8.4. Ключ от истины

      Стоя у своей парты, Рада исподлобья следила за тем, как ученики покидают класс. Она собирала вещи куда медленнее остальных, намеренно затягивая время.       В стороне двери становилось всё тише. Перо отправилось в сумку лишь тогда, когда последние шаркающие шаги стихли, а дверь с мягким стуком захлопнулась.       Радамира подняла голову и оценивающим взглядом посмотрела на Ингу Доброславовну. Та перебирала бумаги на столе, упорно делая вид, что ничего не замечает.       И всё же первой эту игру в молчанку не выдержала Инга. Со вздохом она сняла очки и устало оперлась о стол обеими руками.       — Кажется, в последний раз ты назвала нас собаками, бросающимися на волков, — напомнила Инга, не поднимая головы. — Неужели любопытство перевесило гордость?       — Дайте мне понять, что ваш Круг хоть чего-то стоит, — процедила Радамира, выходя из-за парты. — Я вам всё ещё нужна? Вам нужна Ванда? Так дайте хоть что-то, кроме пустых обвинений в адрес управления!       Инга хмыкнула и выпрямилась, смерив Радамиру пронзительным взглядом.       — Зачем? — спокойно спросила женщина, садясь на стул. — Все ваши навыки и амбиции меркнут из-за вспыльчивости. Вы ещё дети, и нашей ошибкой было посвящать вас в это. Предложение не действительно, но клятва действует. Ты не пожелала отдать ту часть памяти, поэтому я вынуждена оставить тебя, Радамира, с накопившимися вопросами. Разбирайся сама. Как ты умеешь.       Рада покачала головой. Она не ждала большего, но такой отказ больно кольнул самолюбие. У неё могла быть информация, и она сама от неё отказалась — но Рада не жалела. Цели Круга Единства всё ещё оставались непонятными, а идти за кем-то вслепую — идея не из лучших.       — Хорошо, — Рада сбавила тон, подражая Инге в её спокойствии. — Тогда ответьте не как участник Круга, а как учитель. Не взирая на обиды, домыслы и всё, что вы там себе построили. Как учитель, который помог мне в седьмом классе написать доклад о возникновении и влиянии мира Навь. Доклад, который мы закончили править только в третьем часу ночи. Инга Доброславовна, я потеряла подругу, — голос Рады дрогнул. Она не пыталась выстроить речь на жалости, слова были искренними, — и я хочу знать, что случилось.       Явно борясь с собой, Инга молча уставилась в стол. Её руки всё ещё перебирали бумажки, хотя она давно уже ничего не искала.       — Это не МСУ и не мы, Рада, — наконец выдохнула она, поджимая губы. В её голосе звучала неподдельная печаль. — Тот чиновник, из-за которого произошёл взрыв… он не был ни в чём замешан. Мы собирали информацию, и он… он пуст. Совершенно. Ни громких дел, ни скандалов, ни интриг. Обычный семьянин, получавший совершенно мизерную зарплату.       Едва слышный хлопок не привлёк внимания. Но Радамира ощутила на запястье тепло, исходящее от браслета — почти незаметное. Слова Инги были правдой. Но правда эта оказалась совершенно неожиданной.       — Но целью не могла быть Анна.       Имя ученицы заставило Ингу вздрогнуть и на секунду растеряться. Утрата была тяжела не только для учеников… Женщина закрыла лицо руками.       — Я не знаю. Это не обиды и не домыслы. Ввязывать вас в это уже просто небезопасно…       — Это могли быть радикалы? — заметив, что Инга непонятливо нахмурилась, Рада пояснила: — Те люди, которые не согласны с МСУ. Те, кто читает ваши статьи и видит, что вы ничего не делаете, кроме этих газет, и идёт делать сам. Я полагаю, существование такой группы возможно.       Инга поняла, о чём спросила девушка, и кивнула.       — Бунтовщики чувствуют безнаказанность. Вопиющие взрывы и убийства будут продолжаться, пока кто-то не возьмёт всю власть в свои руки и не остановит их… МСУ удобно перекладывать это на нас, не пытаясь найти настоящих виновных. Всё, что мы можем — давить сильнее и находить неопровержимые доказательства своей непричастности. Мы не власть, Радамира, мы не можем сажать людей в Сумраград.       Конечно, удобно. Пока Круг и Управление делят одеяло, клопы берут власть — ведь их перестали травить. Ситуация была патовая. Каждый новый визит на родную землю оборачивался трагедией. Радамира и представить не могла, как живётся в Колдовстворце. Пороховая бочка, на которой все сидели, в Англии ощущалась не так остро.       — Так выступите, свергните, посадите.       — Это будет акт агрессии, — спокойно продолжала объяснять Инга, и тон её голоса смягчился. — Нам не нужна власть, мы не собираемся захватывать магическую часть Союза. Пока Белевцов сам устраняет своих…       — Пока он уйдёт, погибнет множество людей, — перебила её Радамира. — Владислав рассказывал, какие беспорядки происходят на Медном бульваре. Он перестал быть местом для покупок — там кровь уже не отмыть от бордюров. Из-за недовольных, из-за протестующих. Охрана МСУ любой конфликт решает насилием, и не важно, кто прав, кто виноват. Они боятся вас и переходят черту. И пока они её переходят, гибнут люди. И будут гибнуть.       — Это не я решаю.       — А кто? — голос Рады сорвался, срывая с разговора последние покровы учтивости. — Ваш таинственный Круг? Собрание мудрецов, которое взирает на резню с высоты и ждёт идеального момента? Какого момента? Когда трупов навалится столько, что вы наконец переступите через них, чтобы взять власть?       Инга резко встала, её лицо побледнело.       — Ты не понимаешь, о чём говоришь! Это не игра в героев и злодеев! Это политика! Один неверный шаг — и магическое сообщество погрузится в гражданскую войну, по сравнению с которой нынешние стычки — детские шалости!       — А Анна? — прошептала Рада. В её глазах застыла такая ледяная, концентрированная боль, что Инга отступила на шаг. — Анна была детской шалостью? Статистической погрешностью в ваших политических расчётах?       Она подошла вплотную к столу, упёршись в него костяшками пальцев.       — Вы говорите, не вы решаете. А я спрашиваю — почему? Почему вы, умнейшие, сильнейшие, позволили кому-то другому решать, кому жить, а кому — стать пеплом на мостовой? Вы прячетесь за высокими словами о стабильности, а на деле просто боитесь. Боитесь ответственности. Боитесь крови на своих руках. Так и скажите.       Инга Доброславовна смотрела на неё, и в её глазах читалась не просто злость, а мучительная внутренняя борьба. Она была не просто учителем, не просто членом Круга. Она была человеком, который тоже что-то терял.       — Ты думаешь, мне плевать? — её голос дрогнул. — Она росла у меня на глазах. Талантливейшая ученица. Одна из немногих, кто искренне горел магией, а не карьерой. И её нет. И я не сплю ночами, потому что мы… я… не смогла её защитить.       Она отвернулась, глядя в запылённое окно класса.       — Но то, что ты предлагаешь… это путь в никуда. Диктатура, пусть даже просвещённая, порождает лишь новое насилие. Мы ищем другой путь. Долгий. Тяжёлый. Но он есть.       — Только у неё больше нет времени на ваш «долгий путь», — крикнула Рада. — У меня его нет! Вы не видите, как по утрам выстраивается очередь к письмам? Как все боятся получить известия из дома?       Она оттолкнулась от стола и сделала шаг назад, её дыхание было частым и прерывистым.       — Хорошо. Не хотите брать власть? Ищите другой путь. Но хотя бы перестаньте прятаться. Дайте им бой. Напечатайте не очередную умную статью, а имена погибших! Покажите их лица! Соберите людей не на митинги, а на поминальные службы! Заставьте их почувствовать, что они теряют! Может быть, тогда они перестанут бояться вас и начнут бояться за своих детей!       Она повернулась и пошла к выходу, не оглядываясь. Рука уже лежала на ручке двери, когда её окликнули.       Радамира остановилась, но не обернулась.       — Анна… — голос Инги звучал устало и обречённо. — Она могла быть целью не нашего конфликта.       Рада медленно обернулась. Сердце замерло в груди.       — Как это понимать?       Инга не смотрела на неё, её пальцы нервно барабанили по столешнице.       — Твоя кошка, теперь Анна…       Ледяная струя пробежала по спине Рады.       — Вы думаете, её смерть как-то связана со мной?       — Я не думаю ничего, — тихо ответила Инга, наконец встретившись с ней взглядом. В её глазах застыл неподдельный, животный страх. — Но если кто-то пошёл на такой шаг, как лишить мага фамильяра… Это не шалость и не угроза. Это прямое нападение.       Рада стояла, не в силах пошевелиться. Комната поплыла перед глазами. Не несчастный случай. Не случайная смерть в чужой игре. Цель.       — И если ты решила идти до конца… смотри под ноги, Радамира. Тень, что накрыла Анну, возможно, идёт за тобой.       Не дожидаясь ответа, Инга снова надела очки и уткнулась в бумаги, отгородившись от мира и от той страшной правды, что только что отпустила в свободный полёт.       А Рада вышла в коридор. Дверь закрылась за ней с тихим щелчком, и этот звук вызвал новый приступ тошноты и страха.       Этот разговор с Ингой занимал все её мысли вплоть до вечера.       Кто?       Кто мог не просто желать ей вреда, а методично убивать, довольствуясь страданиями? Такая манера уничтожения подошла бы профессору Реддлу. Не будь той клятвы, Рада делала бы ставки на него, невзирая ни на какую близкую связь и обещания. Но клятва не причинять вред Наги была озвучена слишком чётко — без примесей сомнения и мелкого шрифта.       Кто мог желать её полного уничтожения, кроме него?       Рада невольно обвела взглядом гостиную, ни на ком не задерживаясь.       На лестнице, ведущей в женское общежитие, облокотившись на балюстраду, стояли близняшки. Они о чём-то тихо переговаривались, сосредоточенно вглядываясь в лица друг друга. Возле камина Николай и Градимир спорили о недавно изученном заклинании, рядом с ними то и дело вмешиваясь в спор, стоял Владимир. Дана читала книгу в отдалении, с ней за столом сидела Надежда, поглаживая на коленях своего котёнка и продолжая писать конспект. Годислава и Ванда по-прежнему не участвовали ни в каких посиделках, запираясь в комнате, но сейчас, возможно, комната у них была одна, и им было не так скверно.       Все окружавшие её люди — дети. Рада не могла даже представить, чтобы кто-то из них, из тех, кого она знала большую часть жизни, строил такие жестокие планы на её счёт. Надежда могла только тявкать в кабинете директора о нарушении правил, да и то потом оглядываться с опаской. На что-то серьёзное она не была способна — как и любой из них.       Если брать кого-то повыше… Её проигрыш не был выгоден никому из Управления. Ольга действовала бы наверняка — через законы, а не так топорно. Да и Рада увидела бы это торжество, это довольство в её мыслях, пока ставила спираль.       Однако если рассматривать этот вопрос с точки зрения Турнира, сомнения вызывали все. Можно было свести обе смерти как не связанные, но то, что на Наги напали во время второго испытания, случайностью быть не могло. Впрочем… кто-то мог выбрать этот момент как самый удачный, рассчитывая не столько на проигрыш, сколько на возможность, когда Радамиры рядом не будет.       Рада вздохнула, перелистывая страницу книги, которую так и не прочла.

