8.6. Игры высшего света

      Воздух в бальном зале поместья Сейнт-Клэр был густым, как старое вино, и столь же опьяняющим для тех, кто способен оценить подлинную меру власти и богатства, витавшую в нём. Не кричащего, не выставляемого напоказ, а старого, глубокого, вросшего в самые камни фундамента. Хрустальные люстры, чьи подвески были выточены из магических кристаллов, лили мягкий золотистый свет на море шёлка, бархата и безупречно выглаженных мантий.       Радамира Бартенева чувствовала себя в этом море неловким, угловатым судёнышком, занесённым в чужие воды. Платье, сшитое по меркам в последнюю минуту (и, без сомнения, оплаченное кошельком Сейнт-Клэров, как ей с горькой иронией напомнил Раймонд), было простого тёмно-серого, почти стального оттенка. Оно висело на ней чуть мешковато, подчёркивая худобу и резкие линии плеч. Она стояла рядом с Флоренсом, слушая его тихие комментарии о гостях, но её взгляд то и дело обшаривал пространство в поисках чего-то… или кого-то.       — Вон там, с седой бородой, — Флоренс слегка склонился к ней, — маг Халед эль-Хаким из Каира. Говорят, он может парировать три заклинания одновременно, используя только магию песков. А дама рядом с ним — донья Изабелла из Севильи. Её стиль — это танец со смертью. Позже я представлю вас.       Рада кивнула, сжимая в ладони прохладный хрустальный бокал с вином. Её пальцы нервно постукивали по стеклу. Она чувствовала себя обнажённой без привычного веса кольца на правой руке, но правила этикета были неумолимы: перчатки. Кольцо теперь покоилось в маленьком бархатном мешочке, пристёгнутом к поясу под складками платья. Ощутимый вес у бедра был единственным напоминанием о её подлинном «я» в этом театре условностей.       — А там, у большого камина, — голос Флоренса стал чуть тише, — мистер Реддл. Ваш профессор. Не ожидал, что отец пригласит и его. Хотя… — Флоренс задумался. — Его звезда на небосклоне Хогвартса восходит стремительно. Диппет им явно благоволит. Отец, должно быть, видит в нём перспективу.       Сердце Радамиры на мгновение замерло, а затем забилось с бешеной силой, отдаваясь глухим стуком в висках. Она медленно, будто против воли, повернула голову.       Том Реддл стоял у камина. Он был безупречен. Тёмный, безукоризненно сидящий костюм вместо мантии, подчёркивающий его стать, делал его одновременно своим и чужим в этой толпе. В его левой руке — бокал. Справа от него, чуть вполоборота, держалась изящная блондинка в платье цвета перванш, смотревшая на него с таким обожанием, что Раде стало почти физически неловко.       Их взгляды встретились через зал. Не случайно. Не мимолётно. Он, казалось, ждал этого. Его тёмные глаза, обычно скрывавшие все мысли за маской профессорской учтивости, теперь были открыты. В них не было ни удивления, ни приветствия. Был холодный, оценивающий интерес, словно он изучал редкий, неожиданно появившийся в его лаборатории экспонат. Он слегка, почти неощутимо приподнял бокал в её направлении. Не как тост. Как признание факта её присутствия.       Радамира почувствовала, как по спине пробежали ледяные мурашки. Она не ответила на жест. Только замерла, впитывая эту информацию. Реддл. Здесь. В сердце мира Сейнт-Клэров. С девушкой. Зачем? Что он здесь ищет?       — Вы часто бываете на его лекциях? — Флоренс, уловив её напряжение, посмотрел с любопытством.       — Разумеется, он же мой профессор, — сухо ответила Рада, отводя взгляд, но чувствуя, что тёмные глаза всё ещё жгут ей спину. — Его уроки не редки.       — А, да, конечно, — Флоренс кивнул, не придав значения глубине её тона. — Кажется, его сопровождает Алисия Роули. Семья… испытывает некоторые трудности. Разумный выбор с её стороны. Реддл — восходящая звезда.       Рада едва слышала его. Её внимание привлекло движение. К ним направлялся сам Лайонел Сейнт-Клэр. Его появление, как и у сына, не требовало суеты. Просто пространство вокруг него уплотнялось, наполняясь значимостью.       — Флоренс, — его низкий, властный голос не гремел, но перекрывал фоновый гул бесед. — Представь мне свою спутницу.       — Отец, это Радамира Бартенева, чемпионка Турнира от Колдовстворца, — Флоренс сказал с лёгкой, но заметной гордостью.       Лайонел Сейнт-Клэр обмерил Раду взглядом. Его глаза, цвета старого льда, были лишены притворной теплоты, но в них читался живой, практичный интерес.       — Мисс Бартенева. Мой сын много о вас рассказывал. Ваша победа над Нунду была… впечатляюще эффективной. Без излишнего пафоса.       Это была не похвала, а констатация. Рада почувствовала, что такой тон ей ближе, чем слащавые комплименты. Да и радовало отсутствие жалости по второму испытанию.       — Спасибо, мистер Сейнт-Клэр. Я лишь использовала предоставленные возможности.       — Использовала возможности, — повторил он за ней, и в уголках его строгих губ дрогнуло подобие улыбки. — Скромно. И разумно. Флоренс, покажи мисс Бартеневой павильон до того, как я начну свою скучную речь. Думаю, ей будет интереснее дуэльная геометрия, чем мои благотворительные призывы.       Он кивнул им обоим и двинулся дальше, к группе пожилых магов, чьи лица напоминали высеченные из гранита фамильные гербы на стенах.       Флоренс, слегка воодушевлённый одобрением отца, предложил Раде руку.       — Пройдём? Восточный павильон — это нечто. Там акустика позволяет слышать малейший шёпот заклинания на другом конце. Идеально для тренировок.       Они уже сделали несколько шагов, когда путь им преградила Женевьева. Она была воплощением изящества в платье цвета слоновой кости, и её улыбка была куда теплее, чем у многих в зале.       — Дорогая, рада вас видеть, — почти пропела Женевьева, слегка склоняя голову и взяв девушку за руки в знак близкой дружбы.       Радамира ответила ей тем же, слегка сжав её ладони, прежде чем отпустить.       — Флоренс, отец просит тебя на минуту. Кажется, ему нужна помощь. — Затем она обратилась к Раде, и её взгляд стал участливым, почти материнским. — Радамира, не возражаете, если я на несколько минут займу Флоренса? — дождавшись кивка, Женевьева улыбнулась ещё раз, и, прежде чем уйти вслед за Флоренсом, склонилась к Радамире, коротко шепнув ей на ухо: — Тебя ждут на балконе.       Рада сдержалась от вопроса, провожая их удаляющиеся спины, и оглянулась на закрытый балкон. Подозрения о том, кто мог её ждать, только усилились, когда у камина она обнаружила девушку, но уже не в компании профессора Реддла, а в обществе немолодой пары волшебников.       