8.5. Расплетая нити

      Мадам Лейн, бледная, с плотно сжатыми губами, отчаянно пыталась стать живым щитом между своей пациенткой и надвигающейся бурей.       Радамира уже слышала тяжёлые шаги в коридоре. Она знала, по чью душу они идут.       Буря ворвалась в палату, сметая всё на своём пути. Впереди, с лицом, искажённым гримасой ярости и тревоги, влетел директор Колдовстворца. Рада закрыла книгу, устало глядя на отца.       — Рада! — его голос прозвучал как удар грома, заставив вздрогнуть даже видавшую виды мадам Лейн. — Не смей лгать! Кто это сделал? Сейчас безопаснее находиться на поле боя, чем в этой школе!       Позади, с выражением глубокой озабоченности, вошёл Армандо Диппет. А за ним, словно два контрастных воплощения власти — Альбус Дамблдор, чьё спокойствие было глубже омута, и Том Реддл, чью привычную ледяную вежливость сейчас пронзала искра неподдельного удивления.       — Никто, — безразлично пожала плечами Радамира, в последний момент сдержав нервный смешок от их ошарашенных лиц. — Ритуал.       — Рада…       — Ритуал «Откровения», — перебила она отца шёпотом, полным такой ледяной убеждённости, что он невольно отшатнулся. Её взгляд скользнул по лицам профессоров. — После смерти Анны и нападения на Наги я больше не верю в случайности. Я покинула замок, чтобы выследить тень, что легла на мою жизнь. Обычная магия здесь бессильна. Только магия Рода может дать ответ.       Борислав замер. Гнев в его глазах сменился чем-то иным — леденящим душу ужасом и горьким пониманием. Он знал. Он знал, что такое ритуалы Рода и какую цену они требуют. И он знал, что она не лжёт. Он и сам не раз закрывал глаза на учеников, уходящих в Запретный лес, прекрасно понимая, чем они там занимаются.       — Безрассудство! — выдохнул Диппет, бледнея. — Самовольная отлучка, запрещённая ритуалистика на территории школы… Мисс Бартенева, вы ставите под удар репутацию Хогвартса!       — Она пыталась выжить, Армандо! — грубо оборвал его Борислав, распрямляясь во весь свой исполинский рост. Его глаза метали молнии. — Пока ваша школа не может обеспечить безопасность моей дочери, она вправе защищать себя сама! Ни о каких наказаниях не может быть и речи!       Профессор Реддл хмыкнул, встречая привычный взгляд, полный презрения к нему, как к должному.       — С огромным уважением к вашим родительским чувствам, директор Бартенев, — начал он, делая лёгкий, почти изящный жест рукой, — но мы не можем игнорировать факт грубейшего нарушения устава. Если мы оставим без последствий подобный поступок чемпиона Турнира, это создаст опасный прецедент. Это станет сигналом для других учеников, что отчаянные и… деструктивные действия являются приемлемым способом решения проблем.       Его тёмно-синие глаза впились в ученицу. Брови Радамиры взлетели вверх, а губы искривились в том же презрении, которым её отец только что одарил Реддла.       Дамблдор, до этого момента наблюдавший молча, тяжело вздохнул. Его проницательный взгляд перешёл с разгневанного лица Борислава на холодную маску Реддла, а затем на измождённое, но по-прежнему непокорное лицо Радамиры.       — Замечания профессора Реддла не лишены оснований, Борислав, — произнёс Дамблдор, и его голос был полон неизбывной грусти. — Намерения мисс Бартеневой, сколь бы отчаянными они ни были, не отменяют самого факта нарушения. Полное отсутствие последствий может быть истолковано превратно.       — Альбус! — взревел Борислав.       — Однако, — Дамблдор мягко, но властно поднял руку, останавливая его, — учитывая исключительные обстоятельства, травмы, полученные мисс Бартеневой, и её статус чемпиона, наказание должно быть не карающим, а… сдерживающим. Оно должно напомнить о правилах, но не сломать её дух.       Реддл слегка склонил голову, принимая этот вердикт, но в его глазах мелькнуло холодное удовлетворение. Принцип был утверждён.       Борислав яростно выдохнул, его кулаки сжались, но он видел железную логику в словах Дамблдора. Это было компромиссное, щадящее решение, но всё же — наказание.       — Хорошо, — проскрежетал он, с ненавистью глядя на Реддла. — Но только после полного выздоровления.       Диппет, видя, что буря миновала, с облегчением кивнул.       — Принято. Так и поступим.       С этими словами Диппет и Борислав, продолжая тихо спорить, вышли из палаты. Дамблдор задержался на мгновение, его взгляд встретился с взглядом Радамиры.       — Сила духа — дар опасный, дитя моё, — тихо сказал он. — Он может стать как щитом, так и самым острым клинком, направленным против вас. Будьте мудры.       Он вышел, и в палате остались только Радамира, мадам Лейн и Том Реддл. Сиделка, с облегчением выдохнув, поспешила к своим обязанностям.       Реддл не двинулся с места. Он смотрел на Радамиру, и в его взгляде не было ни злорадства, ни гнева.       — Месяц отработок, — произнёс он, и его губы тронула едва заметная, безрадостная улыбка. — Невысокая цена за столь ценное… «откровение», не правда ли, Радамира? Надеюсь, приобретённые знания того стоили.       Превозмогая боль, Радамира растянула саднящие губы в ядовитой усмешке.       — О, профессор Реддл, будьте в этом уверены.       Сжав зубы, он слегка кивнул, пряча своё удивление под тяжёлой маской равнодушия. Спектр её эмоций доводил его до предела одним своим существованием. Ему так хотелось влезть в её голову, выпотрошить каждую мысль и только потом добраться до сути проведённого ею ритуала: узнать цель, результат, последствия, цену. Он бы закончил с наслаждением, наблюдая, как её лицо заливают слёзы, а губы, искусанные в кровь, дрожат. О, он бы сполна насладился этим зрелищем. Но он не мог. Клятва работала и против него, заставляя испытывать лишь бессильную злобу от потери контроля, который он впервые в жизни утратил из-за этой своенравной ведьмы.       Том был уверен: не будь клятвы, она была бы уже мертва. Давно. От его рук. Даже не от Василиска, а лично от него. Чтобы последний её взгляд, молящий и обращённый к нему, отразил настоящую боль — разрывающую, искреннюю в своей жестокой ясности, что она сама себя погубила.       Мысли об убийстве никогда прежде не вызывали в нём такой волны возбуждения… как и, пока ещё сдерживаемой, ярости от бессилия перед этой насмешливой, ядовитой улыбкой. Она торжествовала, а кончики его пальцев подрагивали от желания стереть эту улыбку, уничтожить её дыхание, её саму. Какой ритуал она провела? Что узнала? Отчего чувствует себя победительницей?       — Сдаётся мне, сэр, — Рада с напускной печалью взглянула на магические настенные часы, где стрелка медленно поползла к цифре три, — часы приёма окончены. Прошу вас, не нарушайте мой покой. Мне следует быстрее поправиться, чтобы отработать наказание.       Радамира шумно сглотнула, ощутив, как тяжёлый магический импульс придавил её к кровати. Чужая, тёмная энергия окутала её тело, делая воздух в палате густым, с привкусом пепла и гари. Ещё с минуту она чувствовала, как его магия клубится, возвышается над ней и… будто находит отклик в её собственной. Не провоцирует. Давит, да, но не пытается подчинить, а словно наполняет. Почти совершенное сплетение сил вырвало его из кровавых фантазий, где девушка уже давно не дышала, и вернуло в реальность, поглощая невольно выплеснутые волны силы.       — Ваш язык заведёт вас в могилу, Радамира.       Он направился к двери, но, услышав сдавленный смех, остановился, не оборачиваясь.       — Разумеется. Вам ведь больше нравится, когда мой язык оказывается у вас во рту или на вашем теле. Но нельзя принять одну мою сторону, сэр — нежность, любовь и понимание — и отказаться от другой. Возможно… только возможно, моя дорога действительно проходит по лезвию ножа. Однако… я говорила вам ещё на Святочном балу: я не настолько глупа, чтобы ходить без страховки. И её вам не перерезать, при всём вашем влиянии.       Улыбка с её лица тут же исчезла, как только дверь закрылась. Она убрала руку с чёрного узла на запястье, наконец отпуская его. Верила ли она в свои слова? Неважно. Главное, что все в них поверили. Браслеты пригождались.       Между ними было разительное отличие. Её спокойствие, уверенность, смелость — показные, деланные чем-то извне. Тогда как он — образец сдержанности и хладнокровия. Следовало бы поучиться, но Рада испытывала странный азарт, играя на его иссохших чувствах. Бессмысленно заставлять гореть мокрую спичку, но смысл появляется, когда она вдруг, с какого-то перепугу, начинает искрить. Возможно ли разжечь пожар от такой искры? Треснет она или разгорится?       