — закон. Даже для твоих ошибок и детских импульсов.       Холодный металл кольца на мгновение обжёг палец теплом, и крестраж растворился. В кладовке снова воцарилась тишина, нарушаемая лишь тяжёлым дыханием приходящего в себя Прингла.       Рада стояла, прижавшись к стене, дрожа не от страха — от осознания произошедшего. Физической боли не было. Он стёр реальность и переписал её по своему усмотрению, чтобы сдержать слово, данное в порыве страсти. Это было не спасением… но и контролем назвать это было сложно. Он позволял совершать ошибки, давал свободу — и забирал только… последствия.       — Тебя никто больше не тронет.       Рада дёрнула уголком губ, и этот жест не остался незамеченным.       Том схватил её за подбородок, заставив посмотреть себе в глаза.       — Возмездие, Радамира. Все, кто осмелятся, заплатят высокую цену. Я не пытаюсь тебя впечатлить, я предупреждаю. Будь осмотрительнее, иначе… вина сожжёт тебя изнутри.       Теперь Радамира понимала, о какой вине речь. А если это будет незнакомец? Не Станислав, не завхоз… кто угодно, кто не так значим. Тот, кого можно не только оглушить. Тот, чья смерть не будет объявлена и не будет никем расследована. Кто-то вроде…       …вроде человека, от которого все этого и ждут.       Блокаторы могли подтолкнуть его, Радамира была уверена: именно остаточная память подтолкнула профессора Реддла, когда он рассказал о её бессмысленном стирании памяти. Георгий ведь покончил с собой… Рада невидящим взглядом смотрела в пол, пока картинка в голове не замкнула спираль, создавая целостную картину. Картину, в которой не было её вины.       Прингл пошевелился, встал словно рефлекторно, поправил очки. Его взгляд был слегка стеклянным. Он посмотрел на Раду, на её, как ему казалось, измождённое лицо, затем в журнал — аккуратная запись подтверждала выполнение долга.       — Всё, — буркнул он. — Можете идти. И постарайтесь впредь не забывать о правилах.       Рада, не глядя на него, вышла в коридор и вперилась взглядом в холодное оконное стекло, по которому медленно стекали первые капли дождя.       Мысли о смерти Георгия стали завладевать ею, вытесняя остальное. Именно они изменили направление — от гостиной обратно, в Выручай-комнату. Не убрали боль, но дали хоть что-то, что могло ненадолго отвлечь. Отвлечь в ещё более страшные дебри.