Оставив бокал на столике, Рада непринуждённо проследовала на балкон. Высокие двери обрамляла свисающая с потолка плотная ткань голубого цвета, создавая небольшую арку.       Приятный вечерний воздух ударил в лицо.       Радамира без удивления рассмотрела в полумраке профиль профессора, освещаемый магическими светильниками из сада, под которым находился балкон. Рада подошла ближе к балюстраде, понимая, откуда такой приятный запах. Сад имел многообразие цветов, можно было разглядеть распустившиеся розы, явно не без помощи магии, и множество кустов с красивыми соцветиями.       — Вы забыли сказать мне про приглашение, — без упрёка констатировал профессор, делая небольшой глоток из своего бокала.       Он опирался одной рукой на балюстраду, а его взгляд неотрывно изучал линию горизонта, скрытую высокими деревьями.       — Извините, — сухо пожала плечами Радамира, ничуть не раскаявшись. — Вчера вы сами предпочли занимать мой рот собой, а не разговорами после снятия клятвы.       Уголки его губ дрогнули. Профессор медленно повернул к ней голову, и в его взгляде Рада действительно не разглядела ни упрёка, ни злости.       — Верно, — согласился он. — Я бы предпочёл и сейчас заниматься этим, а не слушать бредни Алисии по поводу последней магической конфедерации. Увы, желания редко совпадают с реальностью. — Насмешки в его голосе не проскользнуло, а тон вдруг стал серьёзнее, заставив её поднять на него взгляд. — У нас не так много времени. Этот вечер — не просто очередная демонстрация роскоши. Вас не должно здесь быть, однако… — он сделал паузу, вдоволь давая девушке напрячься, — я пришёл к выводу, что вы можете оказаться полезны. Нечто очень скоро произойдёт, и я не допущу, чтобы вы пострадали. Вы справитесь самостоятельно?       — С чем?       — Скоро придут гости, — спокойно разъяснил профессор, словно ожидал этого вопроса. — А пока можете вспомнить все наши дуэльные тренировки. Ваше общение с Флоренсом может помочь после. Пока что ведите себя, как привыкли. У вас нет проблем ни с ложью, ни с самоконтролем, когда вы этого действительно хотите. — Он повернулся к ней всем корпусом, чем сократил всё приличное расстояние между ними. — Я должен был предупредить вас. — Реддл коротко провёл пальцами по её щеке, затем наклонился, оставляя сухой, мимолётный поцелуй в области виска. — Будьте осторожны. Моё внимание в этот раз будет приковано не к вам.       Рада сглотнула, чувствуя сухость в горле. Она без лишней формальности взяла из его руки бокал, делая небольшой глоток, не сводя глаз с мужчины. Озвучивая предупреждения, он оставался спокойным и даже сдержанным не только в словах, но и в поведении. И он ей верил. Действительно доверял. Рада кивнула, отдавая ему бокал, чтобы не вызвать лишних подозрений у тех, кто мог невольно следить за балконом.       — Я узнаю больше после вечера? — не удержалась она от вопроса. Информации было крайне мало, а любопытство заткнуть сложнее, чем не спросить.       — Если захотите. Как и вы, я вернусь в Хогвартс, а путь до башни преподавателей для вас не тайна.       Рада повторно кивнула, заставив себя отвести взгляд от его губ. Эта сдержанность и полный контроль над ситуацией были его стихией, он в ней смотрелся на своём месте. Казался недосягаемым для всех, и Рада видела в этом свою исключительность. Следовало осторожничать, и всё же она могла позволить себе быть рядом с ним: он сам позволял спрашивать и не ставил её в осознанное неведение. Это льстило. Несмотря на все её провокации, вызовы и постоянное утверждение и просьбы о равенстве, даже этот его шаг принёс ей невероятное удовольствие. И значимость. В чём Рада никогда бы не призналась ему, уверенно делая вид, что всё так и должно быть.       — Прекрасно, как раз, может, вы сможете помочь мне написать эссе по зельеварению. Признаться, я не успела его закончить.       Усмешка украсила его губы, на секунду сбивая весь его лоск холодной выдержки.       — Я помогу вам, если вы сможете не получить ранение в течение последующих двух часов.       Пришлось приложить усилия, чтобы выдавить улыбку, которая всё равно оказалась несколько растерянной.       Балкон она покинула первой, встав у того же стола, где они стояли с Флоренсом. Через несколько минут с балкона вышел и профессор Реддл, сразу направившись к своей спутнице. Пока не было Флоренса, Радамира могла позволить себе подумать. Очевидно, будет что-то незапланированное для всех, но запланированное Марволо. Палочка была спрятана в незаметном кармане в складках дорогой ткани. Надеть кольцо сейчас? Нет. Лучше не вызывать подозрений даже таким невинным, казалось бы, жестом.       Через несколько минут вернулся Флоренс, оживлённый и довольный.       — Разговоры со спонсорами затягивают. В следующий раз пойдём вместе, будет повод не затягивать до неприличия благодарности. — Он снова предложил руку Раде. — Простите за задержку. Идём?       Они вышли в длинную галерею, ведущую к восточному павильону. Воздух здесь был прохладнее, пахло старым деревом и воском. Стены украшали портреты предков, которые смотрели на них с холодным любопытством.       — Знаете, — сказал Флоренс, понизив голос, — я рад, что вы согласились приехать. После всего, что было… в Хогвартсе. Вам нужна была перемена. И возможность увидеть, что мир магии не ограничивается стенами школы или… интригами.       Рада посмотрела на него. Он был искренен. В своём мире, со своими правилами, но искренен. И в этом была его слабость, которой она почти что позавидовала.       — Спасибо, Флоренс. За приглашение. За… всё.       Он улыбнулся, и в его улыбке не было ничего от расчётливого наследника. Была простая радость.       — Павильон вон там. Думаю, вам понравится…       Он не успел договорить. Из главного зала донёсся голос Лайонела Сейнт-Клэра, усиленный заклинанием «Сонарус». Он был спокоен, величав и говорил о благотворительности, традициях и силе, рождённой из единства.       — Речь отца, — вздохнул Флоренс. — Придётся отложить. Но потом, обещаю.       Они вернулись в зал, встав на краю толпы. Рада искала глазами Реддла. Он стоял теперь ближе к центру, рядом со своей спутницей, его профиль был обращён к Лайонелу. Он казался полностью погружённым в речь, но Рада поймала момент, когда его взгляд, холодный и ясный, скользнул по залу, будто сверяя невидимые часы. Он на мгновение задержался на одном из слуг, стоявшем у большого, пустующего сейчас камина. Тот слуга стоял слишком прямо, его лицо было странно отрешённым.       