8.3. Стеклянные стены

      Надавливая подушечкой пальца ровно на строчку, Рада переписывала на пергамент страницу за страницей. Волосы лезли в глаза — она то и дело убирала их, но они снова падали на лицо, липнули к щекам. Во второй руке был зажат маленький обсидиан. Мирослав исполнил просьбу Радамиры — неожиданно, но чертовски вовремя. Обсидиан не только концентрировал магию, но и приглушал её, создавая вокруг что-то вроде защитного кокона. Пришлось провести несколько ритуалов, и результат ощущался физически: камень пульсировал ровным, уютным теплом, и магия внутри больше не выла, а притихла, свернувшись где-то под рёбрами.       Но этого всё равно было мало.       Рада со своим привычным, почти отчаянным упрямством выписывала слова ритуала, стараясь впечатать их в память. Ритуал на концентрацию оказался не таким уж сложным — главное, намерение и готовность к жертвенности. Она была готова. Ко всему.       Можно было бы, конечно, утонуть в жалости к себе, как те близняшки, которые с каждым днём становились всё тише, растворяясь в скорби. Легко — поддаться апатии, позволить ей засосать с головой. Но не когда на кону — твоя собственная жизнь. Жизнь, которую Рада не собиралась отдавать какому-то профессору просто потому, что он решил поиграть с ней в тёмные игры. Тот обет всё-таки имел мелкий шрифт — да только проявился он слишком поздно, гадство.       Она оторвала руку от страницы, тяжело выдохнула, когда текст наконец уложился в голове. Те, кто подгадал время для её провала на втором испытании (не зря же они так точно рассчитали момент), вряд ли остановятся на этом. Турнир — вот о чём Радамира жалела сейчас особенно остро. Но как же хотелось доказать всем этим кукловодам, как ничтожно мало они ставят на неё. Как ошибаются. И это желание странным образом перекликалось с главным — желанием покоя. Не того покоя, где ничего не происходит, а покоя в порядке. Где даже идя на контрольную, не сомневаешься, что всё будет лучшим образом. Где любая нештатная ситуация разруливается не сгоряча, а с максимальной выгодой.       Скорбь по-прежнему жила в ней, раздирала душу, но теперь она обрела плоть цели. Не глупой мести, оскверняющей память, а вполне конкретной задачи — не присоединиться к тем, кто уже не вернётся.       Свернув пергамент, Рада сунула его в карман и положила книгу по зельеварению поверх ритуальной. Движения стали точными, без лишней суеты. Хаос внутри улёгся, уступив место холодной, выверенной решимости. Обсидиан в кармане отдавал ровным, почти живым теплом — напоминал о новом, хрупком равновесии.       Дневные уроки пролетали мимо — Рада с почти ироничным сожалением поймала себя на том, что, пока искала выход из своего положения, снова с головой ушла в учёбу, впитывая новые темы с прежней жадностью. Но теперь это прошло. Осталось только скучающее выведение конспектов, когда смысл терялся уже на второй строчке, а мысли упрямо возвращались к пергаменту в кармане и к тому, что предстояло сделать.       На Защите от Тёмных Искусств Радамира даже не поднимала головы от книги. Этот предмет был пять раз в неделю, и пропускать его из-за личной обиды на профессора было бы не просто глупо, а стратегически самоубийственно. Бегство — именно этого он от неё ждал. Слома. Она не доставит ему такого удовольствия.       Профессор Реддл вёл урок в своей обычной манере — размеренно, с ядовитой убедительностью, отточенной до совершенства. Он разбирал сложное защитное заклинание, а Рада отчаянно надеялась, что выглядит такой же беспристрастной, уткнувшись в книгу о свойствах пламени Феникса. Но краем глаза всё равно ловила его взгляд — лёгкий, скользящий, задерживающийся на ней на долю секунды дольше, чем на других. Мурашки бежали по спине, но она не поднимала глаз. Странная игра: он наблюдал, она делала вид, что не замечает, оба притворялись, будто между ними ничего не произошло. Воздух в классе сгустился от невысказанного — от её недавнего срыва, его ледяного гнева и того нового, опасного спокойствия, которое она теперь в себе носила.       