      ***

      Утром в Большом зале царил привычный гул голосов и звон посуды. Лучи восходящего солнца, пробиваясь сквозь высокие окна, окрашивали облака летающих свечей в розоватые тона и заставляли сиять столовое серебро. Радамира, почти не спавшая ночь, с отсутствующим видом ковыряла ложкой в тарелке с овсянкой, когда над её головой раздался знакомый шелест крыльев.       Почтовая сова с каштановым оперением грациозно опустилась перед ней, бросив на стол продолговатый свиток, перевязанный изумрудной лентой. Конверт был тяжёлым, пергамент качественным, а почерк — удивительно изящным, уверенным и абсолютно незнакомым.

      «Дорогая Радамира,

      В первых числах мая мой отец устраивает в поместье Сейнт-Клэр скромный вечер. Формальным поводом значится сбор средств на реставрацию исторических дуэльных залов — думаю, Вам, как участнице Турнира, эта тема должна быть близка.

      Но между нами — истинной причиной является желание собрать в четырёх стенах людей, чья магия заслуживает внимания. В их числе будут магистры фехтования заклинаниями из Каира и Севильи, а в качестве особого гостя — создатель тех самых манускриптов по тактике, о которых Вы спрашивали в прошлый раз.

      Я распорядился подготовить восточный павильон для приватных поединков — без зрителей и протоколов. Уверен, Вам будет интересно испытать пару новых приёмов перед следующим этапом Турнира.

      Ваш Флоренс»

      Прищурившись, Радамира перечитала письмо, уловив открытое приглашение только со второго раза. Осознанно она никогда не хотела бы оказаться в высшем обществе волшебников Великобритании — хотя бы по причине своих скромных сбережений. Она боялась представить, сколько стоил вход на такой благотворительный вечер, и если её приглашают, насколько же толст должен быть её кошелёк.       О Флоренсе она давно ничего не слышала — с последнего аукциона, на который её затащила Женевьева.       Окинув взглядом учеников поблизости, Рада быстро сменила место и села рядом с Раймондом, который мял в руках своё письмо без особого интереса.       Раймонд встретил её появление усталым взглядом. Он выглядел не лучше неё — тёмные круги под глазами, пальцы нервно теребили край конверта. Казалось, тяготы последних недель одинаково сильно давили на всех выходцев с Востока, независимо от факультета и положения.       — Ты как? — спросила Рада, кивнув на его письмо. — От дома?       — От матери, — буркнул он, засовывая конверт в карман мантии. — Вечные упрёки, почему не пишу, да новости, от которых не легче. — Он тяжело вздохнул и наконец посмотрел на неё. — А у тебя что? Вид такой, будто тебе сова не весточку, а гирю принесла.       Рада молча протянула ему пергамент. Раймонд, подняв бровь, пробежал глазами по тексту, и на его лице появилось что-то похожее на слабую улыбку.       — Флоренс Сейнт-Клэр… — произнёс он, и в его голосе прозвучало нечто вроде благоговения. — Поздравляю. Это… это даже не уровень Малфоев. Малфои богаты, они влиятельны, но Сейнт-Клэры… — Раймонд присвистнул. — Их состояние… оно не в поместьях, а в целых отраслях. Они не кричат о своём богатстве, они его просто имеют. Приглашение от Флоренса — это не просто любезность. Это всё равно что получить ключ от королевской сокровищницы.       — В чём смысл этих вечеров, Раймонд? — спросила Рада, снова глядя на письмо. — Я не понимаю этих игр. Благотворительность… дуэльные залы… Что это на самом деле?       Раймонд откинулся назад, приняв вид знатока. Для него, выросшего в подобной среде, всё это было азбукой. Радамира же не принимала это на свой счёт.       — Смысл, моя милая, в трёх вещах. Влияние, информация и демонстрация силы. Формальности — лишь ширма. На таких вечерах вершатся сделки, заключаются союзы, а парирование в приватном поединке значит куда больше, чем подпись на договоре. Что до денег… — он усмехнулся, — ты же не думаешь, что приглашённые гости сами платят за вход? Вовсе нет. Все расходы — на хозяине дома. Флоренс не просто пригласил тебя — он оплачивает твоё присутствие. Твои взносы, твои ставки, даже твоё платье, если на то пошло, — всё это ляжет на кошелёк семьи Сейнт-Клэр. Приглашая тебя, он оказывает тебе высшую честь и берёт на себя полную ответственность. Для него это инвестиция. Он вкладывается в тебя, в твой потенциал.       Мысль о том, что кто-то готов платить за её присутствие, была для Рады одновременно и лестной, и оскорбительной. Но сквозь усталость и горечь проступал холодный расчёт.       Магистры фехтования из Каира и Севильи. Создатель тактических манускриптов.       Это не было бегством. Это был шанс. Шанс получить доступ к знаниям и связям, которые были бы недоступны ей в Хогвартсе. Шанс стать сильнее. А сила была единственным, что могло помочь ей найти ответы и защитить тех, кто остался.       А самое забавное, что это был шанс не только на силу, но и… на смерть. Флирт, поцелуй в знак приветствия… Радамира не понимала, насколько обет запрещает ей взаимодействие с другим полом. Если речь шла о границах Марволо, то удивительно, что Рада не умирала даже от одного взгляда Раймонда.       — И Диппет просто… отпустит меня? — спросила она, всё ещё сомневаясь.       — Диппет? — Раймонд фыркнул. — Он не только отпустит, он будет сиять от гордости, что его ученицу приглашают в такое общество. Для Хогвартса это престиж. Такие вещи — часть нашего образования, пусть и не прописанная в уставе. Главное — получить его благословение до вечера. Обычно это пустая формальность.       