8.2. Свобода умирать

      Завтрак оказался благополучно пропущен, а вот первый урок — трансфигурацию — Рада пропустить не смогла. Профессор Дамблдор, как обычно, уделял основное внимание ученикам Гриффиндора, почти забывая о существовании Велеса и Сварога, у которых не получалось даже элементарного. За это Радамира была ему искренне благодарна: никто не получил выговора, никто не был унижен за несобранность.       То же самое понимание читалось во взглядах и других профессоров — например, на магловедении. Аделаида Хопкинс не задала Велесу ни единого вопроса, зато с упорством третировала Пуффендуй.       — Радамира, — раздался сбоку голос, заставивший её обернуться и замереть на пороге класса. Станислав приближался медленно, с явной неохотой, поджав губы, будто делал ей великое одолжение. — Бартенев просил тебя зайти.       Рада кивнула, но не успела ничего ответить — Станислав, словно ошпаренный, вылетел из класса, растолкав столпившихся пуффендуйцев.       Чувство голода разрывало её на части. Проснувшийся аппетит буквально молил об обеде. Будь они в родной школе, Рада, возможно, и проигнорировала бы отца, но здесь… Новости с каждым днём приходили всё хуже, нельзя было исключать и нежданный визит Белевцова. Не прийти — значило подставить себя ещё больше.       Мучительно вздохнув, Рада поплелась к кабинету директора. Ей не хватало только снятия с должности и депортации, чтобы последние несколько суток стали апогеем её нервного срыва. Ничего хуже она и представить не могла. Однако тоненькая нить сомнения, шевелящаяся в мозгу, всё чаще проскальзывала в мыслях — видение. Если всё настолько плохо, возможно, когда она окажется на самом дне, эти мысли перестанут её посещать. Она сможет собраться с силами и всё исправить. Но в лучшем случае… в лучшем она наконец-то очнётся от этого кошмара. Обнимет Наги, уткнётся носом в её мягкую шерсть, увидит, как по комнате носится Тима, а на столе будут лежать письма от Анны, Годи и Ванды. Но этот «лучший случай» никак не наступал. А если верить реальности — не наступит уже никогда.       Предварительно постучав, Рада вошла внутрь и сразу же огляделась, мысленно подтверждая: отец в кабинете один. Она с долей облегчения выдохнула и вопросительно изогнула бровь. Ссоры между ними никогда не были причиной для вызова, и Радамира очень надеялась, что эта традиция сохранилась. Слушать нотации о своём поведении на каникулах или, того хуже, уговоры изменить решение, хотелось меньше всего.       Борислав медленно поднял голову, двумя пальцами взяв со стола пергамент. Его вид выражал крайнюю степень злости и даже какой-то растерянности.       — Это что такое? — процедил он сквозь зубы.       Рада приблизилась, вчиталась в строки и узнала извещение о своём вчерашнем наказании. Она думала, что раз отработки не случилось, то никто ни о чём и не узнает, но, видимо, завхоз не брезговал докладывать о подобных инцидентах.       — Здесь написано, что тебя били… били розгами! — возмущённо цедил Борислав, резко бросая пергамент обратно на стол. — Розгами? — Он поднялся с кресла, обходя стол. — Что за средневековье? Покажи мне! Немедленно! Я этого так не оставлю… Что это вообще за методы?..       Рада едва увернулась от его рук, отступая дальше. Сказать, что Прингл написал это из жалости к ней? Отец вряд ли поверит. А рассказать правду она не могла, да и не хотела. Заметив на столе свежий номер газеты, Рада подалась вперёд и взяла помятый выпуск в руки, пока отец продолжал возмущаться.       — Розги были, но не такие, — Радамира снова увернулась, держа газету в одной руке и выставляя перед собой другую, которую отец тут же начал осматривать. — Это… — она закусила губу, — щадящие розги. На мне нет ни следа. Просто наказание. Я гуляла после отбоя…       Глаза её вперились в небольшой заголовок на газетной странице.

      «ТРАГЕДИЯ ВДОВЫ. Ольга Некрасова найдена мёртвой в собственной квартире. Предполагается самоубийство на почве тяжёлой болезни и недавней потери супруга».

      Рада застыла у стола, и весь мир сузился для неё до этих строк. Звон в ушах заглушил бормотание отца.       «Ты намудрила со спиралью».       Это была не чужая мысль. Её собственная, выжженная калёным железом в сознании. Она не просто вложила в Ольгу ядовитые сомнения. Она сломала её. Сломала женщину, которая когда-то с бесконечным терпением учила её выводить руны. Которая смотрела на неё не как на дочь высокопоставленного чиновника, а как на способную, но одинокую девочку. Она сделала сиротой их дочь. Спираль, изученная до мелочей, оказалась в её руках не скальпелем, а кувалдой. И она, Радамира, размахивала этой кувалдой в слепой ярости, прикрываясь холодной логикой.       И Георгий… Мысль о нём теперь вызывала не просто вину, а мучительную путаницу. Спираль, которая могла быть и у Георгия.       Опустошение, нахлынувшее на неё, было настолько полным, что слёзы даже не приходили. Внутри зияла лишь выжженная, чёрная пустота, где плавились воедино вина, отчаяние и горькое осознание собственного ничтожества. Она не боролась с системой. Она была её продуктом, самым грязным и кровавым инструментом.       — Так отправили бы на отработку! Эта школа… — Директор задыхался от негодования. — С её методами! Я ни о чём так не жалею, как о том согласии на Турнир, Рада! Нет, это возмутительно! Я не позволю бить своих учеников розгами! Я раздую из этого скандал!       Фигура Борислава мелькнула мимо неё. Рада только и успела, что догнать его в коридоре, где он всё ещё сжимал в руке злополучную бумажку. Плохо. Всё очень плохо. Розги были самыми обычными, и если отец устроит скандал, у неё спросят о степени повреждений. Удары не могли пройти за одну ночь, а в больничное крыло она не обращалась. Рада мысленно застонала, едва поспевая за отцом и всё ещё пытаясь переварить новость, которая на миг отошла на второй план.       — Как отбыл? — Борислав с порога обрушился на профессора Бири, который явно озадачился таким рвением директора Колдовстворца навестить Диппета. — У меня скопилась масса вопросов к вашей школе! — презрительно выделив последнее слово, выпалил он.       Услышав лишь обрывки разговора, Рада не успела порадоваться везению, как отец резко развернулся, оставляя растерянного Бири лепетать что-то о документации, и зашагал прочь.       Дверь, в которую ворвался отец, не стала для Радамиры сюрпризом. Нет. Она физически не поспевала за ним, а когда зашла следом, пожалела, что вообще пыталась его успокоить.       — Вот это! Вот! — Борислав тыкал пальцем в пергамент, ненавидяще глядя на скучающего профессора защиты от тёмных искусств. — Это нормально? Нет, вы мне ответьте…       — Вы хотите сказать, — томно протянул Реддл, не отрывая взгляда от документа на своём столе, — что в вашей школе учеников не наказывают за нарушение устава? Интересно. И как же вы поддерживаете дисциплину? Увещеваниями?       Его голос был холоден и насмешлив. Борислав, казалось, был готов взорваться.       — Дисциплина не строится на садизме, Реддл! Я не позволю бить мою ученицу! Мою дочь!       Реддл медленно поднял глаза. Его взгляд скользнул по разгневанному директору и остановился на Раде, застывшей в дверях. В его глазах на мгновение мелькнуло что-то острое, колючее, прежде чем он снова обратился к Бориславу.       — Ваша дочь, — он произнёс эти слова с лёгким, едва уловимым издевательством, — сознательно нарушила правила. Наказание следует за нарушением. Это закон. Или в Колдовстворце законы не в чести? Что касается методов… — Он откинулся на спинку стула, сложив длинные пальцы перед собой. — Я уверен, что завхоз Прингл строго следует внутреннему регламенту Хогвартса. Впрочем, если у вас есть претензии к уставу школы, ваше обращение следует адресовать директору Диппету. Ко мне же вы ворвались без стука.       Борислав побледнел от ярости. Он швырнул злополучный пергамент на стол Реддлу.       — Я не собираюсь обсуждать уставы! Я требую объяснений! Вы, как профессор, обязаны были предотвратить это… это варварство!       Реддл вздохнул, словно утомлённый назойливой мухой. Его взгляд снова нашёл Раду. Он смотрел на неё пристально, почти гипнотически, и она почувствовала, как по спине побежали мурашки. Он знал. Знал, что розги были самыми что ни на есть обычными, и знал, что она не станет говорить правду. Он издевался не только над отцом, но и над ней, загоняя её в ловушку.       — Мистер Бартенев, — произнёс Реддл с ледяной вежливостью. — Ваша родительская забота тронула бы меня, будь она уместна. Однако, насколько мне известно, мисс Бартенева находится под моей ответственностью во время Турнира. И её поведение — моя головная боль. Наказание приведено в исполнение. Инцидент исчерпан. Если вы не согласны, — он сделал легкий жест рукой в сторону двери, — путь к кабинету директора Диппета я вам уже указал.       — Его. Нет. На. Месте, — отрывисто процедил Борислав, прекрасно понимая, что Реддл осведомлён об этом.       Профессор же лишь хмыкнул:       — Какая жалость.       Реддл снова взял со стола какой-то документ, демонстративно прекращая разговор. Борислав стоял, тяжело дыша, сжав кулаки. Он понимал, что его загоняют в угол формальностями и холодной насмешкой. Скандал, который он намеревался устроить, упирался в нежелание дочери признаться в реальных побоях и в абсолютное спокойствие Реддла, защищённого уставом школы.       — О, не стоит. Я не оставлю это просто так!       — Как вам угодно, — донёсся из-за пергамента безразличный голос.       Рада опустилась за ближайшую парту, чувствуя, что ноги отказываются её держать. В голове звенело.       «Мы учим вас магии, но нам вас жалко. Жалко — и поэтому хочется дать вам не только знания, но и заботу, которой вы обделены. Любовь, — Ольга глубоко вздохнула, слегка прикрывая глаза от накатившей усталости. — Поэтому скажи мне, что ты можешь знать о любви и о семейных ценностях?»       Ничего. Ничего она не знала, раз оставила безвинного ребёнка сиротой. Что она могла знать, если перед глазами был вот этот пример? Вот этот!       Борислав медленно шагнул к столу, наклонился так, что его лицо оказалось в дюйме от невозмутимого профиля Реддла, и прошептал так тихо, что услышать мог только он.       — Ты пользуешься своим положением, Реддл. — Голос Борислава был низким, почти беззвучным, но от этого каждое слово звучало острее. — Ты прячешься за устав, зная, что я не могу его нарушить. Зная, что любое моё слово против тебя ударит по ней. — Он едва заметно кивнул в сторону Рады. — Эта бумага… — Он бросил взгляд на пергамент. — Это лишь предлог. Я не дурак.       Реддл не дрогнул, но в его тёмно-синих глазах на мгновение мелькнуло холодное любопытство, будто он изучал новую, неожиданно сложную головоломку.       «Оставь то, что тебя держит — оставь злость», — Рада закрыла уши руками, но мозг упорно твердил её же собственные слова, сказанные тогда, с внушением. Злость — только это и держало Ольгу.       — Ты наслаждаешься этим, не так ли? — продолжил Борислав, и в его голосе впервые прозвучала не только ярость, но и нечто похожее на горькое понимание. — Ты наслаждаешься той властью, что у тебя есть. Властью, которая заставляет её молчать. Которая заставляет *меня* молчать. Потому что скажи я слово — и любая тень скандала ляжет не на тебя, а на неё. На её репутацию. На её будущее.       