С мутным пониманием Радамира осознавала, что терять ей нечего. Слишком мало времени до третьего испытания, чтобы Белевцов успел её снять. Наверняка одно письмо о наказании уже лежит у него на столе, завтра ляжет второе — об отработках. Если Круг Единства не поднимется, если огонь, в котором она должна погибнуть, не разгорится, — её ничего не ждёт.       Это понимание сместило все принципы, обнажив не первобытное желание выжить, а саму суть прожитой жизни. И прежде чем сгореть самой, ей неистово захотелось предать огню и его. Не в качестве мести, нет. Ей хотелось выжечь шрам на его деревянной душе. Её и вправду удивляло, как легко его можно вывести из себя. Никто этого не проверял, разумеется, а единицы, кто проверял, — мертвы. Но она-то заранее себя защитила. Ей ничего не будет, так отчего же лишать себя такой мудрёной, интересной игры напоследок? Как минимум она удовлетворит свою гордость, как максимум — выжмет все знания о крестражах. Насколько он вообще чувствует? Лишается ли рассудка? Действуют ли на него стимуляторы чувств?       И самая пугающая, ужасающая мысль тонко завывала где-то в дебрях сознания, там, где хранилось неиспользуемое, ненужное, загнанное вглубь: «Я хочу получить информацию не чтобы выжить. Мне не нужны крестражи». Рада кивнула своим мыслям, даже близко не приближаясь к той самой… бездне внутри.

      ***

      Фолиант за фолиантом поглощались ею с поразительной скоростью. Зачарованное перо парило рядом, выписывая чётко сформулированные мысли — своеобразный конспект из запрещённой литературы. То, что она считала важным, то, на чём хотела сконцентрировать внимание.       Глубоко вдохнув затхлый воздух библиотеки, Рада убрала выбившуюся прядь волос за ухо и на несколько секунд подняла голову, беззвучно шевеля губами. Стоило ли радоваться, что за её отработками уже никто не следит? Это было не впервой.       Решение оправдывало себя во всех аспектах. Едва выйдя из больничного крыла, Рада тут же помчалась в библиотеку, видя в этом единственный шанс не только облегчить свою участь, но и вовсе убрать тяготы, обеспечив себе законный пропуск в Запретную секцию.       Библиотекарша, с которой Радамира уже проводила отработки, восприняла её появление без удивления. Первые дни она ещё металась к ней с проверками, а затем стала заходить всё реже, пока вовсе не перестала. Какой смысл контролировать студентку, которая выполняет работу без единой ошибки и всегда идеально укладывается во время?       Чары обнаружения невидимым кольцом опоясывали область в пяти метрах. Ведро с реставрационным маслом и сухой водой стояли рядом с одним из стеллажей, а тряпки сами собой скользили по книгам: сперва вытаскивали их, смазывали маслом, ждали, пока оно высохнет, и наконец голубая ткань стирала остатки с переплёта. И по новой. С каждой книгой.       Кольцо приятно грело палец, не отвлекая от чтения.       Проявление контроля в высшем порядке.       Долгая практика.       И это давало результаты. Сперва тряпки падали от каждого нового абзаца, вёдра переворачивались. На всё нужно было время. Но теперь обретение контроля ощущалось иначе. Впервые за много лет он не был деланным — он стал настоящим. Приобретённым через практику и упорство, дающим уверенность в своих силах. Гармонизируя магию с телом и наконец наполняя разум давно утраченным порядком.       Ощутив лёгкую волну вторжения, Рада не спеша поднялась с места и на лету схватила обе тряпки, другой рукой снимая левитацию с книги. Фолианты, которые она изучала, бесшумно воспарили и встали на свои места. Перо упало в открытую сумку вместе с блокнотом.       — Мисс Бартенева, время вышло, — раздался спокойный, тихий голос библиотекарши. Женщина осмотрела выполненную работу, кивнула, и уголки её губ чуть дрогнули. — Все бы были так добросовестны.       Рада взяла из её рук протянутую палочку, которую каждый вечер без слов и напоминаний клала ей на стол. Убрав палочку в карман юбки, Рада улыбнулась с обезоруживающей вежливостью.       Она вышла из библиотеки, и ночной воздух Хогвартса приятно заполнил лёгкие, освежая мысли.       До гостиной она добралась довольно быстро.       Однако в коридоре женского общежития остановилась.       Лёгкая усмешка тронула её губы. Рада подошла к суетящейся девушке и забрала одну из сумок, помогая ей выровнять равновесие. Годислава замерла на мгновение, но вдруг тоже усмехнулась и кивнула.       Слова были излишни.       Они не имели веса и только мешали бы, пока Годислава втискивалась в дверь со своими вещами, а Ванда помогала ей раскладывать их.       Они переглянулись, и взгляд всех троих против воли упал на пустую, неровно застеленную кровать.       Отсылать вещи было некому. Возле кровати стоял чемодан — наверняка собранный Вандой. Она бы не оставила вещи подруги в Хогвартсе.       Ванда распахнула окно, достала из пачки сигарету и кинула её Годиславе. Та поймала, вытянула одну и передала пачку Радамире, стоящей у стены.       — Может, стоит провести ритуал? — негромко спросила Годислава, опускаясь на свою кровать. — Сейчас было бы неплохо узнать…       — А толку? — перебила её Радамира, обхватив плечи от повеявшей из окна прохлады. Она посмотрела на сигарету в своих пальцах. — Втроём не удержим. Да и что нам дали те ритуалы? Снова и снова… — Рада беспомощно покачала головой, со свистом втянув воздух сквозь зубы, — тот же огонь, те же смерти. Одна уже есть. Что осталось? — она безрадостно хмыкнула, с болью сжав зубы, скользнув взглядом по Ванде и Годи. — Ещё три?       В комнате воцарилась тишина. Табачный дым разнёсся горьким ароматом, и стало слышно лишь тяжёлое дыхание да завывание ветра.       Ванда стряхнула пепел, затем откинулась на спинку стула и закинула ноги на стол, безжизненно уставившись в открытое окно. Годислава смотрела в пол, глубоко затягиваясь. Рада же следила, как клубится дым от сигареты.       Ритуал пророчил Анне смерть в огне — Анна погибла во взрыве. Годислава вспоминала о брате, которого видела в том ритуале, Ванда с содроганием жмурилась — умирать она не хотела, как не хотела видеть смерть отца.       — Надо что-то делать, — едва слышно прошептала Годислава, и этот шёпот заставил девушек вздрогнуть. — Я нашла ритуал, который мы осилим втроём без напряжения и истощения.       — Здесь всё иначе, Годи. Дома стены лечат, здесь — земля чужая. Никакими мольбами ты не поднимешь силу, если не был на ней рождён…       — Без круга, — оборвала её Годислава, резко поднимая голову. — Ритуал не опирается на силу вокруг, только на нашу силу внутри. Его основа — кровь. Чистая кровь.       Ванда фыркнула, не оборачиваясь.       — Никто из нас не чистокровен, — закатила она глаза. — И с каких пор ты веришь в эти глупые бредни про чистоту?       — Я не об этой чистоте! — повысила голос Годи, раздражаясь от непонимания с обеих сторон. — Чистая кровь — невинная, не смешанная с чужой. Понадобится алтарь и…       — Забудь, — махнула рукой Ванда, повернув голову, но не разворачиваясь корпусом. — Я не невинна.       Годислава удивлённо округлила глаза, но через секунду кивнула, не желая разрушать своими упрёками хрупкое перемирие.       — Ничего. Хватит крови двоих. Когда она чиста, она обладает огромной силой и потенциалом. Поэтому наши ритуалы раньше не забирали так много сил… — Годислава видела, как Рада отвернулась, и восприняла это как сомнение. — Всё получится. Ванда будет координирующей, а мы — принимающими. На нас не отразится… конечно, отразилось бы меньше, будь Ванда… — Годи вздохнула, — но это будет не так ощутимо.       Ванда развернулась, видя в этом рациональное зерно.       — Тогда это выход, — уверенно сказала она, испарив окурок магией. — Алтарь купить — не проблема. Да и после отбоя, как мы уже выяснили, можно спокойно пройти в лес…       — Не выход, — выпалила Радамира, кусая нижнюю губу. Следовало сказать сейчас, а не в момент ритуала, когда всё будет готово, или, чего хуже, прервать его, навлекая кучу последствий. — Моя кровь не подойдёт.       Ванда медленно, очень медленно повернулась на стуле. Её голубые глаза, обычно полные насмешки или ярости, сейчас были широко раскрыты от чистого, немого изумления. Она смотрела на Радамиру не как на подругу, а как на незнакомку, внезапно заговорившую на забытом языке.       