Рада медленно свернула письмо, ощущая под пальцами гладкий пергамент. Голова раскалывалась, сердце было тяжёлым от потерь и подозрений. Но где-то в глубине, под грузом всех этих тягостных мыслей, теплилась искра решимости.       «Смотри под ноги, Радамира. Тень, которая накрыла Анну, возможно, идёт за тобой».       Что ж. Если тень преследует её, значит, нельзя стоять на месте. Нужно двигаться, искать союзников, становиться быстрее и сильнее. Даже если для этого придётся надеть бальное платье и войти в мир, полный чужих правил и скрытых опасностей. Впрочем… почему нет? Светское общество на аукционах не так утомляло, к тому же если вечер устраивал отец Флоренса, вероятно, Рада могла бы найти себе компанию в лице Женевьевы.       — Хорошо, — тихо сказала она, больше себе, чем Раймонду. — Значит, мне нужно поговорить с директором.       — Насколько я знаю, — Раймонд сделал глоток чая, прикрывая на секунду глаза от послевкусия. Радамира даже со своего места чувствовала запах земляники из его кружки. — Саймона тоже пригласили.       Рада кивнула своим мыслям. Информация наконец обретала полки, вставая сформированной. Предложение Флоренса перестало быть неожиданностью. Как и она, он всего лишь хотел выглядеть лучше на вечере. Раз тема близка к Турниру, нет ничего лучше, чем быть с той, кто в нём участвует.       — А Дэниел?       Раймонд фыркнул.       — Сейнт-Клэры — приверженцы чистой крови, — как само собой разумеющееся объяснял Раймонд. — Лайонел Сейнт-Клэр не допустит в свой дом грязнокровок. Считай, тебе повезло. Твоя родословная для всех загадка, и никто не станет в это вдаваться, если ты не запоешь о неравенстве, — Раймонд серьёзно посмотрел на Радамиру, предупредительно выгибая бровь. — Чего я крайне не рекомендую делать.       Разность менталитета учтена там не будет. Радамира это понимала и без этого поучения. Держать лицо среди таких же магов, где искренность абсолютно лишена смысла, ей удавалось как нельзя лучше.       Рада дёрнулась от стука кружки, резко поворачиваясь к Раймонду. <ab>Тот прикрыл глаза, вздохнув так долго и тяжело, будто не его ошпарило чаем из-за неосторожности. Горячая жидкость впиталась в мантию, и Раймонд одним движением палочки убрал свою оплошность. Словно ничего не случилось, он вновь потянулся к графину под непонимающий и удивлённый взгляд Радамиры.       Это было странно и несвойственно. Рада ожидала воплей, ругательств, шуток, но Раймонд напустил на лицо такую безмятежность, что девушка не могла не разглядеть за этим титанических усилий.       Обновив чай, он на секунду выгнул бровь, поворачиваясь к Радамире.       — Что?       Рада закусила щёку изнутри.       — Что? — повторила она его вопрос, тоже желая знать.       С каким-то нервным напряжением Раймонд снова взял кружку, делая несколько больших глотков, будто пытаясь отгородиться от неё.       Радамира сдалась первой, отвернулась от парня, оставляя его в покое с его беспокойством, и принялась выискивать на столе овсяное печенье.       Оглянувшись и увидев, что ученики Колдовстворца уже начинают покидать зал, Рада бросила на Раймонда последний взгляд, ещё раз убедившись в его странном поведении, и покинула завтрак вслед за остальными.       Урок по ритуалистике проходил в дальнем крыле. Амирану повезло меньше всех с расположением, зато сам кабинет в полной мере удовлетворял его нужды.       Совсем небольшой кабинет, в котором и два факультета не поместились бы, давно пустовал. Сдвоенные парты и широкий преподавательский стол, который в случае Амирана всегда был завален дополнительной литературой.       Рада прошла к первой парте, рядом с ней тут же уместилась Ванда, а позади сели Годислава с Градимиром. Скользнув взглядом по классу, брови Радамиры всего на секунду изогнулись — Станислав сидел с Надеждой. Он тут же поймал взгляд Радамиры, и Рада могла поклясться, что он искал его. Станислав провокационно выпрямился и тихо засмеялся, спустя секунду склонился над Надеждой, что-то шепча ей с горделивой, торжествующей улыбкой.       Устало вздохнув, Рада убедилась, что остальные на месте, и наконец опустилась за парту.       — Честно? Пусть лучше так, — тихо произнесла Ванда, незаметно стрельнув глазами в сторону Станислава и Надежды, явно отслеживая реакцию Радамиры на них. А затем кивнула на стоящую позади парту, откуда доносился голос Годиславы, который давно не звучал в её окружении.       Рада понимающе кивнула, думая о том же. Годислава мягко отстранялась от Надежды, а Станислав только помогал девушке безболезненно разорвать дружескую связь. Радамира не чувствовала и доли того, что он хотел вызвать — её окутывала смутная усталость от его демонстративной ревности. И именно это Рада могла назвать детским импульсом — его поведение. Даже удостоверившись в полном отсутствии у неё чувств, он из кожи вон лез, желая обратить на себя её внимание.       — Стасик и не предполагает, что у нашего лидера на примете рыбка покрупнее, да? — Ванда опалила ушную раковину горячим дыханием и, отодвинувшись, усмехнулась.       Рада закатила глаза, наклоняясь к ней.       — Ты мне дашь магическую клятву. Никто не должен знать.       Ванда скривилась.       — Да пожалуйста, но за клятву я потребую подробности, — почти пропела она, довольно улыбаясь.       