Когда звонок прозвенел, Рада собрала вещи неторопливо, пропуская вперёд толпу учеников. Она чувствовала его взгляд — тяжёлый, оценивающий. Он ждал. Чего-то ждал: что она бросится прочь, подойдёт с новой истерикой или сломленно попросит пощады.       Она только поправила лямку сумки и направилась к двери, безмятежно покидая класс.       В коридоре дорогу перегородили — Рада подняла голову и наткнулась на нетерпеливый взгляд Таисии. Та с какой-то обречённостью кивнула в сторону лестницы, и Рада молча последовала за ней.       В туалете на полу привычно растеклись лужи, один из кранов уныло капал. Рада прошла вглубь, привалилась спиной к подоконнику. Таисия вытащила из кармана пачку сигарет, протянула Радамире — та без колебаний взяла одну, прикурила.       — Мы не говорили после… — Таисия скривилась, закатывая глаза. — Мама в бешенстве. Настолько, что запретила мне вообще с тобой общаться, — Тася усмехнулась, затянулась, пропуская дым в лёгкие, и уставилась в лужу под ногами.       Рада хмыкнула, глядя куда-то в сторону. Никакого презрения к Таисии она не испытывала. На своей шкуре поняла: дети не отвечают за поступки родителей.       — Я же не шутила, Тась, — выдохнула Рада, поднимая взгляд. — Мне правда нужны эти деньги.       — Да, я знаю, — отмахнулась Таисия, будто вопрос уже решён. — Понятия не имею, с чего они решили, что ты смолчишь и правда будешь с ними жить…       Рада прищурилась, перебивая:       — С ними?       — С нами, — тут же поправилась Таисия и покачала головой с той же обречённостью. — Не знаю. Салазар, после того случая… со взрывом, — она с трудом выдавила это, тут же следя за реакцией Радамиры, и та отвела взгляд, — я завалила маму письмами. Я правда беспокоюсь, но она уверена, что я просто хочу, чтобы мы все жили в Лондоне.       Таисия прижала пальцы к вискам. Она не разделяла позицию матери, и Рада это видела. Просто жертва обстоятельств, которая держится своей стороны и никого не пытается защитить или оправдать. Рада была благодарна ей уже за то, что та не лезла с соболезнованиями и вообще не произносила имя Анны. За эти дни Рада наслушалась от всех достаточно, чтобы это имя теперь вызывало только глухое раздражение.       — Что мне делать? — Таисия покачала головой, и было ясно: этот вопрос она задаёт себе каждую секунду. — Знать бы наперёд решение.       Рада понимающе усмехнулась — без тени веселья.       — Да, не помешало бы.       — Расскажешь?       Глядя, как догорает в пальцах окурок, Рада испарила его, тяжело выдохнула.       — Мне кажется, всё идёт к моей смерти, — честно призналась она и увидела, как Таисия замерла — то ли от удивления, то ли от шока, что Рада не отмахнулась. — Я изучала мемуары известных магов… Сначала они теряли контроль над магией, потом над собой. И будто предчувствуя смерть, совершали поступки, совершенно им не свойственные. Все как один. Ещё… — Рада подняла голову, поморщилась, — они видели тех, кто давно ушёл. Галлюцинации, повреждение рассудка или истончение границы с миром Нави — я не знаю…       — Ты кого-то видишь? — прищурилась Таисия.       — Наги, — вздохнула Радамира. — Не саму её. Тень.       — Но это нормально, — твёрдо произнесла Тася. — Фамильяр. Я имею в виду, ты никогда не забудешь о ней, и…       — Я не хочу об этом, — оборвала её Радамира.       Мысли о Наги выворачивали душу наизнанку, а долгие обсуждения не вели ни к чему, кроме очередной порции успокоительного зелья, от которого Рада давно отказалась.       Таисия кивнула.       — А про поступки ты имеешь в виду…?       — Я делаю глупости, — ровно ответила Радамира. — Я всегда думаю, прежде чем сделать шаг. Но последние шаги были необдуманными. На эмоциях. Я не помню, когда в последний раз сталкивалась с такими последствиями своих же действий.       