Годислава же смотрела на неё с совершенно иным выражением. Её лицо исказила гримаса не просто упрёка, а глубокой, личной обиды, граничащей с предательством. В её мире, где семья и род были всем, такие признания звучали как отречение. Словно Рада на её глазах совершила непоправимое и теперь просила помочь скрыть тело.       — О, Сварог…       — Я не хочу об этом говорить. Могу я оставить себе хоть что-то личное? — с раздражением скривила губы Радамира, уже видя в глазах Ванды сотни вопросов.       Короткая, оглушительная пауза. Годислава резко ахнула, прикрыв рот ладонью. Ванда замерла, её мозг явно отказывался воспринимать информацию.       — Ты… ты и профессор Реддл? — прошептала Годислава, и в её голосе не было осуждения, лишь чистейшее, неподдельное изумление. Взгляд метнулся к Ванде, ища подтверждения, что она не ослышалась.       Радамира не подтвердила, но и не стала отрицать. Её молчание, вспыхнувшие щёки и потухший взгляд были красноречивее любых слов. Она стояла, чувствуя себя абсолютно беззащитной, вывернутой наизнанку.       Ванда наконец обрела дар речи. Она медленно покачала головой, и на её лице появилось нечто среднее между шоком и… странным пониманием.       — Как много было лжи за… — она не договорила, но все поняли. Многие странности обрели смысл: эти ночные отлучки, напряжение, витавшее вокруг Радамиры все эти месяцы.       — Но… как? — выдавила Годислава, всё ещё не в силах поверить. — Он же… профессор. Он такой… строгий. Он гораздо старше… И… — она замолкла, понимая, что все её аргументы разбиваются о простой факт, стоящий перед ними.       — Тебе рассказать как? — с холодной яростью процедила Радамира. Эти вопросы раздражали её. — Знаешь, он снял с меня одежду, я расстегнула его ремень. Это было добровольно, если тебя это интересует…       — Было больно? — с неожиданным интересом спросила Ванда, перебивая Радамиру и заставив Годиславу возмущённо прижать ладонь ко рту. Ванда пожала плечами. — Мне было так больно в первый раз. Да и во второй. Не понимаю, что в этом приятного для нас, девушек. Всегда больно.       — Ванда! На такие темы не говорят!       — Почему? — вздёрнула брови Ванда, непонимающе глядя на раскрасневшуюся Годиславу. Её вдруг рассмешила такая реакция. — Почему я не могу поделиться своим опытом, мне же интересно… — задумчиво протянула она, без капли смущения, — вдруг у всех так.       Рада перестала вслушиваться в упрёки и тяжело вздохнула, вспоминая тот вечер. Опаляющее дыхание, глубокие поцелуи и невероятную нежность, смешанную с грубостью на грани. Рада поскребла ногтями по ладони, пытаясь унять тяжесть, разлившуюся по телу. Как бы громки ни были её слова, она тянулась к нему, как утопающие тянутся к мужчинам. Злилась, безмерно хотела поставить его на место, явить наконец своё законное — не у его ног. Каждый отведённый взгляд, каждое невысказанное слово становились маленькой победой. Рада лишь надеялась, что со временем привыкнет игнорировать его существование и это глупое влечение.       — Ничего такого, — помотала головой Радамира.       Годислава продолжала хмуриться, в упор глядя на неё.       — Так вы… вы с профессором… между вами чувства? — запинаясь, спросила она, не зная, как лучше подобрать слова. Всё это было неправильно, по её мнению.       — Нет, — тут же ответила Радамира, потянувшись было к чёрному браслету на руке, но передумала. Последние дни она применяла его слишком часто. Сейчас не хотелось им лгать. — Если ты намекаешь на будущее, то нет. Между нами ничего никогда не будет. Это… просто так…       Солгать всё же пришлось, но Рада не была уверена в своей лжи. Ложь ли это? Не могла же она сказать, что её чувства остаются без ответа по причине его неспособности испытывать то же самое. Непреложный обет не дал бы и помыслить в эту сторону правды. А саму правду Рада вознамерилась вытянуть из него. Без разницы как. Удушение, магию и порку она могла стерпеть. Ей стало даже интересно, есть ли у него шанс их повторить при её железном контроле над магией.       С ритуалом решили повременить, по крайней мере до той поры, пока не найдётся подходящий. Делить на троих ритуал, рассчитанный на четверых, — заведомо провальная затея. С Таисией Рада решилась совместить магию, но удар был слишком силён, как и та нить доверия. С Вандой Рада могла бы повторить, однако магия Годиславы не подходила для разделения. Отодвигать её не хотелось. Ни сейчас, ни в будущем. Ошибки были усвоены долгим и горьким уроком, который она невольно им преподала. Оставлять подругу в одиночестве и испытывать дружбу на прочность больше не следовало.       В комнату Рада вернулась за полночь. Вероника ещё не спала: изучала что-то за столом при тусклом свете факела, отбрасывающем пляшущие тени на стены. Рада не стала ей мешать, тихо проскользнула на кровать и быстро уснула.       Дни странным образом стали походить один на другой. Рада не могла нарадоваться возникшей стабильности перед третьим испытанием и хотела сполна ею насладиться.       Никаких визитов из управления не было. Круг Единства замолчал, но раз Инга, Октябрина и Ростислав до сих пор вели уроки, это затишье не означало их проигрыша. Затишье, не более.       Каждое утро Радамира стала получать письма от Мирослава. Тот делился новостями о работе, ожиданиями и радостью от повышения. Он стал открытым и… щедрым. Раз в три дня Рада находила в конверте немного галлеонов. Он располагал к себе. Рада не помнила, когда в последний раз писала письмо длиннее стандартного пергамента, но это оказалось даже приятно. Делиться, узнавать, находить в этом какой-то отголосок теплоты, которой в школе так не хватало.       Очередной день отработки Рада проводила между стеллажами, пока магия успешно трудилась за неё. Держа в руках книгу, она вчитывалась в текст с ломаным переводом с латыни, который давало кольцо. Неясно. Непонятно. Падежи и склонения перепутаны неточной языковой магией, а осваивать латынь в её случае не было полезным навыком. Выучить — возможно, но, скорее всего, она так же быстро её и забудет за ненадобностью.       — Наказание, подразумевающее ручной труд, теряет свой дисциплинарный смысл, если его исполнение магифицируют, — голос прозвучал ровно, беззвучно рассекая тишину. В нём не было ни гнева, ни удивления. Лишь констатация. — Особенно вопиюще, когда волшебная палочка изъята. Мадам просила передать: отработка на сегодня закончена.       Рада медленно подняла голову от книги. Она всегда чувствовала вторжение библиотекарши, но профессор сумел обойти чары обнаружения. Радамира не удивилась: он профессионально владел этими чарами.       — Правила запрещают использовать палочку, сэр, — её голос прозвучал спокойно, почти отстранённо. Рада снова опустила взгляд на страницы, пока магия делала её работу в метре от профессора. — О кольцах — ни слова. Если бы мадам подразумевала полный отказ от магии, она бы поместила меня в антимагический контур. Она этого не сделала. Следовательно, я не нарушаю устав. Я его… творчески интерпретирую.       Рада устало выдохнула.       — Впрочем, если вы считаете иначе, я не стану спорить. Сообщите директору Диппету. Пусть мои отработки продлят. Мне здесь… вполне комфортно.       Его тёмно-синие глаза сузились на долю секунды. Он видел её наглость, но видел и нечто новое — эту чёртову выдержку, которая не была наигранной. Она не бросалась на него с криками, не пыталась истерично доказать свою правоту. Она безмятежно сидела за столом. Профессор непременно счёл бы такое спокойствие следствием корня валерианы, не удивился бы и сигарете в её руках, но в воздухе пахло лишь маслами, старыми пергаментами и смородиной. И эта смесь ароматов невероятно ей подходила.       — Играете со мной в дерзость? — не разрушая созданную ею атмосферу спокойствия, выгнул бровь Реддл, говоря в той же манере, что и она. — Такое общение вы избрали?       Рада покачала головой, задумчиво отведя взгляд в сторону.       — Знаете, сэр, мне больше нравится, когда ваши губы заняты моими, а не угрозами.       Том замер на мгновение, и в полумраке Запретной секции это движение показалось почти неестественным — хищник, застигнутый врасплох среди прыжка. Но уже в следующую секунду его лицо вновь обрело бесстрастное выражение.       — Дерзость — топорное орудие, мисс Бартенева, — его голос звучал ровно, но в нём проступила новая, вкрадчивая нота. — Им легко размахивать, но трудно попасть в цель. — Он шагнул ближе к стеллажу, теперь его отделяло от неё не больше двух футов. — Вы читаете Брайта. Что ещё, кроме контроля, вы вынесли из его трудов?       