Любые подробности, которые не противоречили обету, Рада была готова дать, лишь бы из уст Ванды ни при каких обстоятельствах не сорвалась правда во всеуслышание. Нет, конечно, у Ванды уже была возможность рассказать, и только это успокаивало тревогу Радамиры. Любопытство в Ванде грохотало с немыслимой силой, но это любопытство было личным — не для того, чтобы обсудить с кем-то, а чтобы успокоить свои подозрения прямыми ответами.       — Я хотела…       Но слова Ванды оборвало открытие двери. Девушка выпрямилась, покусывая губу.       Амиран Теймуразович вошёл в класс, и воздух сразу же загустел от запаха ладана, старого пергамента и воска. Он неспешно прошёл к своему столу, его массивные перстни на мгновение отразили пламя свечи.       — Сегодня, — начал он, его голос, низкий и бархатный, заполнил пространство, — мы коснёмся одного из столпов ритуалистики. Принципа Неизменной Основы.       Он провёл рукой над столом, и кольцо с тёмным агатом слабо вспыхнуло. В воздухе возникло изображение сложного многослойного символа, напоминающего цветок или мандалу.       — Любой устойчивый магический процесс, будь то оберег, заклятие или ритуал, имеет в своей основе некий неизменный стержень. Изначальную посылку. — Амиран Теймуразович обвёл класс спокойным взглядом. — Эта посылка — фундамент. Можно менять оформление, можно усиливать или ослаблять потоки, но тронь основу — и вся конструкция рухнет.       Рада слушала, уставившись на символ. В её сознании зашевелилась какая-то смутная, беспокойная мысль.       — Профессор, — подняла руку Годислава, — а как определить эту основу? В сложных ритуалах, где много составляющих.       — Хороший вопрос, — кивнул Абашидзе. — Основа — это то, что остаётся, если убрать всё внешнее. Все интерпретации, все наслоения смыслов, привнесённые со временем. Это суть. Первопричина. То, ради чего всё затевалось.       Сердце Рады дрогнуло. Убрать всё внешнее. Все интерпретации. Её собственный обет начался с одного — с обещания хранить тайны и не предать в критический момент. Всё остальное — его доверие, её чувства, их странная, болезненная близость — было наслоением. Красивой, страшной, сложной надстройкой на том самом первоначальном фундаменте.       — А если… — тихо, почти невольно, обронила Рада, и все взгляды повернулись к ней. Она попыталась собраться, чувствуя, как жар разливается по щекам. — Если со временем ты начинаешь понимать эту основу… иначе? Не так, как понимал тогда?       Амиран Теймуразович внимательно посмотрел на неё. Не торопясь с ответом, он дал ей возможность прочувствовать вес собственного вопроса.       — Понимание меняется, — наконец сказал он. — Но основа — нет. Она зафиксирована в момент создания ритуала. Попытка применить новое понимание к старой основе… всё равно что пытаться вставить новый ключ в старый, но крепко заржавевший замок. Ключ сломаешь, а замок не откроешь.       В груди у Рады что-то болезненно сжалось. Старый, заржавевший замок. Её клятва.       — Но ведь это же несправедливо! — вырвалось у кого-то справа. Это был Владимир, его лицо выражало искреннее возмущение. — Человек растёт, меняется! Он не может быть вечно рабом своего прошлого «я»!       Абашидзе мягко улыбнулся, и в уголках его глаз собрались лучики морщин.       — А кто сказал, что магия должна быть справедливой? — спросил он. — Она — инструмент. Очень точный. И очень буквальный. Она не судит. Она просто работает по заданным параметрам. — Он снова повернулся к символу в воздухе. — Проблема не в основе. Проблема в том, что мы сами со временем начинаем проецировать на неё то, чего в ней изначально не было. Мы наделяем её своими страхами, желаниями, новыми обязательствами. И тогда ритуал, верный своей основе, начинает требовать от нас того, чего мы сами от себя хотим… или боимся.       Слова ударили Раду с физической силой. Она откинулась на спинку стула, словно от толчка. Так в чём же была основа её клятвы? В обещании хранить тайны? Или в том, что она сама со временем вложила в это понятие «доверия»? В верности не просто как напарника, а как… кого-то ближе. В принятии его тёмной сути, которую она тогда лишь смутно ощущала, а теперь знала наверняка.       Её тошнило. Она сжала руки под партой, чтобы они не дрожали. Это была не ловушка, расставленная Реддлом. Это была ловушка, которую она построила сама, наделив простое обещание титаническим, всепоглощающим смыслом.       — Амиран Теймуразович, — Рада снова подняла руку, дождавшись кивка головы. — Как понять, где трактовка верная, если на ошибку нет права и на кону жизнь?       Она прищурилась, замечая подозрительный взгляд Ванды. Без разницы. Смысла не смогла бы уловить даже Ванда, но Радамира видела для себя возможность наконец разобраться с главной проблемой, не отпускающей её ни на секунду.       Амиран Теймуразович замер, его проницательный взгляд изучал Радамиру. Казалось, он видел не просто ученицу с вопросом, а всю глубину её отчаяния.       — Опасный вопрос, — мягко произнёс он. — Когда на кону жизнь, магия не оставляет места для двусмысленностей. — Он медленно прошёлся перед классом. — Представьте, что клятва — это не просто слова, а живое существо. Оно понимает вас не так, как другой человек, а так, как понимает река — течение, а огонь — горение. Буквально. До костей.       Он остановился у кафедры, опершись на неё руками.       — Есть только один способ понять истинную трактовку. Нужно вернуться к моменту заключения договора. Вспомнить не только слова, но и намерение. Своё… и того, с кем вы договаривались. Что вы вкладывали в эти слова тогда? Что подразумевал тот человек? Магия часто фиксирует именно ту интерпретацию, которая была сильнее, чья воля доминировала в момент создания связки.       