Нужно было выжечь ту клятву на запястье и каждый день думать о ней, изучать, анализировать. Но клятва прошла, и Рада… не забыла, а будто отодвинула её. Раньше она не могла отодвинуть от мыслей пустяковое обещание, а клятву, где последствие — смерть, отодвинула. Сейчас — да, слово в слово клятва была переписана в её блокноте, и каждый раз приковывала внимание. Почему же раньше — нет?       — Мои доводы могут показаться надуманными, но если это связано с тем, что мы узнали во время той игры… — Таисия поджала губы, пожала плечами. — Это можно назвать помутнением… любовь — это всегда помутнение. Особо не задумаешься, когда сердце работает быстрее мозга.       Рада выгнула бровь — Таисия попала ровно в цель. Да, Рада сама приходила к этому заключению, но всё равно отторгала саму возможность настолько забыться в ком-то. Она не теряла голову от прежних симпатий, ну, может, появлялась рассеянность, но не до такой же степени, чтобы забыть о смертельной клятве.       — Нет, Тась, глупости пошли куда раньше, — поморщилась Рада.       Дальше разговор пошёл под откос — появился призрак. Миртл так обрадовалась компании, что пришлось спешно уходить от её заунывной радости подальше. В коридоре они и разошлись. Вернуть ту доверительную нить повторно не удастся, но и сказанного пока хватало для размышлений.       В гостиной Рада сперва проверила плошку с письмами — ничего для себя не нашла — и поднялась в общежитие. Компания у камина в лице Павла, Сергея и Петра как-то не манила к совместным посиделкам.       Дёрнув ручку двери, Рада замерла на пороге. Взгляд лихорадочно скользнул по комнате — проверяя, не перепутала ли дверь в ворохе мыслей.       Годислава резво поднялась из-за стола, вытирая ладони о форменные брюки, и уставилась на неё с таким испугом и растерянностью, будто вовсе не ожидала увидеть Радамиру в её собственной комнате.       — Если ты искала личный дневник, я его не веду, — скривилась Радамира, закрывая за собой дверь. — Или вы снова ищете кольца в моей тумбочке? Уверяю, пока мне никто предложение не делал, но как только… обязательно сообщу вам одной из первых.       — Прекрати! — гневно выкрикнула Годислава, вскинула голову и со свистом втянула воздух сквозь зубы.       Рада удивлённо нахмурилась.       — Просто прекрати, — тон Годиславы стал почти умоляющим, просящим. Она открыла глаза, лицо её исказилось, и пелена на глазах стала явственно проступать, обещая слёзы. — Рада, я не могу… не могу так. Какого чёрта ты даже не пошевелилась… когда… когда…       Годислава начала задыхаться от накатывающей истерики. Рада сжала челюсти так сильно, что желваки заходили под кожей от напряжения. Стойкость, которую она держала уже несколько дней, дала трещину.       Все переживали случившееся молча. Кроме близняшек — те рыдали долго и не искали для этого уединения. Ванда закрывалась в комнате и после уроков ни с кем не общалась; её лицо было идеальным под чарами красоты, и никто не мог её упрекнуть. Годиславу Рада и вовсе не замечала — кажется, та пропустила несколько уроков, в Большом зале её тоже не было видно.       — …почему нас не отпустили на похороны? Рада! Ты могла бы на это…       — Что я могла? — в тон Годиславе закричала Радамира, не сдержавшись, на той истеричной ноте, которую так глубоко запирала в себе, что теперь она казалась невыносимо болезненной. — Там ничего не осталось! Ничего! У них никого не было, Годи! Не было никаких похорон!       Нижняя губа Годиславы задрожала, она отвернулась к окну, всхлипывая и дыша так, будто пробежала сотню километров без остановки. Рада понимала. Годислава достаточно пробыла одна, чтобы в какой-то момент взорваться. И крик, обвинения были куда лучше, чем эта зудящая пустота, пожирающая всё изнутри.       — Были мы, — опустила голову Годислава. Дорожки слёз покатились по носу, падая на пол. — Но мы ничего не сделали. Ничего…       Скрип открывающейся двери резанул по ушам, привлекая внимание обеих. Рада развернулась, удивлённо глядя на Ванду, которая протискивалась внутрь, а потом на Годиславу, замершую при виде брюнетки. Никого из них Рада не ждала — ни по отдельности, ни вместе.       Воздух замер, натянулся до звона, когда Ванда подняла голову, сдавленно всхлипнула и озадаченно обвела их взглядом.       — О, ещё одна подруга, — голос Годиславы стал до того желчным, до того ядовитым, что Рада задышала чаще. Она шагнула к Ванде, сжимая кулаки. — Как красиво петь о дружбе и пальцем не пошевелить! У нас нет ни одной возможности, которые есть у тебя. Зачем организовывать похороны, если можно купить себе новое платье, а, Ванда?       Ванда отшатнулась, будто её ударили. Боль в её глазах мгновенно сгорела, сметённая волной яростного, праведного гнева.       — Я? — её хриплый смех прозвучал как пощёчина. — А ты где была, Ди-Ди? А? Когда она по ночам ревела в подушку из-за тебя! Ты нас предала! Ты её предала! А теперь пришла с маской скорбящей подруги? Иди к ней! Иди плачь на плече у своей «лучшей подружки»!       Радамира, будто громом поражённая, метнулась взглядом от одной к другой. Её собственное горе, её хрупкое равновесие рвалось по швам. Каждое слово било точно в цель, вскрывая старые, гноящиеся раны.       — Перестаньте… — выдохнула она, но голос утонул в грохоте нахлынувшей бури.       — Не смей! — закричала Годислава, лицо её исказила гримаса ненависти, когда она повернулась к Раде. — Я не поменяла мнение! Ванда хоть не скрывает, что она дрянь, но ты, Рада… лицемернее тебя я ещё никого не встречала! Ты первая предала нас, отгородившись всеми стенами, запершись в башне, куда мы всё время пытались достучаться! Твои родители развелись — и что? Что с того? Я мечтаю, чтобы мои развелись и оставили меня в покое со всеми их ожиданиями и сравнениями с сёстрами и братом! Ты. Сама. Ушла. От. Нас.       — Солидарна, — махнула рукой Ванда, закатывая глаза. — Сколько раз я предлагала помощь, Рада? — она шагнула к Радамире, которая молча сжимала кулаки, незаметно крутя кольцо на пальце. — Когда умерла Наги, я бегала за тобой! Мы с Анной столько говорили, мы пытались тебя поддержать! Но тебе это не нужно. Мы не успели обжиться, а ты уже ввязалась в конфликт с профессором Реддлом, и тебе пришлось лезть к нему в голову! Он ведь пошёл за тобой! Что было? Вся твоя жизнь — ложь. Ложь, которую я пыталась выносить, но теперь… — Ванда развела руками, — в этом нет смысла. Ни в чём больше нет смысла.       Слова повисли в воздухе — густые, тяжёлые, как похоронный звон. Казалось, хуже уже не может быть. Но тишину разорвал горловой, надрывный звук, вырвавшийся из груди Рады. Это был не плач — смех. Сухой, истеричный, полный такого отчаяния, что по коже побежали мурашки.       — Ложь? — её голос скрипел, как ржавая петля. — Ты хочешь правды, Ванда? Только ты её не удержишь.       Она шагнула вперёд, и её глаза, горящие лихорадочным блеском, метались между ними.       — А ты, Годи… «Ты сама ушла». Да. Я ушла. Вы все говорили о своих проблемах! Когда Ванда разрывалась между желанием быть с нами и давлением семьи! Когда Анна… — голос её сломался, но она с силой выдохнула, — когда Анна горевала о деньгах и здоровье бабушки! А я? Я должна была прийти и расплакаться о том, что мой брат-психопат ломает мне пальцы за двойку по алхимии? Или о том, что отец предпочёл новую семью, а нас с братом и видеть не хочет? Вы хотели, чтобы я принесла вам свой слом, как трофей? Чтобы вы пожалели такую несчастную Радамиру?       — Мы хотели быть рядом! — закричала Годислава, и в её крике слышались слёзы. — Мы были подругами! Не служанками, не зрителями! Мы хотели делить с тобой всё — и хорошее, и плохое!       — А я не хотела выносить своё плохое! — взревела в ответ Рада, и наконец по щекам покатились первые предательские слёзы. — Я думала, что справлюсь! Что должна справиться! Для вас! А вы… вы видите в этом только предательство и ложь!       — Я рассказала тебе о Белевцове, — процедила Ванда. — Как мне было мерзко. Рассказала, когда отец только решил свести меня с ним. У тебя была сотня возможностей рассказать о том, что делает с тобой Мирослав. Рассказать о своих переживаниях!       — Мне тоже было больно говорить о своей семье, — Годислава указала себе на грудь, смахивая слёзы с лица. — Мне неприятно слушать, как они постоянно поливают всех грязью. Каждый раз я затыкаю Надежду, когда та пытается что-то сказать про вас. Каждый. Чёртов. Раз.       Её голос дрожал от обиды и усталости, годами копившейся в глубине.       — Я же идиотка! — скривилась Годислава. Слёзы снова потекли по её лицу. — Я не чувствую запах валерианы, не слышу, как вы, — она посмотрела на Ванду, — с Анной шептались! И не вижу, как вы начали отдаляться, когда я только начала общаться с Надеждой. Да! Да, я же идиотка и сразу ей всё на блюдечке выложу!       — Солидарна, — вновь протянула Ванда, но в этот раз надрывнее. — Я ведь тоже сделала вид, что не заметила, что Рада и профессор Реддл жили под одной крышей, и там вовсе не было осуждения, как она утверждает! — кивнула Ванда, улыбаясь ядовитой улыбкой, и Годислава поражённо замерла. — Зачем мне задавать вопросы, когда наш лидер решила залезть к нему в голову? Какие могут быть сомнения, когда на вечере у Слизнорта я видела, как профессор пошёл за ней на балкон, и у нашего великого лидера явно после этого разговора исчезла помада с губ! — выпаливала Ванда. — Я заметила, потому что сразу подумала, что тот цвет тебе совсем не идет! И как мило, что он позаботился об этом!       Она не видела смысла что-то скрывать. Пусть знают, пусть слышат. Если Радамира считала их дурочками — она крупно ошибалась. И это хотелось доказать. Доказать во всеуслышание, не взирая ни на чьи чувства. Потому что всё было кончено. Ванда тщетно пыталась молчать, но теперь смысла не было. Ни молчать, ни говорить. Какой толк держать секреты? Ради кого и чего их вообще сохранять? Молчание погубило Анну. Не будь этих идиотских секретов, они бы проводили время вместе на каникулах, и Анна не погибла бы. Анна не осталась бы одна.       — Анна видела твои синяки после каникул, — уже тише произнесла Ванда, судорожно сглатывая скопившуюся в горле слюну. — Мы знали про Мирослава. Это было так очевидно.       Рада смотрела на них, на этих двух девушек, с которыми прошла через огонь и воду, и видела лишь чужие, искажённые болью лица. Воздух выходил из лёгких со свистом. Внутри всё обрывалось от осознания сказанного Вандой. Они знали. Молчали ради неё, но знали почти всё, так долго ею скрываемое, так тщательно хранимое.       По щеке скатилась слеза, а воздух стремительно покинул лёгкие.       — Заканчивайте этот спектакль, — хрипло выдохнула Радамира.       Она резко развернулась, намереваясь уйти, но Ванда схватила её за запястье, дёрнув на себя со всей силы. Лицо обожгли горячие ладони — схватили, заставили впиться взглядом в голубые глаза, отсвечивающие такой болью и тяжестью, что Радамира опешила. Но не успела она и вдохнуть, как чужие губы напористо накрыли её. Всего на секунду. А затем Ванда прижалась к её лбу своим, всё ещё держа лицо в ладонях.       Годислава ошарашенно приоткрыла рот.       — Я готова простить тебе всё, но, Рада, — Ванда открыла глаза, слегка отстраняясь, чтобы посмотреть на озадаченную подругу, — это не потому, что я наивна. А потому, что я люблю тебя. Мне больно от твоей боли, а ты продолжаешь её причинять. И я одновременно люблю тебя и ненавижу. Ненавижу, потому что ты причиняла такую же боль Анне. И ты, Годи. И я, — со вздохом заключила Ванда, отпуская Радамиру, всё ещё пытающуюся прийти в себя после такого выпада.       Красноречивее её ещё никто не затыкал.       