Он выпрямился, и его взгляд стал тяжёлым и усталым.       — Но запомни, — тихо произнёс он. — Есть грань, которую нельзя переходить. Даже тебе. И если эта… ситуация… с розгами или чем-то ещё повторится, если я увижу в её глазах хоть каплю настоящего страха, а не просто стыд за нарушение правил… я найду способ дотянуться до тебя. И никакой устав тебя не спасёт. Потому что я — её отец.       Воздух в кабинете сгустился до состояния сиропа, каждый вздох давался с усилием. Борислав стоял, сжимая кулаки, и его взгляд метался между Реддлом и дочерью, которая вымученно закрывала уши руками.       — Ты же всего лишь… — его голос сорвался, пробивая тяжёлую тишину. — Просто скажи мне, Реддл. Тебе ничего не мешает спать по ночам? Или тебя заводит эта грязь?       Реддл медленно отложил пергамент. Его пальцы легли на стол изящно, почти нежно.       — Какая грязь, мистер Бартенев? — спросил он с притворным любопытством. — Грязь от розог? Или грязь от ваших фантазий?       — От всего! — Борислав рванулся вперёд, опершись руками о стол. — От того, что ты делаешь! Ты смотришь на неё… смотришь на моего ребёнка как на свою вещь. Позволяешь это… этому ублюдку-завхозу… Или, может, ты сам? Может, ты сам взял в руки розги, чтобы потом… утешить? Вытереть слёзы? Или, может, слёзы — это тоже часть твоего удовольствия? Она — ребёнок! Ребёнок!       Рада поднялась, вытирая бегущие слёзы, и, казалось, перестала дышать. Но когда взгляды обратились на скрип стула, на её лице не было ни ужаса, ни стыда — лишь ледяная, измождённая ярость.       — Папа, — её голос был тих, но каждое слово падало, как отточенный клинок. — А с чего ты взял, что я вообще нуждалась в чьём-то утешении эти каникулы? Может, я нашла себе другое применение?       Борислав отшатнулся, словно от пощёчины. Его глаза расширились от непонимания и боли.       — Рада…       — Нет, ты выслушай! — её голос сорвался на крик, в котором смешались отчаяние и ненависть. — Ты пришёл сюда не защищать меня. Ты пришёл ублажать своё самолюбие. Доказывать, какой ты хороший отец. А знаешь, что ты на самом деле делаешь? Ты унижаешь меня. Позоришь перед профессором. Ты лезешь в мою жизнь со своей удушающей «заботой», которую я не просила!       Она сделала шаг к нему, и в её глазах горел такой холодный огонь, что Борислав невольно отступил. Голова закружилась, но Рада придержалась за парту.       — Так вот, — прошипела она, — уйди. Уйди, чёрт возьми. Оставь меня. Перестань позорить меня и доставлять профессору неудобства своей… злостью. Или, — её губы искривились в жестокой усмешке, — в следующий раз ты действительно увидишь меня в том виде, в котором представляешь. Ты так хочешь доказательств? Ты их получишь. Самых грязных. Самых отвратительных. Просто оставь ты меня уже в покое! Иди занимайся своей настоящей семьёй! Или все, каждое твоё подозрение подтвердится!       Последние слова повисли в воздухе — тяжёлые, ядовитые. Борислав стоял уничтоженный. Он смотрел на дочь и видел незнакомку — жестокую, раненую, готовую разрушить всё вокруг, включая себя, лишь бы его не было рядом. Рада выглядела настолько измученной, что у него пропали все слова.       Его плечи ссутулились. Вся ярость, всё праведное негодование ушли, оставив после себя лишь щемящую, беспомощную пустоту. Он больше не смотрел на Реддла. Профессор же наблюдал за этой сценой с тем же выражением холодного, научного интереса.       — Хорошо, — прошептал Борислав, и в этом слове не осталось ничего, кроме пепла. — Если ты правда этого желаешь…       Он больше не боролся. Он просто развернулся и вышел, и дверь закрылась за ним с тихим, окончательным щелчком.       В наступившей тишине Реддл медленно поднялся из-за стола. Его взгляд был прикован к Раде, но мысли работали в ином направлении. Весть о смерти вдовы Некрасовой дошла до него утром — через директора Диппета, который боялся, как бы история с Радамирой не получила продолжения. Он видел записи Радамиры о спирали, слышал обрывки её мыслей в те дни, когда она работала над внушением. Слишком идеальное совпадение — психическое воздействие и внезапное самоубийство объекта. Он сложил пазл без единой ошибки.       — Искусно, — произнёс он тихо, и в его голосе звучало неподдельное, леденящее восхищение. Он подошёл к Раде, которая стояла, тяжело дыша, дрожа от выплеснутых эмоций. — Провал, безусловно. Но масштаб амбиций… впечатляет. Использовать спираль для переформатирования сознания взрослой, нестабильной волшебницы. Вы играли с огнём, мисс Бартенева.       Она закрыла глаза, и по её щеке скатилась очередная слеза — не раскаяния, а полного истощения. Профессор на секунду замер, рассматривая на её лице эту жуткую уязвимость. Диссонанс был оглушительным: холодный, расчётливый стратег — и эта сломленная девчонка, истекающая виной.       — Довольно, — его голос прозвучал резко. — Вы не убили её. Вы использовали инструмент. Грубо. Неумело. Но это был лишь инструмент. Её смерть — это провал вашего плана, не более того. Не трагедия. Провал.       Он смотрел на её залитое слезами лицо, и что-то в его собственном, выстроенном изо льда и расчёта мире, дало трещину. Не жалость. Никогда не жалость. Но… раздражение. Раздражение от этой слабости, от этой ненужной, обременительной боли.       — Вы сломались, — констатировал он, и в его голосе прозвучало разочарование. — Потому что позволили провалу иметь над собой власть. Потому что позволили ей — этой слабой, сломленной женщине — победить вас из могилы.       Его рука отпустила её плечо, и большой палец грубо провёл по её мокрой щеке, стирая слёзы.       — Ваши слёзы — это дань её победе. Выплачьте их. А потом решите: вы — та, кто рыдает над трупом неудавшегося эксперимента, или та, кто извлекает урок. Вы либо подчиняете себе последствия своих действий, либо они подчиняют вас.       Он отступил на шаг, разрывая контакт. Его лицо снова стало маской бесстрастия.       — Решите, Радамира. И решите быстро. Мне нет интереса до… сломленных вещей.       Вид её падения вызвал в нём не презрение, а нечто более сложное — холодное, аналитическое понимание того, какую цену приходится платить за выход за привычные границы. И в глубине его бесчувственной души шевельнулось странное, почти неопознанное чувство — нечто вроде признания её боли как чего-то… закономерного. Чего-то, что могло бы, при правильном подходе, стать новой точкой опоры. Но для этого ей нужно было перестать быть жертвой. И он дал ей понять это с присущей ему безжалостной ясностью.       Рада не ответила. Вместо этого она сделала шаг вперёд. Её движение было не порывистым, а медленным, почти неуверенным, словно она сама не верила в то, что делает. Она встала на цыпочки, но даже так не доставала до его роста. Её пальцы, ещё влажные от слёз, дрожа, коснулись его щеки. Прикосновение было таким лёгким, что он едва почувствовал его сквозь ледяную броню своего самообладания.       А потом она поцеловала его.       Это был не поцелуй страсти, не поцелуй вызова или желания подчинить. Это было что-то хрупкое, нежное и бесконечно горькое от соли её слёз. Губы её были мягкими и беззащитными, и в этом прикосновении была вся её боль, всё опустошение, вся мольба о чём-то, чего она и сама не могла назвать.       Том замер. Его тело на мгновение окаменело от чистейшего, немого шока. Никто не касался его с такой… нежностью. Это было настолько чуждо, так абсолютно выходило за рамки всех их игр, манипуляций и холодного расчёта, что его разум на секунду отключился.       А потом сработали инстинкты. Инстинкты хищника, вечно стремящегося доминировать, контролировать, подчинять. Его руки сами собой обвили её талию, резко и жёстко притягивая к себе, стирая ту хрупкую дистанцию, что она создала. Его поцелуй стал ответным, но это был не ответ на её нежность. Это был захват. Попытка поглотить, переварить эту вспышку слабости, превратить её обратно в знакомую территорию власти и контроля. Он углубил поцелуй, его губы стали требовательными, почти жестокими, пытаясь задавить её хрупкость своей силой.       Но Рада не сопротивлялась. Она не отдалась его порыву, но и не отстранилась. Она просто продолжала целовать его с той же пронзительной, разбивающей сердце нежностью, позволяя ему брать верх, но не отказываясь от своего — от этого молчаливого, полного боли дара.       И постепенно его железная хватка на её талии ослабла. Поцелуй потерял агрессию, став… не ответным, нет, но иным. Менее уверенным. Более… изучающим. Он всё ещё целовал её, но теперь в его движениях сквозила та же ошеломлённая растерянность, что парализовала его в первые секунды. Он, Том Реддл, не знал, что делать с этой нежностью. Он мог отвечать на вызов, на ненависть, на страх. Но на это… у него не было алгоритма.       Именно она положила конец поцелую. Не резко, а медленно, с той же бесконечной усталостью, что наполняла её всё это время. Её губы оторвались от его, и она опустилась на пятки, её рука так и осталась лежать на его щеке. Глаза, красные от слёз, смотрели прямо в его, и в них не было ни вызова, ни мольбы. Лишь бездонная, тихая решимость.       — Тогда выбрось меня, — прошептала она, голос её был тих, но абсолютно чист. — Как сломанную вещь. Потому что мне больно. И я не знаю, как унять эту боль. Я не знаю, как с ней жить. — Она сделала маленький, прерывистый вдох. — Выбрось, потому что я не собираюсь мстить за смерть Анны. Выбрось, ведь я до сих пор не знаю, кто убил Наги и взорвал мой дом…       Она говорила, снимая с себя все его козыри, все рычаги давления, которые он так тщательно выстраивал. Она признавалась в своём бессилии, своей боли, своём отказе от мести — от всего, что он мог бы использовать, чтобы снова скрутить её в пружину.       — Я думаю… я думаю, я люблю тебя. И в этом, наверное, заключена вся глубина моего падения. Любить того, кто даже не способен понять, что значит… любить.       Он буквально отшатнулся. Его лицо, обычно являвшее собой образец безупречного самообладания, исказилось.       Она убрала руку с его щеки и отступила на шаг, оставляя его стоять в центре комнаты со вкусом её слёз на своих губах и с гнетущим, совершенно новым для него осознанием. Он мог сломать её. Мог попытаться подчинить. Но он не мог заставить её не чувствовать эту боль. И он не знал, что с этим делать. Впервые в жизни Том Реддл столкнулся с чем-то, что не мог ни контролировать, ни использовать, ни отбросить как несущественное. Он столкнулся с человеческой болью в её самом чистом, самом неудобном виде. И это парализовало его куда сильнее, чем любое заклинание.       Он стоял, впитывая её слова, и воздух вокруг сгущался, наполняясь невысказанным напряжением. Её признание висело между ними тяжёлым, ядовитым облаком. Любовь. Слово, лишённое для него всякого смысла, кроме тактического. И вот она бросила его ему в лицо, как последний аргумент в споре, который он проигрывал, даже не понимая правил.       Его рука, всё ещё помнящая форму её талии, непроизвольно сжалась в кулак. Он чувствовал вкус её слёз на своих губах — солёный, чуждый, раздражающий.       — Любовь, — наконец выдохнул он, и это слово прозвучало на его языке грубо и неуместно, как ругательство. Голос его был низок, лишён привычной гладкой ядовитости. В нём слышалось лишь холодное, яростное недоумение. — Ты выбираешь самый неэффективный из возможных инструментов. Ты лжёшь самой себе.       