Одновременно с громким звуком, доносящимся откуда-то извне, их взгляды снова встретились. На этот раз в его глазах не было ни оценки, ни интереса. Была лишь ледяная, безжалостная уверенность. Радамира никогда не участвовала в настоящих дуэлях, все её навыки ограничивались помостом дуэльного класса, но в эту долю секунды она, не имея никакого обострённого чутья жертвы и воина, поняла. Поняла, что что-то идёт не так. Что этот вечер, эта пышность, эти речи — всего лишь декорация. И занавес вот-вот упадёт.       Её рука инстинктивно потянулась к бархатному мешочку у бедра, где лежало кольцо.       Грохот был физическим ударом. Он вдавил воздух в лёгкие, оглушил, превратил упорядоченный мир в кашу из криков, звона разбитого хрусталя и запаха озона. Речь Лайонела Сейнт-Клэра оборвалась на полуслове, его фигура исчезла за волной опрокидывающейся мебели и взметнувшейся пыли.       Инстинкт, отточенный сотнями часов на тренировочном помосте, сработал быстрее мысли. Рада не закричала. Она пригнулась, увлекая за собой Флоренса, который замер в ошеломлении. Осколок хрусталя, сверкнув, как бритва, просвистел в сантиметре над ней и вонзился в портрет над их головами. Старый маг на картине вскрикнул и исчез за пределами полотна.       — Вниз! — её голос, резкий и не терпящий возражений, вырвал Флоренса из ступора. Он рухнул рядом с ней за массивный дубовый постамент с вазой.       Её пальцы лихорадочно рвали бархатный мешочек у бедра. Шёлк поддался с сухим треском. Холодное, шершавое кольцо соскользнуло на средний палец правой руки, мгновенно став продолжением её существа.       Первый луч, кроваво-красный, прошёл над их укрытием, оставив на стене чёрную, дымящуюся полосу. Второй, зеленоватый и шипящий, ударил в вазу. Фарфор не разбился — он просто испарился, превратившись в облачко едкой пыли.       «Вспоминай все наши дуэльные тренировки».       Слова Реддла прозвучали в голове чётко, как команда. Это не был турнир. Не было правил, судей, аплодисментов. Была только одна цель: выжить. И, как он намекнул, — быть полезной.       Она выглянула из-за укрытия. Хаос имел свою структуру. Несколько фигур в пепельном, методично, как жнецы, продвигались к центру зала, где Лайонел Сейнт-Клэр, отброшенный взрывом, пытался подняться, отбиваясь простейшими «Протего». Другие нападавшие рассеивались по залу, сея панику, отрезая пути к отступлению. Один из них, коренастый, с короткой палочкой, уже повернул в их сторону. Его взгляд скользнул по Флоренсу, и в нём вспыхнуло узнавание. Цель.       — Останься здесь, — бросила она Флоренсу, не оглядываясь. Её голос был спокоен, и эта неестественная в данной ситуации рассудительность, казалось, на секунду его парализовала.       Рада выпрямилась во весь рост. Платье мешало, путалось вокруг ног. Проклятье. Она рванула подол, услышав звук рвущегося шёлка, и шагнула навстречу надвигающемуся магу.       Он не ожидал этого. Ожидал паники, бегства, беззащитной цели. Не ожидал, что хрупкая девушка в порванном бальном платье встанет ему наперерез, сжав пустую правую руку в кулак. На его лице, скрытом маской, мелькнуло недоумение, сменившееся презрением. Его палочка описала дугу, готовя заклятье.       Рада не стала ждать. Она двинулась. Не изящно, не по канонам дуэльного фехтования. Резко, по-уличному, как научил её один из бойцов на задворках Колдовстворца, когда она искала любые способы стать сильнее. Её кольцо вспыхнуло тусклым, багровым светом — неярким, но плотным, как запёкшаяся кровь.       Она не посылала луч. Она вытолкнула из себя сгусток чистой силы коротким, хлёстким движением кулака, словно нанося удар. Воздух между ними с гулким хлопком схлопнулся.       Нападавший не был отброшен. Он был сбит с ног. Словно невидимая гигантская лапа шлёпнула его об паркет. Маска треснула. Он закашлялся, захрипел, пытаясь подняться.       Это была не дуэль. Это было избиение. Примитивное, сырое, лишённое всякого изящества. И от этого оно было в тысячу раз страшнее. Рада сама ощущала холодную дрожь в пальцах. Она никогда не применяла эту силу по-настоящему, только на манекенах, только в контролируемой обстановке. Теперь она чувствовала, как магия, грубая и необузданная, рвётся из неё наружу, отвечая на животный страх и ярость.       Сбоку метнулся ещё один. Его заклинание пронеслось мимо, ослепив её на мгновение. В глазах заплясали чёрные пятна. Она отпрыгнула назад, споткнулась о край разбитого стола, едва удержав равновесие. Адреналин ударил в голову, заставив сердце бешено колотиться. Это было не похоже на тренировки. Здесь пахло страхом, болью и реальной смертью.       «Будьте осторожны, моё внимание в этот раз будет приковано не к вам».       Где он? Её взгляд, затуманенный вспышкой, метнулся по залу. И она увидела его.       Том Реддл стоял, казалось, в самом центре бури и был олицетворением спокойствия. Мощный, почти непроницаемый щит «Протего Максима» куполом защищал его и приникшую к нему Алисию. Но он не отсиживался. Его палочка двигалась с хирургической точностью. Короткие, экономные взмахи. Никакой бравады. Никакой демонстрации силы. Просто результат.       Один из нападавших, пробивавшийся к Лайонелу, вдруг замер, как марионетка с оборванными нитями, и рухнул лицом вниз, не издав ни звука. Второй, обернувшийся на странный шорох падающего тела, получил беззвучный зеленоватый луч прямо в грудь. Он отлетел, ударился о стену и затих.       Реддл делал свою работу. Хладнокровно, эффективно, как обещал. Он обеспечивал безопасность Сейнт-Клэра, вгоняя крюк долга и благодарности ещё глубже. И он наблюдал. Рада почувствовала его взгляд на себе, тяжёлый и оценивающий, даже сквозь дым и хаос. Он смотрел, как его ученица применяет уроки на практике. Как она справляется с его «подарком» — предупреждением и доверием.       Её собственный противник пришёл в себя. С рычанием сорвал с лица треснувшую маску, обнажив искажённое злобой лицо. Его палочка взметнулась, нацеливаясь ей в лицо.       Рада не стала парировать или уворачиваться от следующего заклятья. Вместо этого она отпрыгнула назад, к укрытию, за которым прятался Флоренс, желая обеспечить ему защиту. Но не учла туфель, которые скользнули по разлитому вину и заставили её упасть.       — Радамира! — Флоренс, забыв о собственной безопасности, рванулся вперёд, заслоняя её своим телом. Его собственная палочка наконец появилась в руке. «Протего!» — его щит, дрожащий, но мощный, встал между ними и нападавшим, приняв на себя очередной удар.       