Рада настороженно следила за ним, не понимая, куда он клонит. Но вопрос был по существу, и она позволила себе вновь опустить взгляд в книгу, хотя строчки уже начинали расплываться.       — Он пишет, что истинный мастер не подавляет инстинкты, — медленно произнесла она, — а направляет их. Как река: её не остановить, но можно повернуть.       — Именно. — Том провёл пальцем по корешку книги на полке рядом с ней, и этот жест почему-то показался ей опаснее любой угрозы. — Подавление — удел слабых. Сильный берёт энергию инстинкта и использует её. — Его взгляд скользнул по её лицу, задержался на губах. — Ваша дерзость, например… это ведь тоже инстинкт. За ним стоит страх. Или… что-то иное?       Он смотрел на неё в упор, и Рада вдруг поняла, что не может отвести взгляд. Воздух между ними сгустился.       — А вы как думаете, профессор? — её голос прозвучал тише, чем ей хотелось бы.       — Я думаю, — он наклонился чуть ближе, и его шёпот обжёг ей щёку, — что вы проверяете границы. Свои. Мои. И сами не знаете, что надеетесь найти. Его рука легла на спинку её кресла, почти касаясь плеча.       — Так что же вы ищете, Радамира? Ответы в книгах… или подтверждение тому, что уже чувствуете?       Как же ей было тяжело вновь спокойно уставиться в книгу и лишь мельком уловить тот внимательный взгляд, которым он её окинул, явно приглушив удивление. Это была провокация, но провокация, после которой едва ли можно по-настоящему разозлиться. У нормальных людей такое вызвало бы трепет. Тот самый, что ощущала Радамира, едва произнеся это вслух. Но профессор либо гасил на корню эти эмоции, либо и правда ничего подобного не испытывал. Ещё один вопрос, на который у неё не было ответа и который так хотелось проверять ежесекундно.       — Вчера я закончила читать про спирали и нашла для себя ответ, как стала убийцей. Сантименты рискованны в магии разума. Здесь, — она снова постучала по переплёту, устремляя на него взгляд, — он пишет об их полном отсутствии. Но я не нахожу точного подтверждения этой теории.       — Всё так, — без задержки ответил профессор, взяв одну из книг с полки и погружаясь в изучение содержания. — Магия разума требует бездушия и отсутствия личных чувств к объекту…       Рада тут же перебила его, хмыкнув:       — Но ваша магия разума работает на меня без промахов.       Тишина повисла между ними, но на этот раз не напряжённая, а томительная, густая.       Он одарил её пронзительным взглядом, по которому ничего нельзя было прочесть, и спустя долгие секунды опустился в соседнее кресло. Теперь их разделял лишь небольшой столик. Он открыл свою книгу — трактат по древним руническим оберегам.       — Обширный опыт и ежедневная практика способны на многое, — всё же ответил он, а Радамира сдавленно выдохнула — он не стал отрицать её провокацию, подтвердив особое отношение. — Если вы помните, я рассказывал вам про заклятие «Круциатус». Намерение — основа. Вы должны уметь причинять страдания не только врагу, но и матери, отцу, любовнику и брату — кому угодно, кто вам так или иначе причинил боль. Принцип Непростительных заклятий и магии разума един — намерение, Радамира.       Рада закусила губу, кивая, пробегая глазами по строчкам.       — Вы сделали так же? — она подняла голову, не позволив себе стушеваться под его внимательным взглядом. — С Георгием?       Догадалась. Не могла не догадаться. Но раздражения в нём это не вызвало, напротив — ещё сильнее разожгло жар в этой душной, плохо вентилируемой секции.       — Я знал, что закладываю. А вы преисполнились своими чувствами и не смогли чётко обозначить намерения. Впрочем… — он позволил себе усмехнуться, нагло, провокационно, — это частая ваша ошибка.       Рада скрипнула зубами, но злости не испытывала.       — В вашем голосе слышится зависть. Неужели вы никогда, сэр, не поддавались чувствам?       Не глядя на него, она медленно сняла школьный пиджак и отложила его на подлокотник кресла. Движение было плавным, почти небрежным, но в полумраке белая блузка внезапно стала ярким пятном, а шёлк обтянул линию её плеч. Она не смотрела на него, но кожей чувствовала, как его взгляд скользнул по её рукам, по изгибу шеи.       Эти манипуляции были намеренны. Начиная со школы, он, казалось, выработал к ним иммунитет. Провокации, флирт, намеренные ссоры и истерики — женщины бывают изощренны в желании проявить свою уникальность, выделиться из всех остальных.       Мрак Запретной секции подчёркивал её профиль, делал черты лица острее, и Том мог поклясться, что у этой девчонки, безмятежно читающей книгу, нет подобных намерений. Радамира словно была неспособна на это. Слишком чиста, слишком невинна, слишком… Не поднять взгляда при таких фразах, не дрогнуть голосом? Это не была обида с её стороны, но и провокации он не видел. Проверка границ? Возможно. Проверка лично его границ? Вероятнее всего.       Радамире не нужно было знать, как он к ней относится. Том не скрывал этого, однако ему вдруг стало интересно: что ещё она хочет узнать?       Если девчонка решила проверить границы его самоконтроля, он с радостью продемонстрирует, насколько тонки на самом деле её собственные границы, при всём её показном равнодушии.       — Властвуй надо мной лишь чувства, уверяю вас, — паузой он намеренно дал ей время встретиться с ним взглядом, — вы бы уже лежали передо мной на столе с раздвинутыми ногами.       Из-за освещения нельзя было определить степень смущения, как бы пристально он ни вглядывался в её демонстративно спокойный вид. Рада хмыкнула.       — И снова вы говорите о столе, — она неоднозначно склонила голову набок, кривя губы отнюдь не в отвращении. Мысль прельщала, как и… невольно вспыхнувшие в голове картинки, но признаться в этом даже себе Радамира считала тотальным проигрышем. — Брайт возводит контроль над разумом и телом на пьедестал человеческих возможностей. Разум мне ясен, но тело… мы же сами его контролируем, разве это так сложно?       Том провёл двумя пальцами по узлу галстука, чуть ослабив его. Не снимая, просто давая себе чуть больше свободы. Звук шёлка был едва слышен. Он перевёл взгляд на её книгу, потом медленно поднял глаза на её лицо.       — Контроль над телом… — он сделал паузу, и в этой паузе Рада услышала, как за окном шумит ветер. — Это не просто сжатые кулаки и ровное дыхание. Это способность приказывать каждой клетке собственного организма. Заставить сердце биться ровно, когда хочется, чтобы оно выпрыгнуло из груди. Остановить дрожь в пальцах за секунду до того, как она станет заметна. — его голос упал до интимного шёпота. — Заставить мускулы расслабиться, когда каждая жила требует напряжения.       Рада выпрямилась, взгляд стал осознаннее.       — Вы добились этого контроля?       Том медленно отложил книгу. Его пальцы легли на стол ладонями вниз, и она увидела, как напряглись сухожилия на их тыльной стороне.       — Добился, — ответил он, и в этом слове прозвучала ледяная уверенность, от которой по коже побежали мурашки. — Но есть нюанс, мисс Бартенева. Абсолютный контроль требует отказа от всего, что может этот контроль нарушить.       Он поднял взгляд, и его тёмные глаза, казалось, видели не её, а что-то внутри неё.       — Чувства, — продолжил он, и каждый слог был отточен, как лезвие, — это не просто слабость. Это системная ошибка. Они вносят хаос в идеально выстроенную систему. И поэтому…       Он внезапно замолк, его взгляд задержался на её губах, на лёгкой дрожи пальцев, прижимающих книгу. И в его глазах, всего на мгновение, промелькнуло нечто неуловимое — не гнев, не раздражение, а что-то похожее на… понимание.       — …поэтому они так опасны для таких, как я, — закончил он, и его голос потерял часть привычной твёрдости, став тише, почти задумчивым.       Он откинулся в кресле, и скрещённые ноги случайно коснулись её ноги под столом. Никто из них не отдёрнулся. Тепло просочилось сквозь ткань одежды, создавая между ними новую, тревожную связь.       — Вы спрашиваете, сложно ли контролировать тело? — его губы тронула лёгкая, безрадостная усмешка. — Спросите у своего. Прямо сейчас. Может ли оно скрыть то, как учащается пульс, когда наши ноги соприкасаются? Может ли остановить прилив крови к щекам?       Рада почувствовала, как по лицу разливается жар. Она пыталась дышать ровно, но воздух словно густел, наполняясь запахом старого пергамента, его одеколона и чего-то ещё… электрического, опасного.       — Я… — начала она, но голос предательски дрогнул.       — Не отвечайте, — мягко прервал он, и в его глазах вспыхнули знакомые искры — холодные, но живые. — Ваше тело уже ответило за вас. Всегда отвечает. В этом и заключается главная уязвимость контроля. Он бессилен против физиологии.       Он медленно, почти небрежно, убрал ногу, разрывая точку контакта. Разрыв ощущался почти физически, как внезапная пустота.       — Тогда Брайт прав лишь отчасти, — произнесла Радамира, пожимая плечами и незаметно стянув с ноги туфлю. — Контроль — это не пьедестал. Это трон, выстроенный на костях собственных слабостей. И чем выше трон, тем болезненнее падение.       Правая нога в чёрном чулке коснулась его голени. Рада невозмутимо положила книгу перед собой на стол, подпирая руками подбородок, и, вглядываясь в строки, подалась вперёд.       Том замер. Каждый мускул его тела напрягся, но он не отстранился. Шёлк чулка почти физически обжёг его. Он ощущался даже сквозь тонкую ткань брюк. Едва заметное движение — и она провела подъёмом стопы вдоль его икры.       — Хотите проверить, насколько падение болезненно? — его голос прозвучал низко, с новыми, хриплыми нотами. Но он по-прежнему сидел неподвижно, будто высеченный из мрамора.       — Нет, — прошептала она, не отрывая взгляда от книги, хотя буквы уже расплывались перед глазами. — Я изучаю преимущества контроля на вашем примере. Болезненно, — Рада повела бровью, — если цитировать Брайта. Порой то, что нам кажется падением, на деле — взлёт. Я изучаю его труды около недели, и не могу сказать, что приняла его сторону. Анархия — разумеется, распад, но и полный контроль не имеет смысла.       Её пятка мягко упёрлась в его колено, создавая опасное, интимное давление. Она чувствовала, как напряглись его мышцы под тканью брюк.       — Объясните, — прищурился он, сжав подлокотник кресла так, что кожа на костяшках побелела. Однако его действительно интересовало её мнение. Мало кто читал Брайта, и мало кто понимал его труды.       — Брайт говорит о контроле над разумом и телом как о вершине мастерства. Но он упускает главное, — она медленно провела носком чулка выше, к внутренней стороне бедра, и почувствовала, как он непроизвольно вздрогнул. — Что происходит, когда объект контроля… соглашается на него?       Воздух между ними наэлектризовался до предела. Она видела, как учащённо бьётся пульс на его шее, как темнеют зрачки. Его контроль был железным, но тело выдавало его с головой. Его внимание сузилось до неё одной.       Когда её нога достигла его бедра, его рука вдруг опустилась под стол. Пальцы обхватили её лодыжку — не чтобы остановить, а будто изучая.       — Продолжайте, — его голос прозвучал тише, с новыми, хриплыми нотами.       Большим пальцем он начал водить по щиколотке сквозь тонкий шёлк чулка. Движение было медленным, почти гипнотическим. Рада почувствовала, как по всему телу пробежали мурашки.       — Самый прочный контроль… — её голос дрогнул, когда его пальцы начали вырисовывать круги на её коже, — …не тот, что отрицает природу, а тот, что использует её. Как вы используете мою… уязвимость прямо сейчас.       Его пальцы сомкнулись чуть сильнее на её лодыжке. Не больно, но достаточно, чтобы она ощутила их.       — Вы называете это уязвимостью? — его большой палец заскользил выше, к икре, всё ещё сквозь шёлк. — Мне кажется, это взаимный эксперимент.       — Уязвимость предполагает… — его пальцы медленно скользнули ещё выше, к подколенному сгибу, заставляя её вздрогнуть, — что контролирующий готов принять последствия такой… близости.       Его прикосновение было одновременно ледяным и обжигающим. Рада почувствовала, как по всему телу пробежала дрожь.       — А вы… не готовы? — её голос прозвучал хрипло.       Внезапно он резко отодвинулся в кресле, не отпуская её. Рада не успела среагировать — её тело соскользнуло с кресла. Удар поясницей отозвался болью, но едва она сдавленно зашипела, как невидимая сила заставила её подняться и оказаться перед ним на коленях.       — Вы так искренне удивляетесь, когда ваша игра перестаёт следовать вашим правилам, — усмехнулся он, раздвигая ноги, чтобы наклониться к ней. Его рука легла ей на затылок, пальцы запутались в волосах, притягивая ближе. Рада попыталась отстраниться, но магия удерживала её на месте. Гнев вспыхнул в ней. — Возможно, я ошибался в ваших способностях… — задумчиво протянул он, не отрывая от неё глаз, оставаясь в сантиметрах от её ошарашенного лица. — Детям через насилие объясняют границы дозволенного, когда они систематически их нарушают. Даже дети способны понимать последствия и не лезут на рожон после боли, но вы… вы продолжаете это делать, — он отпустил её волосы, так же резко. — Видимо, мне стоит вам напомнить, как долго заживают следы от ремня после порки.       Рада сглотнула, её лицо оказалось в сантиметрах от его паха. Сквозь ткань брюк она видела чёткую, напряжённую выпуклость. Его контроль был безупречен, но идеальных систем не существует — даже его давала трещину. Угрозами он заставлял её остановиться, встать, уйти.       — Боишься, что не сможешь остановиться, если я останусь? — её шёпот прозвучал прямо у его колен.       Том не двигался, застыв в кресле, его пальцы бессильно лежали на подлокотниках.       Рада медленно, не отрывая от него взгляда, поднялась на коленях чуть выше. Она положила локти ему на колени, скрестила запястья и упёрлась подбородком в собственные руки. Её лицо теперь находилось в считанных сантиметрах от его паха. Тёплое дыхание касалось напряжённой ткани брюк. Она слегка повернула голову, чтобы видеть его.       Он резко вдохнул, его бёдра непроизвольно дёрнулись. Из горла вырвался сдавленный, хриплый звук, а пальцы сжали дерево подлокотников так, что послышался треск.       — Рада… — приглушённо, с напряжением прошипел он. Будто предупреждая.       Она чувствовала исходящее от него тепло, видела, как тяжело вздымается его грудь. Её собственная кровь стучала в висках, смешивая стыд с опьяняющим ощущением власти. Ведь сейчас он хотел её, и явно не убить.       — Я не боюсь вас, — прошептала она, её губы почти касались ткани его брюк. — Вы можете снова меня выпороть или попытаться задушить. Если запретить ребёнку есть на ночь конфеты и, поймав его за руку, наказать, — она хмыкнула, внутренне наслаждаясь тем, до какого состояния смогла его довести, — он перестанет их есть несколько дней, но затем станет более искусно пробираться на кухню. И с каждым разом он будет умнее, будет получать боль, но от конфет не откажется, пока… пока не добьётся понимания в своём маленьком, никому не угрожающем желании.       Его рука, дрожа, поднялась, замерла над её головой. В его тёмных глазах бушевала настоящая буря — ярость, желание и животный страх перед потерей контроля. Рада подтянулась ближе, на секунду скользнув подбородком по ширинке.       Не только её действия и слова возымели над ним такой эффект. Проще было бы признать, что девушка под оборотным зельем, однако… это были её слова. Можно было предположить действие любовного эликсира, но… это слишком контрастировало с её словами и действиями. Рада не бросалась на него; в своей манере она осторожно прощупывала почву, действуя куда откровеннее и играя совсем не на тех чувствах, на которые он мог бы предположить.       — Или, — с придыханием продолжала Радамира, ощущая, как всё тело сдавливают тиски опаляющего жара, — пройдёт время, полное непонимания и обид. И наконец, когда ребёнка выпустят в открытый мир, он уже не будет думать о конфетах. За прожитые годы в нём накопится столько обиды и злости, что он погубит себя сам… или родителей. Иронично: при любом раскладе он сделает тем, кто его таким сделал, больнее в сто крат.       Ярость в его глазах угасла, сменившись холодной ясностью.       Он медленно опустил руку, но не для ласки. Его пальцы обхватили её запястье — твёрдо, без жестокости.       — Я не могу дать тебе клятву, — его тон стал твёрже.       Он поднял её руку, прижал её ладонь к своей выпуклости, давая прочувствовать всю силу своего желания. Рада пыталась оставаться спокойной, но рука дрогнула.       — Это знакомо, и это я могу контролировать.       А затем он повёл её руку дальше — к своей груди, где сердце билось в том же бешеном ритме, что и у неё.       — Но это — нечто новое, — его голос был безжалостно честным. — Клятва останется как гарант моей защиты. Я не создам ключ к своему уничтожению, пусть даже этим ключом буду распоряжаться я.       Всё ещё чувствуя под ладонью стук его сердца, Рада ощутила, как пальцы снова надавили на запястье, но на этот раз движение было иным — не удерживающим, а приглашающим. Тянущим вверх.       — Но я могу предложить нечто иное, — его голос стал тише.       Он поднял её с колен — не резко, а плавно, как нечто хрупкое и ценное. И усадил к себе на колени. Движение было естественным, почти неосознанным, будто их тела сами искали эту близость после долгой разлуки. Его руки обхватили её талию, прижимая к себе. Пальцы впились в ткань платья на бёдрах, и она почувствовала, как они дрожат.       — Если буду знать, — прошептал он прямо у её уха, его дыхание горячим ветерком коснулось кожи. — Покажи мне ту правду, что заставляет тебя так откровенно себя вести.       Скрывать то, что она увидела в ритуале, Рада не видела смысла. Да, она хотела оставить это козырем, но, кажется, сама суть игры теряла смысл. Можно было долго держать спокойствие на лице, давно уже напускное, но он был прав. Не только его тело горело от движений и слов, и Рада хотела гореть вместе с ним.       Реддл был на пределе, и она это, очевидно, видела. Но он словно установил некую неозвученную грань между ними. Он касался её, вжимал в себя, но какую-то черту лично для себя не переходил. Черту, после которой разговор мог прерваться. Черту, на которой весь деланный контроль слетал.       — «Клянись не предать моё доверие», — начала Рада, и её голос обрёл ту странную, ясную твёрдость, что пришла к ней в ритуале. Его пальцы медленно скользили по её спине, рисуя невидимые узоры сквозь тонкую ткань платья. Каждое прикосновение было одновременно исследующим и утверждающим, будто он заново открывал для себя контуры её тела. — Для меня — обещание хранить ваши секреты. Для вас… — она почувствовала, как его рука на мгновение замерла на её талии, — …гарантия.       Он не ответил, лишь его пальцы возобновили движение, теперь скользя чуть выше, к лопаткам, с едва ощутимым давлением, заставляя её бессознательно выгибаться ближе.       — Но клятва оказалась глубже, — продолжила она, и её голос дрогнул, когда его большой палец провёл вдоль её позвоночника. — Доверие… ваше доверие… это не вера в мою порядочность. Это допуск. В крепость. В единственное место, где вы… уязвимы.       Его дыхание стало чуть глубже, горячее у её виска. Левая рука опустилась на её колено, ладонь легла на кожу выше чулка и медленно, почти лениво, начала подниматься по бедру. Движение было бесконечно медленным, полным обещания и угрозы. Она чувствовала, как по коже бегут мурашки.       — «Предать»… — она сглотнула, пытаясь сосредоточиться, — …значит не изменить телу. Нет. Это — использовать полученный доступ против вас. Нанести удар… — его пальцы впились в её бедро, заставив вздрогнуть, — …точно в щель, которую вы мне открыли.       Он наклонился ближе, его губы почти коснулись её шеи.       — Продолжай, — его голос был низким, густым от сдерживаемого напряжения. Рука на её бедре не останавливалась, поднимаясь всё выше, к самому чувствительному месту на внутренней стороне бедра. Она чувствовала исходящий от него жар, дрожь в его пальцах и понимала — он не просто слушает. Он впитывает её слова, пропуская их сквозь призму физического ощущения, сквозь эту пытку-ласку, которую он ей устраивает.       — Мне нельзя… — её голос сорвался, когда его пальцы оказались в дюйме от той цели, куда они так медленно двигались, — …использовать ваши слабости против вас. Нельзя манипулировать вашими чувствами. Нельзя обращать оружие, которое вы вручили, против вас самого.       Она замолчала, тяжело дыша. Его рука на её бедре наконец замерла, пальцы впились в кожу, но не двигались дальше. Он выдохнул ей в шею долгий, горячий выдох.       — Вот как, — его голос прозвучал с необычной уступчивостью. Пальцы медленно скользили по её спине, будто ощупывая новое понимание. — Но магия… она буквальна. «Не предай доверие»… Она восприняла это фундаментальнее.       Он отстранился, чтобы посмотреть на неё, и в его глазах читалась не ярость, а глубокая, холодная аналитика.       — Ты не просто хранительница моих секретов. Ты — свидетель. Того, что я… — он замолчал, подбирая слова, — …допускаю существование чего-то, что не могу контролировать полностью. И клятва защищает не секреты. Она защищает само это допущение.       Его рука сжала её бедро, но теперь в этом жесте была не угроза, а необходимость опереться. Клятва защищала не секреты, а ту территорию между ними, где контроль… не абсолютен.       Том наклонился ближе, и его дыхание смешалось с её. Подобный расклад был не хуже предыдущего, а гарант защиты — даже мощнее.       — Верно, — он усмехнулся, — ты знаешь, что в этих границах — ты свободна. Свободна бросать вызов. Свободна испытывать меня. Свободна… быть той, кто ты есть. Даже если это угрожает моему спокойствию. — Его губы тронула холодная улыбка. — Но перейди грань… используй то, что узнала здесь, чтобы нанести удар… и клятва сработает. Не как наказание. Как… закон природы.       Он замолчал, давая ей прочувствовать вес своих слов. Его рука лежала на её бедре, пальцы слегка вдавливались, скользили по коже, выводя круги на обнажённом участке выше чулок.       — При таких условиях, — продолжил он, и его голос стал тише, интимнее, — мне нет нужды давать какую-либо иную клятву. Ни о верности, ни о чём-то подобном. Магия уже всё расставила по местам. Всех всё устраивает?       — Нет, — прошептала она. — Не устраивает.       В её глазах не было прежнего вызова, лишь глубокая, сосредоточенная усталость. Она смотрела на него, и он видел в её взгляде не борьбу, а просьбу. Словно она упиралась в стену, которую не могла обойти.       Для Радамиры не стало меньше узлов на шее от такой интерпретации. Последние годы она проводила в глубокой зависимости — от брата, от зелий. Первое прорицание в стенах этой школы чётко обозначило продолжение зависимостей, но раз ей удалось выстроить отношения с братом, отказаться от зелий… Радамира чувствовала в себе силы сбросить последнюю удавку.       — Я не хочу жить в клетке. Даже если в ней золотые прутья и просторно. — Её голос дрогнул. — Я хочу… чтобы вы доверяли мне, Марволо. Не магии, которая держит меня в узде. А мне. Чтобы, глядя на меня, вы видели не потенциальную угрозу, которую нужно сдерживать, а… — она замолчала, подбирая слова, — …человека. Который выбрал остаться. С вами. Добровольно.       Он наблюдал за ней, его лицо оставалось непроницаемым, но в глубине глаз что-то шевельнулось — холодный интерес.       — Доверие, — произнёс он это слово без эмоций, будто пробуя на вкус незнакомый фрукт. — Абстракция. Ненадёжная. Неосязаемая. В отличие от магии. — Он наклонился ещё ближе, его губы почти касались её уха. — Ты сама потребовала одной клятвы от меня. Той, что не позволяет мне лишить тебя жизни. Разве это не крик твоего недоверия? Разве не страх говорит твоими устами?       Его слова, тихие и точные, впивались в неё больнее любого ножа. Он был прав. Она дрожала от ужаса при одной мысли, что эта защита может исчезнуть.       — Ты хочешь, чтобы я разрушил свою клятву, но цепляешься за свою, — его голос прозвучал насмешливо, но без злобы. Констатация факта. — Так чего же ты хочешь на самом деле, Радамира? Свободы? Или просто иллюзии безопасности? — Он отстранился, чтобы видеть её лицо, и его взгляд был безжалостно ясным. — Давай разрушим обе. Полная свобода. Для нас обоих. Без страха смерти… но и без защиты от неё. Раз уж ты так уверена в силе простого доверия.       Сердце Рады упало и замерло где-то в районе желудка. Ледяная волна страха окатила её с головы до ног. Она почувствовала, как похолодели кончики пальцев, а в горле встал ком. Он предлагал ей именно то, чего она так боялась, — одиночество на краю пропасти с ним, без страховки. Он, для которого смерть другого ничего не стоила. Для которого она могла в один миг превратиться из интересной игрушки в помеху, от которой нужно избавиться.       Она замерла, не в силах вымолвить ни слова. Её разум лихорадочно искал выход, ловушку в его предложении, но находил лишь голую, пугающую правду: он был готов играть по-крупному. А она — нет.       