Он сделал шаг вперёд, и теперь снова нависал над ней, но его угроза была иной — не физической, а ментальной. Он пытался атаковать, вернуть почву под ноги, превратить эту невыносимую уязвимость обратно в знакомую территорию битвы.       — Ты не любишь. Ты цепляешься. За того, кто силён. Кто не сломался, когда сломалась ты. Это не любовь. Это инстинкт выживания раненого зверя, который ползёт к тому, кто его ранил, потому что другого ориентира у него нет.       Его слова должны были ранить, оттолкнуть, заставить её защищаться. Но Рада лишь смотрела на него с той же усталой печалью.       Она медленно покачала головой, в ней не было возмущения, лишь бесконечная, изматывающая ясность.       — Нет, — её голос был тих, но абсолютно твёрд. Он не дрожал. — Если бы я цеплялась за силу, я бы давно сбежала назад и залила свою боль злобой. Или искала бы утешения в просьбах о мести. — Она сделала паузу, давая ему осознать каждый слог. — Но я здесь. С тобой. И я солгу, если скажу, что твоя защита не даёт мне уверенности. Даёт. Но это не заставит меня стать твоим палачом.       Том смотрел на неё несколько секунд, его лицо было абсолютно бесстрастным. Потом он медленно, будто устало, провёл рукой по лицу.       — Ты осознаёшь, что делаешь? — его голос был тих и ровен, без единой нотки пафоса.       Он подошёл ближе, но не для устрашения. Скорее как преподаватель, объясняющий сложную тему упрямому ученику.       Радамира нахмурилась, чувствуя, как на секунду ясность затуманилась, её повело, но Том успел схватить её за локоть — несколько грубее, чем следовало.       — Слова страшнее действий, Радамира, — тихо прозвучал его голос, и Рада почувствовала, как ушную раковину опалило горячим дыханием. — Порой мы вкладываем в них одну суть, а на выходе она искажается.       В его глазах не было ни страсти, ни гнева. Лишь холодная, неумолимая логика.       — В чём заключается доверие между людьми, где нет и доли личного? В полном сокрытии того, что может навредить другому. — Том видел, как Радамира слушает, уставившись на его галстук. Он сжал руку на её локте, заставляя поднять голову. — А в чём заключается доверие между… любовниками?       — Верность? — тихо прошептала Радамира.       Том усмехнулся — без доли веселья, почти прижавшись к её лбу своим.       — Да, и всё, что было озвучено. Когда ты разделила со мной постель, я обозначил границы. — Он нашёл её руку и взял в свою, поднимая к груди. — Верность, преданность, принятие. — Том загнул на её руке три пальца и тут же сжал их. — Это — принадлежность, Радамира. Не игра слов, не речи в порыве страсти — это была констатация, которая тебя устроила, которую ты подтвердила, взяв мой осколок души…       Он не дал ей отшатнуться, видя на её лице непонимание.       — Я ни с кем…       — Разумеется, — перебил Том, ничуть не сомневаясь в этом даже мысленно. — Но мне не нужно об этом думать, ведь иначе ты бы… умерла.       Рада почувствовала, как сердце забилось быстрее от прямой угрозы, но в его голосе прозвучало какое-то сожаление.       — Что?       — Смерть, Радамира. Кара за нарушение Непреложного обета — смерть. Вы поклялись не предавать моё доверие. Раньше это означало не раскрывать мои секреты. Теперь, — он сделал паузу, давая словам прочно осесть в её сознании, — теперь, после того как вы согласились принадлежать мне, эта клятва интерпретируется магией… и мной… значительно шире. Любая форма измены, любое отдаление души или тела… будет расценено как предательство самого высокого порядка. Со всеми вытекающими… фатальными… последствиями.       Осознание пришло слишком поздно, да и вряд ли оно могло что-то изменить. Радамира знала слишком много, а без той клятвы едва ли подошла бы к нему так близко. Том всегда учитывал клятву, редко позволяя себе ложь — ведь она была без надобности перед тем, кто не откроет правду никому. Перед тем, у кого нет ни единого шанса предать. Сначала предательство доверия действительно не несло такой угрозы, но теперь Радамира оказалась связана по рукам и ногам. Ему было её почти жаль: сама того не понимая, считая его, возможно, лишь промежутком в своей жизни, Радамира с каждым шагом затягивала петлю у себя на шее.       Том слишком категорично обозначил границы. Радамира согласилась принадлежать ему душой, телом и разумом. Согласилась взять всё, что он предложил, взять его тьму, принять его суть не под чужой личиной. Нет. Она пошла на это после того, как карты были раскрыты.       Рада отшатнулась, будто её ударили. Глаза расширились от ужаса и непонимания.       — Ты… ты привязал меня к себе на поводок? На смертельную удавку? — прошептала она. — Как давно ты понял?       Он на секунду прикрыл глаза и устало вздохнул.       — Недавно. Это — принадлежность, — поправил он с убийственной мягкостью. — Вы согласились. Вы сказали «да». Вы взяли частицу моей души. Вы думали, это игра? Красивые слова в порыве страсти? Нет. Это констатация. Вы — моя. Всецело. Безоговорочно. И клятва, данная вами, лишь закрепила то, что уже было фактом.       В его голосе впервые прозвучала не ярость, а нечто более острое — ледяное, тотальное недоумение:       — Почему это вас так возмущает? Вы же сами этого хотели. Вы стремились к этой связи. Вы говорили о… любви. Разве любовь не подразумевает исключительности? Или ваши чувства столь поверхностны, что вы готовы разбрасываться ими направо и налево?       Его голос, обычно абсолютно контролируемый, на последних словах сорвался в низкое, ядовитое шипение. Мысль, картина, которую он сам же вызвал в своём воображении, явно породила в нём волну глубочайшего отвращения.       — Это не любовь, это рабство! — выкрикнула она, отчаянно пытаясь найти брешь в его железной логике. — Я люблю тебя, но я не хочу быть вещью! Я не хочу, чтобы за каждый неверный взгляд меня карала магия! Ты не доверяешь мне! Ты доверяешь только заклятию!       Сам его тон и переход на формальное общение раздражали её не меньше, чем осознание тюрьмы, в которую он её затащил.       — Доверие? — он рассмеялся — коротко и резко. — Вы только что признались, что манипулировали сознанием женщины, доведя её до самоубийства. Вы — ходячая катастрофа, Радамира. Хаотичная, эмоциональная, непредсказуемая. Эта клятва — единственное, что удерживает вас от того, чтобы окончательно не разнести всё вокруг, включая себя саму. И да, — его взгляд стал абсолютно безжалостным, — она гарантирует, что то, что принадлежит мне, не будет осквернено чьим-либо ещё прикосновением. Никогда.       — Тогда, — она медленно вздохнула, позволяя себе на секунду опустить взгляд и вновь впериться в него с явным оттенком обиды, — докажите, что это взаимно, профессор. Поклянитесь, что и ваше тело, и ваша душа принадлежат только мне. Готовы ли вы на это, Марволо? Или вы требуете того, чего сами дать не в состоянии?       Том замер. В его тёмно-синих глазах вспыхнула холодная молния.       — Нет, — произнёс он с абсолютной, не оставляющей сомнений ясностью. — Я не дам такой клятвы. Моя верность… заслуживается. И удерживается. Вашей силой. Вашей полезностью. Не детскими клятвами. Это единственный выход, который вы оставили себе сами, своими сомнениями, — его голос стал тих и остёр, как отточенный клинок. — Я предлагал вам силу. Вы предпочли рыдать. Я предлагал партнёрство. Вы требуете цепей. Вы не хотите быть равной. Вы хотите, чтобы вас нежили и утешали. У меня нет на это ни времени, ни желания.       — Равной? — её голос прозвучал тихо, но с ледяной отчётливостью. — Вы требуете от меня тотальной принадлежности, но сами не готовы на ответную верность. Объясните мне тогда, на каком основании строится это неравенство. Если не на моей недостойности, то на чём? На вашем праве сильного? Или ваше эго не выносит мысли, что кто-то, кто знает ваши тайны, можеть быть свободен?       Он смотрел на неё, и в его глазах бушевала война между холодным разумом и чем-то более тёмным, одержимым. Казалось бы, этот переход на формальное общение должен был выстроить границу дозволенного, но, очевидно, он только сильнее её стёр.       — Вы путаете равенство и идентичность, — его голос был низок и ровен, но в нём слышалось напряжение. — Я не требую от вас того же, что требую от себя. Наши роли в этом… альянсе… различны. Ваша верность обеспечивается клятвой. Моя — тем, что вы — единственная, кто представляет для меня интерес. Единственная, кто существует в поле моего внимания. Остальные — статисты, фон. Мысль о том, чтобы тратить на них время, когда есть вы, абсурдна.       — Это не ответ, — покачала головой Радамира, и в её глазах стояла не истерика, а глубокая боль опустошения. — Вы говорите о ролях, но отказываетесь дать мне ту же безопасность, которую требуете для себя. Вы закрываете мне рот магией, а себе оставляете полную свободу. И ожидаете, что я буду чувствовать себя в безопасности? Что я буду чувствовать себя любимой?       — Безопасность — иллюзия, — отрезал он. — Любовь, которую вы так жаждете, — химическая реакция, подпитываемая близостью и исключительностью. Я даю вам и то и другое. Большего не существует.       — Существует, — прошептала она. — Существует доверие. Которое вы разбиваете каждый раз, когда отказываетесь связать себя тем же словом, что связали меня. Мне не нужны ваши клятвы из страха или магии. Мне нужно ваше добровольное решение. Так почему его нет?       Он замолчал. На его обычно бесстрастном лице промелькнула тень чего-то почти человеческого — раздражения, смешанного с невозможностью донести свою истину.       — Потому что я не могу, — прозвучал наконец его ответ — тихий и окончательный. — Отдать кому-то власть над собой, даже символическую. Я не могу позволить себе быть уязвимым. Ни перед кем. Даже перед вами. Особенно перед вами. Потому что ваша боль… ваши сомнения… они уже стали точкой воздействия. Если бы я дал такую клятву, вы бы использовали её. Может, не сейчас, но однажды. Это природа власти. Тот, кто имеет рычаг, рано или поздно нажмёт на него.       Рада смотрела на него, и сердце её сжималось от щемящего понимания. Он был заперт в собственной крепости, и каждый ключ, который она пыталась ему предложить, он воспринимал как отмычку.       — Значит, мы в тупике, — констатировала она без эмоций. — Вы требуете от меня слепого доверия, которое сами считаете глупостью. Вы хотите, чтобы я отдавала вам всю себя, зная, что вы никогда не сделаете того же. И называете это… альянсом.       — Я называю это реальностью, — сказал он, и в его голосе впервые прозвучала усталость. — В которой вы — единственное исключение из всех моих правил. Единственная, кому я позволил подойти так близко. Чью боль я терплю. Чью душу я… изучаю. Большего я дать не могу. Решите, достаточно ли вам этого.       Радамире было достаточно его слов, достаточно той самой слепой веры — пока он не доказал, насколько её слова и её вера для него пустой звук. В уголках её глаз вновь скопились слёзы. О, можно было обвинить его, но он изначально предупреждал: она сильно пожалеет, если отдаст своё сердце. Рада отдала и была готова отдавать, но она хотела делать это по доброй воле, а не ощущая эту цепь на шее. Цепь, что начала сдавливать сильнее, лишая кислорода.       