Из-за его спины Рада видела, как лицо мага исказилось ещё больше. Он понял, что цель теперь под двойной защитой. И в этот момент с другого конца зала прилетело точное, безжалостное заклинание — не от Реддла, а от кого-то из гостей или охраны. Оно сбило нападавшего с ног.       Флоренс, тяжело дыша, обернулся к ней, его лицо было белым от ужаса и ярости.       — Вы ранены? Ваша нога…       — Нет, — отдышалась Рада, по-настоящему чувствуя слабость в коленях. Она сжала кулак с кольцом, пряча его в складках платья. Роль жертвы, спасённой благородным рыцарем, её вполне устраивала.       Но настоящая опасность пришла не от отдельного мага. Она пришла сверху.       Самый опытный из нападавших, тот, кто, казалось, руководил атакой, увидел, как Реддл методично выкашивает его людей, защищая Лайонела. Его месть была безличной и тотальной. Он не стал целиться в человека. Он развернулся и послал сокрушительное «Редукто!» в основание одной из массивных каменных колонн, поддерживавших хоры.       Раздался чудовищный треск, заглушивший на мгновение все остальные звуки. Каменная громада, украшенная резными грифонами, накренилась, заскрипела и, срывая куски штукатурки и лепнины, пошла вниз. Не одним блоком, а разваливаясь на несколько смертоносных глыб. И траектория падения была такой, что под удар попадали и Лайонел со своими защитниками, и они с Флоренсом.       Время замедлилось. Рада увидела, как Реддл, не теряя ни секунды, схватил Лайонела за плечо и рванул его в сторону, под прикрытие уцелевшей арки; его щит растянулся, пытаясь прикрыть больше пространства. Он делал выбор. Стратегический. Правильный.       А на них, на неё и Флоренса, надвигалась тень.       Флоренс замер, глядя на падающую гибель, его палочка беспомощно опустилась.       Инстинкт самосохранения взревел в Раде громче всяких приказов и ролей. Она вскочила, оттолкнув Флоренса что было сил в противоположную сторону, в проход между колоннами.       Сама она рванула в другую сторону, туда, где виделся просвет. Её нога, в тонкой бальной туфельке, подвернулась. Каблук окончательно слетел с подошвы. Она поскользнулась, грузно упав на колено, и взгляд отчаянно метнулся к неумолимо падающей каменной громаде. Не успеет. Физически не успеет откатиться.       Воздух между ней и падающей колонной загустел. Он не просто дрогнул — он кристаллизовался, зазвучав низким, вибрирующим гудением, как гигантская струна. Падающие обломки, каждый размером с тело человека, врезались в эту невидимую, упругую преграду. Они застыли, зависнув в сантиметрах от её лица, от прижавшегося к стене Флоренса, от разбросанных тел. Пыль и мелкие осколки продолжали сыпаться вниз, но главная масса камня была остановлена чьей-то непостижимой силой.       — Негодуй на свою судьбу позже, дитя. Сейчас — двигайся! — Голос прозвучал справа, сухой, спокойный и не допускающий неповиновения.       Рядом с ней, непостижимым образом избежав хаотичного движения толпы, стоял тот самый седовласый маг из Каира, Халед эль-Хаким. Его длинные, узкие пальцы были вытянуты перед собой, не сжимая палочки, а лишь описывая в воздухе сложные, геометрически точные фигуры. Казалось, он не удерживал тонны камня силой, а аргументировал с ними, убеждая подчиниться законам иной, более высокой физики. В его карих глазах не было ни напряжения, ни гнева — лишь глубокая, почти отстранённая концентрация.       Рада, оглушённая, но не потерявшая острый край инстинкта, не стала спрашивать или благодарить. Она вскочила, отбросив сломанный каблук, и рванулась в сторону от зоны падения. Флоренс последовал за ней, его лицо было бледным от осознания только что миновавшей смерти.       — Слева! — крикнул маг, не меняя позы, не отрывая взгляда от висящей в воздухе каменной глыбы.       Рада повернулась. Из-за дымящихся обломков стола вынырнули двое в пепельных мантиях. Их внимание теперь было приковано к магу, чья мощь была очевидной угрозой их планам. Их палочки взметнулись, нацеливаясь в его незащищённый бок.       У Рады не было времени на раздумья. Не было времени на страх. Была только ярость — холодная, очищающая ярость от собственной беспомощности и эта внезапная, немыслимая поддержка. Её кольцо вспыхнуло не багровым, а ослепительно-белым, почти серебряным светом. Она не думала о заклинаниях. Думала о преграде. О стене. О щите.       Её рука описала перед собой резкую дугу, и пространство между магами-нападавшими и эль-Хакимом заискрилось. Воздух сгустился в матовую, дрожащую плоскость, похожую на нагретый асфальт в знойный день.       Лучи заклятий — один алый, другой грязно-зелёный — ударили в эту импровизированную защиту. Они растворились в ней, как капли воды в раскалённом масле, с коротким шипением и клубком чёрного дыма. Защита дрогнула, но выдержала.       — Интересно, — проговорил маг из Каира с неподдельным научным любопытством. — Очень… непосредственная сила. Держи их. Мне нужны секунды.       Он сделал едва заметное движение пальцами. Висящая в воздухе каменная колонна, вернее, то, что от неё осталось, дрогнула. Затем, с тихим скрежетом, она начала не падать, а разбираться. Огромные глыбы, словно подхваченные невидимыми руками каменотёсов, плавно поплыли в сторону, аккуратно складываясь у стены, освобождая проход и не причиняя больше никому вреда. Это была не магия грубой силы. Это была магия ювелирной точности.       Как только последний крупный обломок лёг на место, Халед эль-Хаким развернулся. Его движение было плавным, как поворот песчаной дюны под ветром. Теперь он смотрел на двух нападавших, которых сдерживала дрожащая защита Рады.       — Неучтиво, — произнёс он тихо, и в его голосе впервые прозвучала сталь. — Нападать на гостей. Прерывать беседу.       Халед эль-Хаким даже не взглянул в их сторону. Он лишь повел пальцами, будто стряхивая пыль. Полированный мрамор под ногами нападавших всколыхнулся, превратившись в зыбучий песок. Прежде чем они успели вскрикнуть, песок взметнулся вверх стремительными волнами, за считанные секунды заключив их в гладкие каменные саркофаги по самую грудь. Из ловушки торчали лишь головы, искаженные ужасом, и руки с бесполезно сжатыми палочками. Магия пустыни сделала своё дело — быстро, чисто и без единого лишнего звука.       Тишина, воцарившаяся на их маленьком островке порядка посреди хаоса, была оглушительной. Рада, тяжело дыша, опустила руку. Её импровизированный щит растворился с тихим шелестом. Она чувствовала, как дрожь пробегает по всему телу — не от страха, а от чудовищной затраты сил и от осознания того, что только что произошло.       