Рада застыла, мысленно возвращаясь к тому дню в Выручай-комнате. Его холодная уверенность. Её собственная решимость, смешанная со страхом и… да, уже тогда зарождающейся одержимостью. Он доминировал. Всегда. Его воля была сильнее. Значит, магия зафиксировала его понимание их договора.       — Но как быть, если… если одна из сторон со временем понимает, что изначально ошиблась в трактовке? — не сдавалась Рада, чувствуя, как Ванда сбоку смотрит на неё с растущим подозрением.       Абашидзе тяжело вздохнул.       — Тогда вам нужен или абсолютно чистый, незамутнённый разум, способный увидеть изначальную суть, отбросив все наслоения… — он сделал паузу, и в его глазах мелькнуло что-то древнее и печальное, — …или третья сторона. Сила, стоящая вне вашего договора, способная прочитать его основу, не будучи связанной вашими эмоциями и заблуждениями.       — И такая сила существует? — почти выдохнула Рада.       — О, да, — кивнул учитель. — Но плата за её услуги… всегда соответствует цене заданного вопроса. Иногда она превышает саму жизнь. — Он обвёл взглядом класс, видя бледные лица учеников. — Потому самый мудрый путь — не заключать сделок, в которых вы не уверены на все двести процентов. Но если уж заключили… будьте готовы нести ответственность. До конца.       Его слова не покидали её вплоть до конца урока. Ученики начали медленно, нехотя собирать вещи. Рада сидела неподвижно, в ушах гудели слова профессора.       «Сила, стоящая вне договора…»       У неё была такая сила. Были ритуалы на крови, было всё, следовало лишь систематизировать знания и вывести этот ритуал. Собрать, как они собирали теоретические ритуалы каждое лето на каникулах.       Но использовать его… на самой себе? На магической связке, вплетённой в её душу? Это было безумием. Это могло разорвать её на части.       «Плата всегда соответствует цене заданного вопроса».       Она медленно поднялась, её движения были механическими. Ванда хотела что-то сказать, но, взглянув на лицо подруги, промолчала.       Рада вышла в коридор, её разум работал с лихорадочной скоростью. Риск был колоссальным. Но продолжать жить в неведении, в страхе сделать неверный шаг и умереть… это было хуже.       Она должна была попробовать. Узнать истинную суть клятвы. И тогда… тогда она будет знать, с чем имеет дело. Плен ли это навсегда или всё же есть лазейка.       Мысль была одновременно ужасающей и освобождающей. Впервые за долгое время она чувствовала не просто отчаяние, а чёткий, пусть и опасный, путь вперёд.       Ей нужно было дождаться ночи. И найти в себе смелость заглянуть в самую суть магического договора, связывающего её с Томом Реддлом. Но перед этим…       В комнате было слишком тихо. Вероника наверняка где-то гуляла, не заботясь о каких-то там клятвах и ритуалах. Разумеется… Рада видела своё превосходство над ними, но порой чистая зависть поглощала её. Ведь сейчас Вероника отдыхала, а она… она рылась в сумке в поисках чёрных свечей, чтобы не умереть от глупой ошибки.       Свечи, обсидиан, несколько книг и… Рада сжала в пальцах склянку с мутно-зелёной жидкостью, ощущая призрачный вкус горечи и следом фантомное спокойствие, так давно забытое.       Склянка упала обратно в ящик комода.       Рада сглотнула.       Обрести контроль — не то же самое, что приобретать его с помощью зелий. Ритуал с показным спокойствием даст ответ, но магию не наладит. Контроль давался трудом и упорством. Сомнения отчаянно били в глухую, выстроенную стену, но девушка не позволяла им её пробить.       — И пусть у врат моих порабощает тьма — мне не страшна могильная прохлада. Тому, кто ничего не ждёт, внезапно всё даётся… — безжизненно прошептала Радамира, поднимая голову и прикрывая глаза.       Она не спешила выравнивать магию, не составляла свой ритуал, пока не упала лицом в пол. И как ни было неприятно это признавать: Марволо был прав. Никто не может её поднять, пока она сама не встанет. Крестраж поднял её на секунды, заставил оскалиться — и этого не хватило. Брат и отец бесконечно утешали её в больничном крыле после второго испытания, но Радамира смогла встать, лишь осознав всю бедственность своего положения, только после того, как чуть не шагнула в пропасть.       Сейчас была пропасть. Пропасть, в которую вольно или невольно она сама себя загоняла.       Однако не будь этой пропасти, что бы её ждало?       Тот самый адский пожар и оставленный пепел, который они видели летом. Турнир оставался сдерживающим фактором ненападения на школу. А за каждую наслойку она платила. Осталось заплатить за последние, в которых, как ей казалось раньше, цены не было.       Под покровом ночи, когда Вероника вернулась и уже тихо спала на соседней кровати, Рада встала. Выудив из сумки белую сорочку, она быстро переоделась. Ритуал и без того сковывающий, любая одежда из жёсткой ткани или туго перетянутая резинками — лишний повод сместить внимание от главного.       Накинув на плечи пальто, девушка туго запахнула его и на цыпочках покинула комнату, моментально накладывая дезиллюминационные чары.       На этот раз на пути не встал ни Прингл, ни профессора — никто, что заставило её ещё больше увериться в ритуале.       Луна, полная и холодная, висела над утёсом, заливая серебристым светом небольшую, скрытую от глаз поляну. Внизу с глухим рокотом бились о скалы волны моря. Воздух был влажным, солёным и пронизывающе холодным.       