Том видел её замешательство. Видел, как побледнела её кожа, как расширились зрачки, поймавшие отблеск лунного света. Он видел самый настоящий, животный страх, который она не могла скрыть. И в его взгляде, поверх холодного анализа, промелькнуло нечто иное — лёгкое, едва уловимое разочарование. Словно он надеялся на другой ответ.       Молчание затянулось, став густым и тяжёлым, как свинец. Рада чувствовала, как каждый удар её сердца отдаётся в висках, громкий и предательский. Он видел её страх. Видел, как внутренняя дрожь, которую она пыталась подавить, сковывала её изнутри.       Он был прав. Она хотела свободы от его клятвы, но цеплялась за свою, как утопающий за соломинку. И это было унизительно. Это делало все её слова о доверии пустыми и лицемерными.       Она закрыла глаза, пытаясь отгородиться от его пронзительного взгляда, но это не помогало. Перед её внутренним взором вставали образы. Он, отворачивающийся от неё в холодном безразличии. Его рука, поднимающая палочку. И… ничего. Пустота. Конец. Что его сдержит?       Страх был физическим, тёплым и липким, парализующим волю. Но под ним, на самом дне, копошилось что-то ещё — стыд. Стыд за свою трусость. За то, что она требует от него риска, на который сама не готова.       Она медленно открыла глаза. Его лицо было близко, выражение — ожидающее, почти скучающее. Он давил на её слабость, и они оба это знали.       — Это так, — её голос прозвучал хрипло, она прочистила горло. — Я боюсь. Боюсь смерти. И… боюсь тебя.       Она не стала приукрашивать. Признание, вырвавшееся наружу, странным образом ослабило хватку страха. Теперь он был не тайной, с которой она боролась в одиночку, а фактом, лежащим между ними.       — Разрушить твою клятву… да, я этого хочу. Потому что она душит меня. Она напоминает, что я — вещь, которую нужно охранять. Или угроза, которую нужно сдерживать. — Она сделала паузу, собираясь с мыслями. — Но разрушить свою… ту, что защищает мою жизнь…       Она сглотнула, снова чувствуя тот самый ком в горле.       — Это другое. Это не про доверие. Это про… базовое выживание. Ты говоришь о доверии как о чём-то возвышенном. Но как я могу доверять тебе свою жизнь, если знаю, что для тебя она… ничего не стоит? Василиск в Тайной комнате. Порка, насилие, асфиксия. — Она перечисляла это без истерики, с леденящей душу чёткостью. — Ты уже пытался. Не раз. Я выжила не потому, что ты передумал. А потому что оказалась сильнее, чем ты предполагал, или потому что мне повезло. Так почему я должна верить, что в следующий раз, когда я «ошибусь», ты просто… отпустишь? Скажи правду. Будь честен хотя бы сейчас. Если бы не эта клятва, разве я была бы ещё жива?       Она смотрела на него, ища в его глазах хоть что-то — понимание, гнев, раздражение. Но видела лишь всё тот же аналитический интерес.       Он не отводил взгляд. Не пытался отрицать или оправдываться. Его пальцы прочертили дорожку выше, но уже без напора, так непринуждённо, словно он не поднимал её юбку, а пролистывал страницы книги.       — Нет, — произнёс он тихо, и в этом одном слове была страшная, безжалостная честность. — Ты была бы мертва.       Воздух вырвался из её лёгких, словно от удара. Она знала это. Всегда знала. Но услышать это из его уст… было иным. Горьким облегчением. Правда наконец была вытащена на свет, уродливая и неприкрытая.       — После Тайной комнаты, — продолжал он тем же ровным, аналитическим тоном, будто говорил о постороннем, — ты стала угрозой, свидетелем, проблемой. И… твоё неповиновение, твоя воля… они раздражали. Устранить угрозу — логично. — Его губы тронула чуть заметная, безжизненная улыбка. — Ты была интересной, но не незаменимой. До поры.       Он посмотрел на неё, и его взгляд стал тяжелее.       — Ты не представляешь, как часто я представляю твою смерть и по-прежнему считаю её лучшим для тебя исходом. Ты стала переменной, которую я не могу полностью просчитать. И которую… — он сделал едва заметную паузу, — …не хочу терять. Но это не отменяет моей природы. Не отменяет твоей. И не отменяет того, что в критический момент первым импульсом может снова стать устранение угрозы. Клятва… — его пальцы разжались, и он медленно провёл ладонью по её бедру, — …это не цепь. Это предохранитель. Для нас обоих. Он не даёт мне поддаться первому импульсу. И даёт тебе… смелость подходить достаточно близко.       Рада слушала, и её страх, странным образом, начал трансформироваться. Он не исчез. Он стал… острее. Четче. Как холодный металл, приложенный к коже. Это был не панический ужас перед неизвестностью, а ясное, трезвое понимание опасности. Он был хищником. Он никогда не перестанет им быть. И он только что признался ей в этом.       И в этом признании было больше уважения, чем во всех его прошлых манипуляциях и полуправдах.       Она медленно выдохнула, её плечи опустились. Борьба ушла из неё, сменившись тяжёлым, неудобным знанием.       — Значит, это единственный способ? — прошептала она. — Держать друг друга на прицеле, чтобы никто не выстрелил первым?       — Это единственный способ, чтобы мы могли продолжать… это, — его рука скользнула с её бедра на талию, притягивая ближе. Его дыхание снова смешалось с её. В глазах не было нежности, но была та самая, пугающая искренность. — Без клятвы я начну сомневаться в тебе, в твоей верности, и в один момент… Это тупик, — констатировал профессор без эмоций. — Ты требуешь, чтобы я действовал вопреки своей природе, основанной на контроле и силе. А сама не готова действовать вопреки своей — природе смертного существа, цепляющегося за жизнь. — Его губы тронула холодная усмешка. — Мы оба остаёмся при своих интересах. И оба проигрываем.       Он сделал глубокий вдох, наполняя лёгкие её запахом, где чёрная смородина уже переплелась с сандалом.       Может, это и была единственная правда между ними. Эгоизм. Каждый хотел гарантий, но не готов был платить за них одинаковую цену.       Стоило ли цепляться за жизнь, когда она висит на крошечном тонком волоске? Этот эксперимент мог обернуться её смертью до лета. Но как бы искусен ни был Марволо в манипуляции, он рисковал не меньше, чем она. И этот стук, ускоренный, частый, делающий его человеком, — не был ложью. Эту правду она планировала выуживать по слову, аккуратно играя с ним, но он никогда не следовал её планам. Как и она — его. Поэтому прицел был смертоносен с обеих сторон.       — Это не жизнь, это — ожидание смерти. Медленное, изматывающее. — Рада отодвинулась, его рука соскользнула с талии, когда она поднялась с его колен. — Единственное, что нас удерживает, — это взаимная угроза уничтожения. Для меня…       Она проглотила дальнейшие слова, которые едва не сорвались с языка. «Для меня быть рядом с тобой — не просто потребность». Говорить о чувствах с ним было сложно, как и добиваться равноправия. Но Рада не пыталась пробить его броню, ей хватило единого намёка, что за ней скрывается нечто большее.       — Я готова, — уверенно произнесла она, выпрямив спину и обернувшись к нему с твёрдым взглядом, слегка пожав плечами. — Я хочу разбить все клятвы Непреложного обета.       В библиотеке воцарилась абсолютная тишина. Даже его дыхание, казалось, замерло. Он смотрел на неё, и впервые за этот вечер на его лице читалось неподдельное, неотфильтрованное изумление. Он видел не истерику, не браваду, а холодную, взвешенную решимость. И это пугало. Такая самоотдача пугала его.       — Ты… — он начал и замолчал, его мозг, всегда работавший с опережением, на мгновение отказался обрабатывать эту информацию. — Ты понимаешь, что говоришь?       — Понимаю, — её ответ прозвучал без колебаний. — Я понимаю, что, возможно, подписываю себе смертный приговор. Но я также понимаю, что жить в вечном страхе — это уже смерть. Я устала быть заложницей. Своей клятвы. Твоей. Своего страха. — Она посмотрела на него, в ней была не ненависть, а нечто более сложное — принятие и… прощание. — Если то, что между нами, может существовать только под прицелом палочки… тогда оно ничего не стоит.       Рада стояла перед ним, беззащитная и абсолютно уверенная. Она предлагала ему худший кошмар и величайший соблазн одновременно — полную непредсказуемость. Отношения, лишённые последнего механизма контроля.       Том медленно поднялся с кресла. Его движения были плавными, оценивающими. Он подошёл к ней, и лунный свет выхватил из тьмы резкие черты его лица.       Он остановился в шаге от неё, его тёмные глаза впивались в неё, пытаясь найти хоть крупицу сомнения, слабости. Не нашёл.       