Халед эль-Хаким повернулся к ней. Его взгляд, внимательный и всё оценивающий, скользнул по её лицу, по окровавленной руке, по кольцу на пальце.       — Достойная работа, — констатировал он. — Сырая. Неотшлифованная. Но с прекрасным импульсом. Вы удержали их. Благодарю.       Это «благодарю» прозвучало как высшая похвала от мастера к подающему надежды ученику. В нём не было снисхождения. Было признание.       Флоренс, оправившись, шагнул вперёд, его голос дрожал от смеси адреналина и благодарности.       — Маг эль-Хаким… Мы… мы в неоплатном…       — Позже, юный Сейнт-Клэр, — маг мягко, но твёрдо прервал его. — Битва не окончена. Ваш отец?       Они обернулись. Ситуация в зале изменилась. Натиск нападавших был сломлен. Видно было, как группа гостей во главе с доньей Изабеллой, чьи движения и впрямь напоминали смертоносный танец, оттесняла последних напавших к стене. И в центре всего этого, рядом с Лайонелом, стоял Том Реддл.       Он не участвовал больше в стычках. Он обеспечивал периметр, отдавая короткие распоряжения слугам и помогающим гостям, его палочка была опущена, но готовность в его позе читалась ясно. И его взгляд был теперь прикован к их группе — к Раде, к Флоренсу и к могущественному магу из Каира. В его тёмных глазах, когда они встретились со взглядом Рады, не было ни ярости, ни разочарования. Была холодная, почти математическая переоценка. Его план сработал: он герой, спаситель Лайонела. Но на его шахматной доске появилась новая, непредвиденная и очень могущественная фигура, вступившая в игру. И эта фигура только что встала на одну клетку с Радамирой.       Халед эль-Хаким проследил за его взглядом, затем медленно, значимо перевёл свой на Тома. Между двумя магами — молодым, холодным восходящим хищником и старым, мудрым властителем древних сил — на мгновение пробежала незримая молния понимания и взаимной оценки. Мир волшебства был тесен, а истинная сила всегда узнавала себе подобных.       Затем маг из Каира слегка кивнул, будто ставя в своём уме какую-то галочку, и обернулся к Раде.       — Вам требуется целитель, дитя. И, полагаю, разговор. Когда этот беспорядок будет улажен. — Он сделал паузу и добавил, уже для Флоренса, но глядя на неё: — Ваш друг обладает… уникальным даром. Было бы преступлением дать ему заржаветь.       С этими словами, словно его миссия здесь была завершена, Халед эль-Хаким плавно развернулся и направился к группе, где находился Лайонел Сейнт-Клэр, оставив Раду и Флоренса наедине с грохотом затихающего боя и гулким эхом только что свершившегося чуда.       Тишина после бури была звенящей и хрупкой, как тончайшее стекло. Её наполняли не крики, а сдавленные стоны, шёпот заклинаний, скрежет перемещаемых обломков и тот самый навязчивый звук — капающая вода. Пыль, взметнувшаяся к расписным потолкам, теперь медленно оседала, покрывая разрушенную роскошь саваном из пепла и скорби.       Радамира, всё ещё ощущая в пальцах правой руки жгучий холод кольца и дрожь в коленях, позволила Флоренсу осторожно подвести её к центру зала, туда, где образовался импровизированный штаб. Флоренс не отпускал её локоть, его пальцы впивались с силой, выдавшей его собственное потрясение, но в глазах горела неотложная потребность — увидеть отца, убедиться.       Лайонел Сейнт-Клэр сидел на принесённом кресле, откинувшись на спинку, как на трон посреди руин собственного царства. Его лицо было бледным от ярости, а не от страха. Рука, сжимавшая набалдашник трости (кто-то из слуг успел подать), была белой от напряжения. Но в его позе не было и тени сломленности. Была концентрация вулкана перед извержением.       Рядом с ним, чуть в стороне, стоял Халед эль-Хаким. Маг из Каира выглядел так, будто только что вышел из библиотеки, а не остановил тонны падающего камня. Его длинные пальцы были спокойно сложены перед собой, а взгляд, мудрый и пронзительный, с холодным интересом изучал Тома Реддла, который находился чуть ближе к Лайонелу, в позиции почтительного, но не подобострастного советника.       — Отец! — голос Флоренса сорвался, выдавая всю накопленную тревогу. Он отпустил Раду и шагнул вперёд. — Вы целы? Ваша рука…       Лайонел поднял на него взгляд, и лёд в его глазах на мгновение растаял, сменившись чем-то вроде суровой нежности.       — Цел, сын. Благодаря бдительности и решительности присутствующих джентльменов. — Его взгляд скользнул с Флоренса на Радамиру, и в нём вспыхнула искра живого, практического интереса. — И, как мне доложили, твоей собственной отваге и отваге твоей спутницы.       Том Реддл, следуя за взглядом Лайонела, едва заметно кивнул Раде, его лицо оставалось бесстрастной маской. Но в этом кивке была завершённость.       — Мы лишь… реагировали на ситуацию, сэр, — тихо сказала Рада, чувствуя, как под взглядами этих могущественных мужчин её собственная роль — хрупкой ученицы — трещит по швам.       — «Реагировали», — повторил Лайонел, и в уголке его рта дрогнуло. — Скромность — добродетель, мисс Бартенева. Но я видел конец этой истории. Маг эль-Хаким поведал мне о вашем… импровизированном щите. Держать фокус под таким давлением, когда тонны камня висят над головой… это не просто реакция. Это сила воли. И моему дому за это — долг благодарности. Вы защищали моего сына.       Он произнёс это не как эмоциональный порыв, а как сухую, неоспоримую констатацию факта, вносящую её имя в некий внутренний реестр обязательств. Рада почувствовала, как по спине пробегают мурашки. Это признание было опаснее любой похвалы.       Затем Лайонел повернулся к Тому. И его выражение изменилось. Ярость никуда не делась, но теперь она была направлена в конкретное русло, а в глазах загорелся огонь безоговорочного признания.       — А вы, Реддл… — он покачал головой, в его голосе прозвучало что-то вроде ледяного восторга. — Вы были… безупречны. Хладнокровие. Сокрушительная сила. Вы не просто защитили меня. Вы взяли контроль над сектором и ликвидировали угрозу быстрее, чем моя собственная охрана сообразила, где находятся их палочки. Кто были эти ублюдки?       Том слегка склонил голову, принимая вопрос и превращая его в доклад.       — Судя по остаткам магических следов и грубой силе атаки, это наёмники. Вероятно, нанятые кем-то, кто хотел не просто убийства, но публичного уничтожения и дискредитации вашего дома. — Он намеренно опустил «сэр», и Лайонел не поправил его. Напротив, он кивнул, поощряя продолжать. — Взрыв через сеть Флу — грубо, но эффективно для паники. Их тактика была нацелена на создание максимального хаоса и точечное устранение ключевых фигур. Вас. И, возможно, — его взгляд скользнул к Флоренсу, — вашего наследника.       