Радамира стояла в центре поляны босая, в одной тонкой белой сорочке, не обращая внимания на ледяной ветер, рвущий ткань. Её тело уже покрылось мурашками, зубы стиснуты, чтобы не стучать.       Она расставила по кругу тринадцать чёрных свечей. Пальцы так замёрзли, что фитили не слушались, скользили, и пришлось прикусить губу, чтобы сосредоточиться. Когда последняя свеча встала на камень, Рада провела над ними рукой — они вспыхнули сами, без единого слова. Пламя было не жёлтым, а густо-багровым, как запёкшаяся кровь. Оно не грело. Совсем. Только отбрасывало длинные, пляшущие тени, которые, казалось, жили своей жизнью, сползая со скал и подбираясь к её босым ногам.       Ветер продувал тонкую сорочку насквозь. Радамира перестала чувствовать пальцы ног ещё минуту назад, а теперь холод поднимался выше, обвивая лодыжки ледяными змеями. Кожа покрылась мурашками, соски затвердели до боли, а зубы выбивали мелкую дробь, которую она пыталась скрыть, сжимая челюсти. Солёные брызги с моря долетали до лица, смешиваясь с потом на висках и застывая ледяными каплями.       — Кровь моя, ключ от всех дверей, — произнесла она, и голос сорвался от холода и страха. Пришлось начать снова, вложив в слова всю злость, что ещё теплилась внутри. — Кровь моя, ключ от всех дверей. Ценой боли правду разреши.       Ритуальный нож блеснул в лунном свете. Лезвие было таким холодным, что когда она прижала его к коже, сначала не почувствовала ничего, кроме этого металлического холода. А потом провела. Резко. Глубоко.       Боль пришла не сразу. Секунду Рада смотрела, как на белой коже предплечья проступает тонкая красная полоска, как она расширяется, набухает — и только затем мир взорвался алым. Тёплая, густая кровь хлынула по руке, побежала к локтю, срываясь тяжёлыми каплями на камень. Это тепло, такое обжигающее на контрасте с ледяным ветром, показалось почти наслаждением. Почти.       — Плоть — завеса, боль — ответ, — выдохнула она, чувствуя, как кружится голова. Запах меди и соли смешался в приторный коктейль. — Разорви её, мой оберег.       Она упала на колени. Удар о камень отозвался в чашечках такой болью, что перед глазами вспыхнули белые искры. Но Рада не обратила внимания — она вдавила ладони в шершавую поверхность, втирая кровь в камень, чувствуя, как мелкие крупицы кварца впиваются в ссадины, делая боль острее, реальнее, правильнее. Каждая царапина горела углями.       Окровавленными пальцами она провела по векам. Кровь защипала глаза, мир залился алым, а потом — погас.       Рада перестала чувствовать ветер. Перестала слышать море. Исчез холод, исчез камень под разодранными коленями. Осталась только пустота — бесконечная, чёрная, гулкая. И в этой пустоте, сотканной из боли, которую она только что отдала, начало что-то проступать.       Сначала — нити. Тонкие, серебристые, они тянулись откуда-то извне, пронзая её грудь, её сердце, её самую суть. Рада хотела закричать от чужеродности этого ощущения, но голоса не было. Нити пульсировали, сплетаясь в сложнейший узор, уходя в бесконечность и возвращаясь обратно, обвивая что-то в самой глубине.       Она потянулась туда, сквозь боль, сквозь сопротивление собственной плоти, и увидела.       Ядро.       Чёрное. Холодное. Абсолютное. Оно не пульсировало — оно дышало, и каждое его дыхание отдавалось в ней судорогой. Оно было безупречным в своей простоте, и в этой простоте крылась чудовищная сила.       КОНТРОЛЬ.       Слово вспыхнуло в сознании не звуком, а знанием. Чистым, концентрированным, выжженным калёным железом прямо в мозг. Это не было желанием власти — это было глубже. Страх перед хаосом, возведённый в абсолют. Боязнь собственной уязвимости, ставшая религией. Потребность сжимать, держать, не отпускать — чтобы никто и никогда не смог причинить боль тому, кто держит нити.       И тут же, следом, она увидела другое. Свою собственную волю — она выглядела как мутные серые щупальца, которые оплели это чёрное ядро, пытаясь согреть, приручить, оправдать. Её страх, её зарождающаяся одержимость, её отчаянная попытка найти в этом холоде защиту — всё это наслоилось поверх основы, создав ту самую клетку, в которой она задыхалась.       Клятва сопротивлялась. Она чувствовала, как серебристые нити натягиваются, впиваются в душу, пытаясь вытолкнуть чужака. Боль стала невыносимой — не физической, а метафизической, словно из неё живьём выдирали не внутренности, а саму память о том, кто она такая. Ещё миг — и она бы рассыпалась, растворилась в этой чёрной пустоте, став частью ядра.       Она собрала остатки воли, вцепилась в видение ядра, заставляя себя смотреть, запоминать, впитывать.       — Сила, что стоит вне уз! — закричала она, но крик потонул в вихре, закрутившемся вокруг. Свечи погасли разом, и тьма стала абсолютной, живой, давящей. — Дай взгляду моему пронзить союз!       Она вонзила нож в землю перед собой — последняя капля крови, последняя жертва. И когда лезвие вошло в камень, мир взорвался.       Вспышка была беззвучной, но Рада слышала, как лопаются её собственные вены, как плавится костный мозг, как разрываются связи между нейронами. Боль достигла пика, перешла за грань возможного — и исчезла.       Она рухнула на камень. Тело выгнулось дугой и забилось в судорогах, колотясь головой и пятками о неровную поверхность, но она этого уже не чувствовала. Сознание ушло, оставив тело дожидаться рассвета в луже собственной крови и морских брызг.