Уголки его губ дрогнули, приподнявшись в выражении, которое нельзя было назвать улыбкой. Это было нечто более острое, более голодное. В его взгляде вспыхнул тот самый холодный огонь, что горел в нём, когда он сталкивался с чем-то по-настоящему сложным, по-настоящему ценным.       — И что же, по-твоему, между нами? — его голос прозвучал тише, но от этого лишь опаснее, будто лезвие, приставленное к горлу. — Ты устала от страха. Но именно страх — единственный гарант того, что ты останешься жива. Без него ты — всего лишь глупая ведьма, которая решила, что может приручить дракона, сунув голову ему в пасть.       Он сделал резкий шаг вперёд, его тень поглотила её.       — Ты готова разорвать клятву, что не позволяет мне убить тебя. Прекрасно. Представь на мгновение, что этой клятвы больше нет. Что останавливает меня? Твоё обаяние? Твоя преданность? — Его губы искривились в холодной усмешке. — Ничего. Ровным счётом ничего. Ты становишься самым уязвимым существом в этом мире — существом, чья жизнь зависит исключительно от моего сиюминутного настроения. И ты сама, добровольно, хочешь вручить мне этот шанс. Объясни мне эту логику, Радамира. Потому что я вижу в ней лишь самоубийственный порыв.       Рада слушала, и её лицо было бледным, но не от страха, а от странного, почти трансового спокойствия. Он был прав. Абсолютно, безжалостно прав. Она подписывала себе смертный приговор, и они оба это знали.       — Без клятвы… я беззащитна. Ты можешь убить меня за неверный взгляд. За слово, которое тебе не понравится. Просто потому, что тебе станет скучно. Я отдаю тебе свою жизнь на твоё полное усмотрение. Ты ревнив и жаден, — она хмыкнула, — и ты хочешь меня переубедить не потому, что так боишься моей жертвенности, нет, это тебя привлекает, а потому что твои клятвы тоже спадут. Ты можешь убить меня, а я… я могу обмануть тебя, как уже это делала. Сопротивляться, что тоже выходило вполне удачно. Могу предать тебя и доложить все твои планы, рассказать всё тому же профессору Дамблдору. Даже ходить далеко не придётся.       Его глаза сузились, он приблизился вплотную, пальцы впились в её плечи, притягивая и сокращая расстояние до минимума.       — Так учти, — его голос стал тихим и смертельно опасным, — если мы сделаем этот шаг… если мы снимем все защиты… то первое же твоё движение в сторону Дамблдора станет последним. Это не угроза, а факт. Если я даже заподозрю твоё предательство, я не стану дожидаться…       — Понимаю, — её дыхание перехватило, но она не отвела глаз. — Но точно так же… если твоя палочка дрогнет, я не стану ждать повторной попытки. Мы меняем магические оковы на… на взаимное уничтожение. Осознанное.       — В большинстве своём пока это только слова, — Том отпустил её плечи. — Непреложный обет нерушим…       — В большинстве случаев, — перебила Радамира, без опаски глядя на него. — Я видела эти связи воочию, я знаю, в какой области разума сокрыт обет, и могу воспроизвести их снова. Клятву возможно разорвать — ведь все её нити — это чистые намерения. Изменить нити нельзя, не совершив новый обет, но тогда нити наложатся друг на друга и создадут хаос. Наш обет чист, в нём заложен конкретный фундамент, основанный на страхах и опасениях.       Не дрогнув, Радамира извлекла из воздуха заострённый кинжал, отливающий серебром в тусклом свете факела. Лезвие резко прочертило полосу на её ладони, и, не поморщившись, она протянула ему руку. В ней клокотала твёрдая решимость.       Библиотека, очевидно, уже была пуста. Мадам редко досиживала до конца наказания ученицы. А раз она видела профессора, наверняка тут же ушла, перекладывая закрытие Запретной секции на него. Видно, профессор был частым гостем этой секции. Завхоз никогда не входил в Запретную секцию, да и библиотеку проверял лишь в конце своего обхода. Им бы никто не помешал.       Затянувшаяся тишина не заставила Радамиру опустить руку. Нет. Она ждала. И наконец с руки профессора закапала кровь из такой же рассечённой полосы. Он вложил свою ладонь в её и уже хотел провернуть их руки, чтобы его позиция стала лидирующей, но остановился. Раз клятва скреплена её магией, разрывать её другой, по сути, может быть бессмысленно.       — Кровью чёрной, тенью ночи, распечатай рты и очи, — шептала Радамира на русском языке, ощущая, как ладонь пропитывается чужой кровью, густой, давящей. — Кровью чёрной, тьмой глухой, распадись, обет былой. Печатью, снятой с уст и глаз, разрушится ненужная нам связь. Отныне смерть за мной следит, твоя рука её хранит. Мой разум — чаша безо дна, где мысль твоя желанна. Памяти святой оплот, в пламени твоём умрёт. Все условья и щиты, сметены твоей мечты. Да падут оковы в прах, и исчезнет прежний страх. Отныне в вечном единенье найдём мы новое рожденье!       Воздух взорвался беззвучным громом. Тьма сгустилась, поглотив свет, и на мгновение показалось, что сама реальность трещит по швам. В полной тишине, нарушаемой лишь их прерывистым дыханием, что-то изменилось. Радамира почувствовала, как невидимые нити, натянутые между их душами, лопнули одна за другой. Это было похоже на то, как будто с её горла сняли удавку, которую она носила так долго, что забыла о её существовании. Свобода обожгла, как морозный ветер.       Том сделал резкий выдох. Он ощутил, как последние магические преграды, сдерживавшие его, рассыпались в прах. Больше не было клятвы, не было обета. Была лишь оголённая реальность, в которой он мог всё. Абсолютно всё.       Он щёлкнул пальцами, и в его руке вспыхнул холодный, синеватый огонёк, отбрасывающий пляшущие тени на стены библиотеки. Пламя выхватило из мрака её лицо — бледное, с широко раскрытыми глазами, в которых плескался самый настоящий, животный страх. Тот самый страх, что она так храбро пыталась подавить. Он отпустил её руку.       Рада резко отшатнулась, спина ударилась о резной стеллаж. Она видела его взгляд — твёрдый, решительный, с непривычным, диким огнём глубоко в зрачках. Она видела, как он распалён, почти опьянён этой новой, тотальной свободой. И её первая мысль, примитивная и неоспоримая, была: «Сейчас он убьёт меня». Она приняла это решение, зная о риске, но теория и практика разошлись. Теперь между ней и смертью не было никакой магии. Только его воля.       Он шагнул вперёд, сокращая расстояние. Его тень поглотила её.       Она отступила ещё дальше, наткнувшись на полку, но отходить было некуда. Он был уже в сантиметре. Она видела каждую чёрточку его лица, каждую искру в его глазах, и её сердце колотилось так, будто хотело вырваться из груди. Она зажмурилась, ожидая удара, боли, конца.       Тишина длилась вечность.       — Открой глаза, — приказал он.       Голос был тихим, почти ласковым, но от этого ласкового тона по спине пробежал такой холод, какого не вызвала бы никакая угроза. Она повиновалась.       Он стоял так близко, что его дыхание касалось её губ. В его глазах не было ярости. Там было что-то другое — голодное, торжествующее и бесконечно опасное. Он смотрел на неё так, будто видел впервые. Будто она была добычей, которая только что сама прыгнула в его логово.       — Ты даже не представляешь, что только что сделала, — прошептал он, и в этом шёпоте не было сомнений — только холодная, абсолютная уверенность.              А затем его губы грубо, жадно прижались к её.       Его язык без спроса, без прелюдий ворвался в её рот, сталкиваясь с её собственным. И это было иначе. Совершенно иначе. Без клятвы, без магического барьера, её магия встретилась с его — не в борьбе, не в отторжении, а в первозданном, диком сплетении. Она ощутила его силу — холодную, бездонную, сродни океану, что плескался в его глазах в минуты спокойствия. А он почувствовал её — яркую, острую, сопротивляющуюся и в то же время тянущуюся к нему. Её магия, больше не скованная запретами, окутала его не как защита, а как приглашение, как добровольное подчинение, которое было страшнее и слаще любого принуждения.       На секунду она застыла, парализованная шоком и этим оглушительным ощущением. А потом что-то в ней сорвалось с цепи. Всё её напряжение, все страхи, вся ярость и тоска последних недель вырвались наружу. Она впилась пальцами в лацканы его пиджака, не отталкивая, а с неистовой силой притягивая его ближе. Её ответный поцелуй был не просто согласием. Он был вызовом. Он был вопиющим, отчаянным желанием, которое смело его грубость, превратив её в нечто большее — в яростное, взаимное уничтожение.       Между ними оставалась лишь бесконечная свобода и её бесконечная цена.