Лайонел сжал трость так, что костяшки пальцев побелели.       — Блэкстоун, — выдохнул он имя, словно плюнув ядом. — Это его почерк. Грубый, топорный, наглый. Он теряет позиции на континенте, и его ответ — напасть на благотворительный вечер. Идиот. Он подписал смертный приговор не только себе, но и всему своему дому.       — Это наиболее логичная версия, — согласился Том, его голос был ровным, без эмоций, лишь констатируя факты, которые он сам же и подбросил в виде слухов и слабого Империуса на одного из лейтенантов Блэкстоуна. — Его амбиции всегда опережали его разум. А страх потерять последнее… делает людей безрассудными.       — Безрассудными и мёртвыми, — холодно парировал Лайонел. Он посмотрел на Тома, и там уже не было простой благодарности. Было нечто большее — признание стратегического ума, родственного его собственному. — Вы не просто воин, Реддл. Вы мыслите. Вы увидели картину целиком. В сегодняшнем беспорядке такие качества… бесценны.       Халед эль-Хаким, до сих пор хранивший молчание, мягко вступил в разговор. Его голос, сухой и мелодичный, звучал как голос самой истории.       — Тактика мистера Реддла была образцовой. Минималистичная. Эффективная. Ни одного лишнего движения. Он не сражался с бурей — он управлял её отдельными потоками, перенаправляя их против неё же. — Он посмотрел прямо на Тома, и в его карих глазах читалось не просто одобрение, а глубокое профессиональное любопытство учёного, наткнувшегося на интересный феномен. — Для такого молодого мага… это необычайно.       Том принял и эту похвалу с той же немой, скромной уверенностью.       — Теория без практики мертва, маг эль-Хаким. А практика… сегодня предоставила исчерпывающий материал.       Лайонел фыркнул, коротко, без юмора.       — Практика, от которой у меня голова болит, а дом наполовину разрушен. — Он выдохнул, и напряжение в его плечах немного спало, сменившись усталой решимостью. Он снова посмотрел на Тома. — Я сказал это и повторю: я в неоплатном долгу. Сейнт-Клэры своих долгов не забывают. И не прячутся за формальностями. Вы доказали, что вы не просто гость или… преподаватель. Вы — союзник. Называйте меня Лайонел.       Это был не просто жест. Это был ключ. Ключ от самой сокровенной двери в британском магическом обществе. Том Реддл, родившийся в приюте, без имени и состояния, только что получил право обращаться по имени к одному из его столпов. Он слегка, почти незаметно склонил голову, и в его тёмных глазах на миг вспыхнул отблеск того самого триумфа, который он так тщательно скрывал.       — Честь для меня… Лайонел.       Затем Лайонел повернулся к Раде и Флоренсу. Его взгляд смягчился, но оставался практичным.       — Вам обоим нужен отдых и лечение. У нас есть всё необходимое. Оставайтесь, пока не оправитесь.       Флоренс выпрямился, его лицо всё ещё было бледным, но в нём появилась твердость взрослого человека, осознающего свою роль.       Но Рада сделала шаг вперёд, опережая Флоренса. Её голос, хоть и тихий, прозвучал чётко в наступившей тишине их круга.       — Благодарю вас, мистер Сейнт-Клэр. Но… с вашего позволения, я предпочту вернуться в Хогвартс. В лазарете замка мне окажут помощь, и… мне нужно быть там к утру. — Она не стала говорить о том, что оставаться здесь, в эпицентре игры, которую она лишь смутно начала осознавать, было невыносимо. Ей нужны были стены, тишина и иллюзия нормальности.       Лайонел оценивающе посмотрел на неё, затем на своего сына. Флоренс открыл было рот, чтобы возразить или предложить сопроводить её, но Лайонел его опередил.       — Разумное решение, мисс Бартенева. Диппет, конечно, должен быть в курсе. И лечение в лазарете… действительно, предпочтительнее для ученицы. — Он кивнул, принимая её волю, и в этом был новый оттенок уважения: она не цеплялась за их гостеприимство, а сама определяла свой путь. Затем его взгляд перешёл на Тома. — Том, вы, как её профессор, несомненно, должны вернуться в школу. Ваше присутствие придаст возвращению должный вес и развеет любые ненужные вопросы. Вы проследите, чтобы с мисс Бартеневой всё было в порядке?       Это было не просто предложение. Это было поручение, скрепляющее их новый, неформальный союз. Марволо слегка склонил голову.       — Безусловно, Лайонел. Я прослежу, чтобы всё было в порядке, и проинформирую директора. — Его тон был безупречно профессиональным, но в глубине глаз читалась та самая холодная удовлетворённость: он не просто уходил победителем, а уходил, выполняя поручение хозяина дома.       — И относительно… прочего, — Лайонел понизил голос, сделав шаг ближе к Тому, так, что их беседу не могли слышать даже стоящие рядом Флоренс и Рада. — Нам нужно обсудить детали. Блэкстоун не должен ощутить ни одного спокойного дня после этого. Я пришлю сову завтра с предложением о встрече. В более приватной обстановке.       — Я буду ждать, — так же тихо ответил Том. Их взгляды встретились в молчаливом соглашении двух стратегов, уже строящих планы мести и укрепления власти. Обмен письмами был лишь формальностью; реальный союз был скреплён сегодня кровью и общим врагом.       Флоренс, видя, что решение принято, подошёл к Раде. Его лицо выражало смесь тревоги и досады.       — Радамира, я… я должен остаться с отцом. Здесь будут авроры, расследование… — Он умолк, понимая, что оправдания звучат слабо. Он был наследником, и его место сейчас было здесь, в центре политического шторма, а не в роли рыцаря, провожающего даму. — Вы уверены? Я могу…       — Я уверена, Флоренс, — мягко прервала она его. — Ваше место здесь. Со своей семьёй. Со своим домом. Со мной всё будет в порядке. Профессор Реддл проследит.       Она произнесла это, глядя прямо на Тома. Он ответил ей едва заметным, почти неуловимым кивком. Договорённость была достигнута.       — Маг эль-Хаким, — обратился Лайонел к гостю из Каира, — ещё раз благодарю вас за вмешательство. Надеюсь, эти варварские обстоятельства не испортят ваше впечатление о нашем доме.       Халед эль-Хаким, чьё молчаливое присутствие было подобно глубоководному течению, ответил лёгким наклоном головы.       — Напротив, Лайонел. Это было… весьма показательно. — Его взгляд скользнул по Раде, затем по Тому, и в его глазах читалась та же холодная оценка, что и у хозяина дома. Он видел не хаос, а расстановку сил. — Я задержусь в Британии ещё на некоторое время. Думаю, у нас будет возможность обсудить… многое. Геометрию силы, в частности. — Эти последние слова он адресовал скорее пространству между Радой и Томом, оставляя их висеть в воздухе многозначительным обещанием.       