Насколько обширна клятва? Если Станиславу вновь что-то взбредёт в голову и на этот раз он всё же коснётся её губ своими… смерть? Смерть от глупого выброса гормонов? Рада не думала о других, но она не была уверена, что никогда не подумает. Будущее слишком туманно, и ей виделось в этом не принадлежность, а отсроченная смерть. Марволо не был постоянен. Любое её слово, необдуманное решение — и он мог прервать их… близость одним жестом. И Радамира не хотела оставаться с ним, надевая на себя венец безбрачия для его потехи.       И он это понимал. Иначе его «нет» на её просьбу о взаимности не прозвучало бы так резко и уверенно. Профессор всё понимал, и всё же желание превратить её в куклу играло в нём сильнее, недоверие клокотало ярче, чем даже попытка дать ей глоток свободы.       С пугающей ясностью она наконец осознала себя на месте, давно ей предопределённом. Не равная, не спутница, даже не любовница, а… кукла. Марионетка. Не та, про которую говорила Ванда. Нет. В случае с Вандой угрозы в ней не видели, она была той красивой куклой, с которой смахивают пыль. Радамира же видела себя… привязанной. И все фрагменты, подтверждающие это, складывались с неотвратимой скоростью, являя каждую верёвку, которую он обвивал вокруг её тела.       Это не любовь, не симпатия… это нездоровая жажда. Абсолютно лишённая чего-то человеческого. Просто факт о принадлежности под личиной добровольного выбора.       Радамира медленно покачала головой, и в её глазах вспыхнул не гнев, а холодное, ясное понимание. Она сняла с пальца кольцо с тёмным камнем — его кольцо, крестраж, отданный для защиты. Положила его на край стола с тихим, но отчётливым щелчком.       — Тогда заберите своё исключение обратно, — её голос был тих и невероятно твёрд. — Я не намерена быть вашей уступкой, сэр. Особенно той, за которую вы так боитесь заплатить.       Он замер. Его взгляд упал на кольцо, лежащее между ними, как вызов, а затем медленно поднялся на неё. Всё напряжение, вся усталость исчезли, сменившись абсолютной, ледяной концентрацией.       — Это ваш выбор? — спросил он без единой эмоции.       Ослабление узла одной из верёвок при снятии кольца она тонко ощутила, отвечая в первую очередь себе на этот вопрос. Магия возвращалась в её тело не методично, а приливами энергии — уже позабытой, такой, какова она на самом деле, когда её никто не выкачивает под призмой «помощи».       Даже магию. Он заковал её магию, а Радамира радостно это приняла, ведь «это защитит тебя» звучит куда лучше, чем откровенное «твоя магия теперь тоже принадлежит мне».       — Именно так. Я возвращаю вам вашу душу. А вы оставляете себе свою свободу. Кажется, это справедливо. Я требую сейчас же отменить клятву!       Его тёмная бровь поползла вверх.       — Отменить? Это глупо. Без этого кольца вы беззащитны. Вы отказываетесь от моей защиты из-за детской обиды.       — Я отказываюсь от ваших условий, — парировала она. — Вы требуете всего, не предлагая ничего, кроме сомнительной чести быть вашей любимой вещью. Я — не вещь. И я перестаю ею притворяться.       Он резко шагнул вперёд, через секунду оказавшись прямо перед ней. Его лицо исказила холодная ярость.       — Вы — самая упрямая, неблагодарная и ослеплённая собственными иллюзиями особа, которую мне когда-либо приходилось встречать. Я предлагал вам больше, чем кому-либо, а вы плюёте мне в лицо, требуя сказки.       — Я требовала уважения! — её голос тоже сорвался, но не на крик, а на низкое, ядовитое шипение. — А получила монолог о том, какая я особенная для вашего, милорд, темнейшества, который слишком высокомерен, чтобы дать мне самой решать, когда использовать магию, какие решения принимать и с кем, чёрт возьми, спать! Вы так боитесь…       Его рука молниеносно схватила её за подбородок — не больно, но с такой силой, что не оставляла сомнений в его намерениях.       — Не смейте, — прошипел он, его глаза горели тёмным огнём. — Никогда не смейте сомневаться в моей силе или в моём слове. Я сказал, что вы — моя. Это сильнее любой детской клятвы. И вы это знаете.       — Я знаю, что вы хотите в это верить, — выдохнула она, не пытаясь вырваться. — Но посмотрите на нас. Вы пытаетесь удержать меня силой, манипуляциями, потому что словами уже не можете. Кто из нас слаб?       Его пальцы сжались сильнее. На секунду в его глазах мелькнуло нечто дикое, почти животное — чистая, неприкрытая ярость от того, что она осмелилась ткнуть его в его главную уязвимость, в его страх перед слабостью.       — Убирайтесь, — прошипел он, отступая и отпуская её, словно от прикосновения к чему-то обжигающему. Его лицо снова стало маской, но маской, давшей трещину. — Пока я не продемонстрировал вам, насколько грубым я могу быть, когда меня доводят до предела.       Радамира, дыша чуть чаще обычного, поправила пиджак. Она подняла на него взгляд, и в её глазах не было ни страха, ни победы. Лишь усталая, горькая решимость.       — Клятва!..       — Забудьте, — его голос прозвучал как удар хлыста, отсекающий все надежды. Каждое слово было отлито изо льда и стали. — Непреложный обет нерушим. Вы — моя. Сейчас и всегда.       Радамира почувствовала, как пол уходит из-под ног. Эти слова не были обещанием — они были клеймом, выжигающим на её душе метку собственности. По спине пробежали ледяные мурашки, а в груди заныла знакомая пустота — то самое чувство, когда надежда окончательно умирает. Она медленно выпрямилась, и в её глазах, ещё минуту назад полных слёз, загорелся сухой, яростный огонь. Её пальцы сжались так, что ногти впились в ладони, оставляя красные полумесяцы.       — Ваша? — её голос прозвучал тихо, но с невероятной интенсивностью. Он дрожал от сдерживаемых эмоций — горечи, обиды и дикой, животной ярости. — Если я приму клятву как должное, уверена, через время вы повесите на меня поводок, чтобы я не делала глупостей. А дальше? Запретите думать? Вам не нужна я, вам нужен способ избавления от скуки. Нужен кто-то интереснее, чем Мабель, кто-то, кто не так приелся, как Женевьева. Я приняла вас, а вы лепите из меня ту, кем я не являюсь!       Он не шелохнулся, но атмосфера в кабинете изменилась. Воздух стал густым, как сироп, и заряженным статикой. Его лицо оставалось маской бесстрастия, но глубоко в тёмных глазах, словно на дне ледяного океана, вспыхнули угольки ярости. Его пальцы, лежавшие на столе, медленно сжались, и тонкий пергамент под ними смялся с тихим шелестом.       — Ты не понимаешь дарованной тебе чести, — произнёс он, и каждый слог был обточен, как лезвие. — Быть избранной мной. Быть под защитой моей власти.       — Я вижу только страх. Твой страх. Ты так боишься потерять контроль, так боишься, что я окажусь сильнее этой дурацкой клятвы, что готов задушить в зародыше любую возможность моего выбора. Ты не веришь в мою любовь. Ты веришь только в свои цепи.       Она видела, как напряглись мышцы его челюсти. Она била точно в цель, и это доставляло ей горькое, ядовитое удовлетворение.       — Я найду способ разорвать её, — продолжила Радамира, её голос набрал силу, заряженный отчаянием и решимостью. — Я обращусь к магии Единого Рода. Я пойду к нечисти, я вырву её из себя, даже если это оставит от моей души выжженное поле. Клятва — это ещё одна цепь, и я не дам тебе набросить новую. — Её голос обрёл нотки презрения. — Я никому не позволю распоряжаться моей жизнью. Даже тебе. Особенно тебе.       Том не шелохнулся. Но воздух вокруг него затрепетал, зарядившись статикой бешенства. Когда он заговорил, его голос был низок, хрипл от сдерживаемой ярости.       — Ты, — он произнёс это слово с бездонным презрением, — не имеешь ни малейшего понятия, о чём говоришь. Твоя жизнь? Твоя жизнь стала моей в тот миг, когда ты переступила порог этого кабинета с первой личной просьбой. Ты отдала её мне сама, кусочек за кусочком. А теперь, когда поняла, что огонь реален, решила потушить пожар? — Он резко шагнул вперёд, заставляя её отступить. — Это так не работает.       — Я не фишка в твоей игре! — выкрикнула она, и её собственная ярость наконец прорвалась наружу, сметая страх. — И я не вещь! Я живой человек, а ты… ты просто испугался, что не сможешь удержать меня иначе, кроме как заковав в магические наручники! Ты слабак, который боится, что его игрушка сбежит!       Это было слишком. Слово «слабак» сорвало последние предохранители.       Порыв магии отбросил девушку к стене с такой силой, что каменная кладка дрогнула, а в висках заплясали искры. Прежде чем она успела вдохнуть, его пальцы уже сомкнулись на её горле, пригвоздив к стене.       — СЛАБАК? — его рык был оглушителен, дик, лишён всякой тени человечности. Его лицо, искажённое гримасой чистейшей, неприкрытой ярости, было так близко, что она чувствовала жар его дыхания. — Я покажу тебе, насколько я СЛАБ!       Его пальцы сжимались. Дыхание перехватило. В глазах потемнело, и по краям зрения поплыли кровавые пятна. Она царапала его руку, но он был неумолим. Том с довольством смотрел, как белая склера наливается алым, как лопаются сосуды, заливая глаза кровью. Губы теряли кровь, и это приносило ему странную разрядку. И в этот миг, когда её сознание уже начало уплывать в чёрную пустоту, его рука стала неметь, терять силу. Заклинание отдачи ударило по нему раньше, чем она начала синеть. Острая, выворачивающаяз злость, вспыхнула в нем, исходящая из самой глубины его существа. Непреложный Обет. Он не мог убить её. Не мог.       С оглушительным, хриплым рыком, в котором смешались ярость и боль, он отшвырнул её от себя. Радамира рухнула на пол, судорожно, со свистом втягивая воздух в обожжённое горло. Тело сотрясали спазмы, а перед глазами всё плыло.       Он стоял над ней, тяжело дыша. Его рука, та самая, что только что сжимала её горло, дрожала. Он сжимал и разжимал кулак, чувствуя жгучую боль — наказание за нарушение клятвы. Всего секунды бы хватило, что бы его настигло вместо наказания, высшая кара обета. В его глазах бушевала буря — бешенство от того, что он не смог довести дело до конца, ярость от этой боли, и глубокая, всепоглощающая ненависть к той, кто поставил его в такое положение.       — Вон, — его голос был надтреснут, полон бездонной ненависти. — ПРЕЖДЕ ЧЕМ Я НАЙДУ СПОСОБ ОБОЙТИ ЭТУ ПРОКЛЯТУЮ КЛЯТВУ И ВЫРВУ ТЕБЕ ЯЗЫК ЗА ТВОИ СЛОВА!       Опираясь на локоть, Радамира с трудом подняла голову. Каждый вздох обжигал. Но она заставила себя встать — шатаясь, но не падая.       — Ищи, — прохрипела она, голос её был тих и хрипл, но в нём звучала та же ярость. — Т-трать на это свою вечность… А я… я буду наслаждаться зрелищем.       — Ты не будешь ничего наблюдать, — его губы растянулись в жестокой усмешке. — Потому что, если мысль о принадлежности так тебя злит, очень скоро ты шагнёшь за грань, приняв чужие руки. А я лишь посмотрю, как ты истекаешь кровью, пытаясь доказать свою «свободу».       Она медленно, с невероятным усилием выпрямилась во весь рост и посмотрела на него с ледяным, безразличным презрением.       — А я... я п-посмотрю, как т-ты превратишься в пыль от своего одиночества, — хрипло выдохнула она, разворачиваясь к выходу. — Мы оба п-получим то... что заслужили. Т-ты — свою вечную т-тюрьму из собственных страхов. А я… — её голос дрогнул, — я — своё освобождение. Д-даже если оно б-будет... стоить мне жизни.       И она вышла, не оборачиваясь, оставив его одного в звенящей тишине, с его победой, которая была горше любого поражения, и с яростью, что пожирала его изнутри, не находя выхода.