Рада стояла, оглушённая. Щёки, где секунду назад горели пальцы Ванды, пылали. На губах всё ещё держалось прикосновение — не поцелуй, а отчаянная, яростная попытка достучаться, шоковая терапия, выжигающая ложь дотла. Воздух в комнате снова переменился. Яд испарился, оставив после себя сырую, зияющую рану, обнажившую все нервы.       Годислава медленно опустилась на край кровати, не в силах вымолвить ни слова. Её взгляд метался между ними, пытаясь осмыслить этот новый, сокрушительный пласт правды.       — Ты… ты знала? — наконец прошептала Рада. Голос её был хриплым, лишённым всякой защиты. — Всё это время… знала?       — Мы догадывались, — поправила её Ванда. Её собственная бравада иссякла, сменяясь предельной, изматывающей искренностью. — Мы складывали кусочки. Синяки. Твоё отвращение к прикосновениям. Как ты вздрагивала, когда кто-то подходил сзади. Анна… — Ванда закрыла глаза, — Анна первый раз заподозрила неладное, когда увидела, как ты в столовой инстинктивно прикрываешь рукой предплечье, хотя там ничего не было. Она сказала мне, что у тебя неестественная дрожь. А мы… мы ждали, что ты доверишься. Что поймёшь: мы на твоей стороне. Всегда.       Рада медленно, как во сне, подняла руки и уставилась на них, будто видя впервые. Все эти годы ей казалось, что она так искусно носит маску, что слилась с ней воедино. А они… они видели трещины. И молча стояли рядом, держа наготове пластырь, который она так и не попросила.       — Я думала… если покажу слабину, вы отвернётесь, — голос Рады был тихим, исповедальным. — Никому не нужны чужие боли…       — Они были нужны нам. Всем! — Годислава вскочила, её лицо снова было мокрым от слёз, но теперь в них была не злоба, а горькое понимание. — У меня семья — клубок змей! Ванду выдают замуж по расчёту, как вещь!       И в этих словах, таких простых и таких страшных в своей запоздалой очевидности, рухнула последняя стена. Та, что Рада возводила годами, оказалась стеклянной. Они всегда видели, что происходит по ту сторону. И ждали.       Рада больше не стояла. Ноги сами подкосились, и она опустилась на пол, спиной к стене. Она не рыдала. Слёзы текли по её лицу беззвучно, ровными, бесконечными ручьями, смывая слой за слоем многолетнюю пыль лжи и страха.       Ванда, не говоря ни слова, подошла и села рядом, прислонившись плечом к её плечу. Молча. Просто быть рядом. Через мгновение к ним, спотыкаясь, присоединилась Годислава, уткнувшись мокрым лицом в колени.       Они сидели втроём на холодном полу в комнате, где не было Анны. Не было примирения. Не было простых ответов. Была только оголённая правда — невыносимая и освобождающая. И тихий, горький плач по дружбе, которую чуть не похоронили заживо, и по той, что больше никогда не сядет с ними в этом кругу, но чьё молчаливое, всевидящее присутствие в тот миг ощущалось так явственно, будто она просто вышла ненадолго и вот-вот должна вернуться.       — И никакой Надежды, ясно? — фыркнула Ванда, глотая слёзы, но в голосе наконец проскользнула искра веселья.       Годислава закатила глаза, рукавом вытирая мокрое, опухшее лицо.       — Только не смей меня целовать.       Ванда засмеялась, и с этим смехом сошёл какой-то груз. Она потянулась к Годиславе, пытаясь ухватить её за пиджак.       — Ну уж нет, иди ко мне, Ди-ди.       Годислава, смеясь, уворачивалась — кажется, впервые не выказав раздражения на дурацкое прозвище. Радамира не сдержала улыбки, чувствуя, как нормальность потихоньку возвращается, и от этого её настиг новый поток слез, пока Годислава всё пыталась отмахнуться от лезущей к ней со смехом Ванды.       Искренний смешок прозвучал в ушах — но не от перекатывающихся по полу девушек. Откуда-то сбоку. Лёгкий шелест, словно кто-то сел рядом. Плечо обожгло теплом — почти неощутимым, но давящим. Рада прикрыла глаза, желая продлить этот момент хоть на секунду дольше, но тепло перестало ощущаться так же быстро, как и появилось.       Рада с силой прикусила внутреннюю часть щеки.       «Прости, что ты не дожила до этого, Анна».