***

      Первое, что вернулось — холод. Такой глубокий, что казалось, он идёт не снаружи, а из самой середины костей. Радамира лежала на спине, уставившись в низкое свинцовое небо, и не могла пошевелиться. Сквозь рваные тучи пробивался белесый свет. День. Она провалялась здесь всю ночь.       Попытка вдохнуть отозвалась спазмом в груди — рёбра словно стянули раскалённой проволокой. Она закашлялась, и кашель разодрал горло в клочья. Каждое движение отдавалось болью во всех мышцах сразу — будто её пропустили через мясорубку и забыли собрать обратно.       Она приподнялась на локтях и едва не рухнула обратно — мир качнулся, поплыл, в глазах потемнело. Пришлось замереть, давая телу привыкнуть к вертикальному положению.       Взгляд упал на руки. Рада не сразу узнала их. Распухшие, в чёрной запёкшейся крови, с обломанными ногтями и глубокими ссадинами — они напоминали иллюстрацию из средневекового трактата о пытках. Она с трудом согнула пальцы, и боль заставила слёзы выступить на глазах.       Сорочка превратилась в ледяной саван — мокрая, липкая, она прикипела к телу. Ткань на коленях протёрлась до дыр, и сквозь них виднелась содранная в кровь кожа с налипшими песчинками и мелкими камешками. Всё тело покрывали синяки — жёлтые, фиолетовые, чёрные — она даже не помнила, где успела обо что-то удариться.       Левая рука. Она заставила себя посмотреть на предплечье. Глубокий порез, который она нанесла ночью, теперь выглядел чудовищно. Края раны распухли, покраснели, из них сочилась сукровица, а сама рана покрылась чёрной, отвратительно пахнущей коркой. Инфекция. При малейшем движении боль пронзала руку до самого плеча, отдаваясь в ключице и шее.       Она провела тут всю ночь. Истекала кровью на ледяном ветру. И каким-то чудом не умерла.       Радамира попыталась встать. Первая попытка провалилась — ноги подкосились, и она снова рухнула на колени, вскрикнув от боли, когда содранная кожа встретилась с камнем. Со второй попытки ей удалось ухватиться за выступ скалы и подняться.       Мир поплыл, закачался. К горлу подступила тошнота, и её вырвало желчью прямо на камни — в желудке ничего не было. Она стояла, согнувшись, дрожа всем телом, и ждала, когда приступ пройдёт.       В голове было странно пусто. Ни паники, ни ужаса, ни даже облегчения от того, что выжила. Только холодная, тяжёлая ясность, купленная по самой высокой цене, какую она только могла предложить.       И знание.       Оно было здесь, в ней. То самое, ради чего она всё это затеяла. Она знала суть клятвы. Видела её чёрное ядро. Понимала, что её собственные чувства — лишь надстройка, иллюзия, которую она сама же и создала. Основа была проста и страшна: контроль. И он принадлежал не ей.       Рада выдохнула — пар вырвался изо рта белым облачком — и сделала первый шаг. Камень впился в рану на ноге, и она зашипела сквозь зубы, но не остановилась. Нужно дойти. До замка. До больничного крыла. И сделать это так, чтобы никто не увидел.       Каждый шаг отдавался вспышкой боли где-то в затылке. Камни врезались в ступни, оставляя новые кровавые следы поверх старых. Ветер выл в ушах, солёные брызги долетали до лица, смешиваясь со слезами, которые она даже не пыталась сдерживать — они просто текли сами, от боли, от холода, от всего сразу.       Она шла. Потому что если она умрёт здесь, на этом проклятом утёсе, то всё, что она заплатила — кровь, боль, почти саму жизнь — будет зря. А знание, которое она уносила в себе, должно было чего-то стоить.       До замка она добралась на одной воле. Коридоры плыли перед глазами, сливаясь в серые разводы. Рада не помнила, как шла, как открывала двери, как поднималась по лестницам. Очнулась уже у двери больничного крыла, вцепившись в ручку побелевшими пальцами.       Она толкнула дверь и, кажется, даже успела увидеть испуганное лицо мадам Лейн, прежде чем ноги подкосились окончательно.       — Боже правый! Дитя моё, что с тобой случилось?!       Голос доносился будто сквозь толщу воды. Рада хотела ответить, но вместо этого провалилась в чёрную, тягучую пустоту.