Прощание было быстрым и деловым. Лайонел крепко, по-мужски, сжал руку Тома, ещё раз кивнув. Флоренс помог Раде надеть на плечи накидку, которую принёс слуга, его прикосновение было осторожным, почти робким. «Напишите, как доберётесь», — прошептал он. Она кивнула, не давая обещаний.       Затем она пошла к выходу, опираясь уже не на Флоренса, а на собственную волю, чувствуя, как каждый шаг отдаётся болью в боку и дрожью в ногах. Стражники у дверей почтительно расступились.       Холодный ночной воздух парка ударил в лицо, очищая лёгкие от запаха дыма и крови. Перед ними, в свете магических фонарей, ждала не роскошная семейная карета, а тёмный, строгий запряжённый экипаж. Он был меньше, быстрее и куда менее заметен — идеальный для быстрого и незаметного возвращения. Видимо, Лайонел уже отдал все необходимые распоряжения.       Кучер в тёмном плаще молча открыл дверцу. Рада, собрав последние силы, поднялась по ступенькам и погрузилась в мягкие, прохладные глубины салона. Через мгновение с другой стороны сел Том. Дверца захлопнулась с тихим, но окончательным щелчком. Через окно она видела, как Флоренс стоит на освещённом пороге, одинокий силуэт на фоне яркого света из дома, и медленно машет рукой. Она не стала махать в ответ.       Кучер щёлкнул вожжами, и карета взлетела почти бесшумно, быстро набирая скорость, уводящей от поместья в темноту ночи и в сторону Хогвартса. Портал бы бы проще, но экипаж лишний раз намекал на роскошь и значимость.       Тишина внутри была густой, почти осязаемой. Её нарушал лишь равномерный стук копыт и лёгкий скрип рессор. Рада откинулась на спинку, закрыла глаза, чувствуя, как волна истощения наконец накрывает её с головой. Боль, страх, ярость, чужая похвала — всё это смешалось в тяжёлый, тёмный ком в груди.       Тьма кареты сгущалась вокруг, но Рада почти не замечала этого. Тело наконец-то позволило себе признать то, что произошло. Тупая, ноющая боль в боку, куда пришелся удар осколком, пульсировала в такт стуку копыт. Порез на руке, который она даже не почувствовала в горячке боя, теперь горел огнем под бинтами, пропитанными заживляющей мазью из лазарета Сейнт-Клэров. Лайонел настоял на первичной обработке, и целитель, суетливый седой волшебник, влил в нее зелье Восстанавливающего сна. Оно уже начинало действовать, наливая веки свинцом и смягчая острые края боли до смутного фона. Она не была здорова, но хотя бы перестала быть раной на ногах.       Она не слышала посторонних движений, но почувствовала, как пространство рядом с ней изменилось. Открыла глаза.       Профессор Реддл сидел напротив, но уже не с прямой, официальной осанкой. Он откинулся в угол, его лицо было частично скрыто тенью, и только острый профиль выхватывался проблесками света от редких фонарей за окном. Он смотрел на неё. Не как профессор на ученицу. Не как стратег на пешку. Смотрел так, как смотрел на балконе — с тем же холодным, безжалостным интересом, но теперь приправленным свежими, только что полученными данными.       Он не говорил ни слова. Он давал тишине сделать свою работу — дать всему улечься, обрести форму.       И в этой темноте, под его тяжёлым, изучающим взглядом, Радамира поняла одну простую и ужасную вещь. Сегодняшняя ночь не закончилась. Она лишь перешла в новую фазу. Фазу последствий. И ей предстояло теперь жить не только с памятью о бое и спасении, но и с вниманием двух самых опасных людей, которых она когда-либо встречала. Одного — видевшего в ней инструмент и загадку. Другого — увидевшего в ней, возможно, нечто большее.       А карета всё несла их вперёд, в сторону замка, в сторону утра, где её ждал лазарет, объяснения с Диппетом и призрачная надежда на несколько часов забытья. Но даже закрыв глаза, она чувствовала на себе его взгляд. Всевидящий. Всезнающий. И безраздельно удовлетворённый тем, как идеально сработал его план.

***

      Порыв сквозняка от на секунду раскрытой двери не стал неожиданностью. Реддл не шевельнулся, продолжая проверять тесты пятого курса.       Радамира проскользнула в комнату, снимая дезиллюминационные чары. Она опустила на кресло свою сумку, устало проводя рукой по лицу.       — Ещё секунда — и я бы снова стояла под розгами, — выдохнула она, разминая шею одной рукой. — Пришлось прятаться за статуей, а он будто специально выхаживал на этаже ещё сорок минут. И как не устаёт? Сам же едва ходит.       Профессор усмехнулся, наконец оборачиваясь и замечая, что девушка успела переодеться в обычную школьную форму, а рука её была перевязана бинтом с заживляющей мазью. Лишь когда Радамира выпрямилась, достав из сумки несколько пергаментов, он слегка склонил голову, не в силах убрать с лица лёгкую улыбку.       — Я не шутила, — взмахнув пергаментами, выдохнула Рада. — Мне правда нужна помощь с зельеварением. Ранение не было серьёзным, и мне показалось, я сделала даже больше, чем вы от меня ожидали.       Она произнесла это с такой беззастенчивой прямотой, что его улыбка стала чуть шире, хотя и не менее загадочной. Он отложил перо, откинулся в кресле, обводя её долгим, изучающим взглядом — от забинтованной руки до уверенного, но усталого лица.       — Условие, помнится, было об обратном, — мягко напомнил он. — Но ваша логика, как всегда, своеобразна и… не лишена оснований. Покажите, что у вас есть.       Она не стала присаживаться рядом, куда он указывал. Вместо этого, с естественностью, которая заставила его внутренне затаить дыхание, она прошла мимо дивана прямо к его кровати, стоявшей в алькове. Скинула туфли, устроилась, облокотившись на гору подушек, и разложила пергаменты перед собой. Его постель была идеально заправлена, но теперь на тёмном шёлковом покрывале лежали её ноги в серых гольфах и рассыпались листы с её почерком.       — Я на втором пункте застряла, — заявила она, не глядя на него, водя пером по строчкам. — «Влияние фазы луны на экстракцию корня мандрагоры в противосудорожных зельях». Если полнолуние усиливает крик, логично, что и свойства корня ярче, но в «Трактате Прекрасной Дамы» сказано, что в это время экстракт становится слишком летучим. Где золотая середина?       Он наблюдал за ней несколько мгновений, лицо его было нечитаемо. Затем встал, подошёл к небольшой полке с фолиантами, достал один, не глядя, точно зная, где что лежит.       — «Трактат» устарел на три столетия, — сказал он, подходя к кровати. — Прекрасная Дама не учитывала стабилизирующего эффекта порошка лунного камня, который стали применять позже. Середина — не в фазе луны, а в компенсирующем ингредиенте.       Он протянул ей открытую книгу, указывая пальцем на абзац. Она взяла её, их пальцы едва коснулись.       — Спасибо, — пробормотала Рада, углубляясь в чтение. Потом, не отрываясь от текста, спросила: — А почему Блэкстоун? Почему именно его вы выбрали?       Вопрос повис в воздухе. Он не ответил сразу. Вернулся к столу, взял палочку и продолжил проверять тесты. Тишину нарушал лишь скрип её пера и едва слышный шелест переворачиваемых им страниц.       — Потому что он был идеален, — наконец сказал Том, его голос был ровный, без единой ноты сожаления. — Груб, жаден, достаточно влиятелен, чтобы быть угрозой в глазах Лайонела, и достаточно глуп, чтобы пойти на открытый выпад. Он был… готовым решением. Мне нужен был враг, которого Сейнт-Клэр мог бы ненавидеть и бояться без сомнений. Блэкстоун подходил по всем параметрам.       — И слуга? Тот, у камина?       — Империус. Слабая, изящная нить. Достаточная, чтобы подтолкнуть, но не оставить следов. Он уже ничего не помнит.       Рада записала что-то на пергаменте, кивнула, будто обсуждала не манипуляцию с человеческой волей, а всё тот же рецепт зелья.       — А если бы колонна упала не так? Если бы маг из Каира не вмешался?       — Я рассчитал траекторию, — ответил он так же просто. — И я видел, как эль-Хаким следил за вами с самого начала. Он бы вмешался. Вы привлекли его внимание ещё до начала бала. Это тоже было частью… непредвиденных, но полезных переменных.       Он закончил с последним тестом, аккуратно сложил стопку и поднялся. Погасил основные свечи, оставив только лампу на прикроватном столике и свечу у её ног. Комната погрузилась в мягкий полумрак.       — А я? — наконец она оторвалась от пергамента, глядя на него сквозь тень ресниц. — Я была переменной или частью плана?       Том подошёл к кровати. Он смотрел на неё сверху вниз, его лицо в контрасте света и тени казалось высеченным из мрамора. Но в глазах, чёрных и бездонных, плавало что-то живое, сложное.       — Вы, — произнёс он тихо, — были самой большой неопределённостью.       Он не сел рядом. Он лёг. Просто лёг на спину рядом с ней, на своё же покрывало, уставившись в балдахин над кроватью. Его плечо почти касалось её бедра. Рада замерла, перо застыло в воздухе.       — Двадцать второй пункт, — сказал он, глядя вверх. — Про взаимодействие соков шпорника и пламени драконьего перца. Ты пишешь, что они антагонисты. Это поверхностно. В концентрации ниже семи процентов шпорник не гасит пламя, а стабилизирует его, делая горение контролируемым. Это ключ к «Огненному эликсиру стойкости», а не к противоядию, как у тебя.       Она медленно перевела дыхание. Затем опустила взгляд на пергамент, нашла пункт и стала зачёркивать целый абзац. Движения были уверенными. В комнате снова воцарилась тишина, но теперь она была другой — густой, тёплой, наполненной их общим дыханием и шелестом пергамента.       — Ты не боялся, что я подведу? — спросила она, уже не глядя на него, снова уткнувшись в работу.       — Нет, — ответил он без раздумий. — Я изучал тебя. Я видел твою волю. Ты не умеешь подводить. Ты умеешь выживать. И сегодня ты доказала, что умеешь больше.       Он повернул голову, смотря на её профиль, освещённый мягким светом. Видел сосредоточенную складку между бровями, лёгкое движение губ, когда она про себя повторяла ингредиенты.       — А зачем тебе всё это? — её вопрос прозвучал уже тише. — Расположение Сейнт-Клэра. Эта… игра.       Теперь он помолчал дольше. Потом поднял руку и провёл кончиками пальцев по её забинтованной руке, чуть выше запястья. Касание было лёгким, как дуновение.       — Мир, Радамира, — сказал он с непривычной, почти обнажённой прямотой, — устроен на власти. На страхе, долгах и союзах. Я родился ни с чем. У меня не было имени, которое что-то значит. Но у меня есть это. — Он слегка коснулся её руки, а затем указал на свой собственный лоб. — И я построю то, что должно принадлежать мне по праву. А для этого нужны рычаги. Лайонел Сейнт-Клэр — очень большой рычаг.       — А я?       Он снова посмотрел на неё. И в этот раз в его взгляде не было ни расчёта, ни холодной оценки. Была странная, неприкрытая интенсивность.       — Ты, — прошептал он, — не рычаг. Ты… отклонение от траектории. Самый интересный и непредсказуемый эксперимент.       Она не ответила. Просто опустила перо и наклонилась к нему, опершись локтем о подушку рядом с его головой. Их лица оказались в сантиметрах друг от друга. Он не отстранился.       — Тридцать первый пункт, — прошептала она, глядя ему прямо в глаза. — «Побочные эффекты зелья забытья при длительном применении». Я ничего не нашла.       Профессор улыбнулся — настоящей, не скрытой улыбкой, которая на миг сделала его лицо почти человечным.       — Потому что их не документируют, — так же тихо ответил он. — Те, кто пьёт его достаточно долго, забывают не только то, что хотели забыть. Они забывают, как думать. Как хотеть. Становятся пустыми сосудами. Это не побочный эффект, Радамира. Это и есть конечная цель такого зелья.       Радамира медленно кивнула, понимая больше, чем прочла бы сама. Потом опустила голову и легла, прижавшись лбом к его плечу, оставив пергамент между ними. Его рука после мгновения нерешительности поднялась и легла ей на волосы, пальцы медленно вплетались в белые пряди.       — Доделайте доклад, — сказал он, снова глядя в балдахин, и формальное вы в этой интимной обстановке прозвучало как самая откровенная ласка. — А потом спите. Вам нужно восстановиться.       Рада сделала вид, что снова берётся за перо, но лишь провела несколько бесполезных линий на полях. Тишина была густой и тёплой.       — Вы не ответили до конца, — тихо сказала она в ткань его рубашки. — Вопрос не в принадлежности, в другом. Что это для вас значит сейчас? Не как для стратега. Как для… вас.       Его пальцы на секунду замерли в её волосах. Он не ожидал такой прямоты, такого вызова, брошенного из самого сердца их близости.       — Это значит, — прозвучал его голос прямо над её головой, низкий и задумчивый, — что я позволил слабости. Самой опасной из всех. Я позволил чему-то… важному выйти из-под абсолютного контроля. И теперь вместо того, чтобы ликвидировать этот сбой, я изучаю его. Лелею. И это противоречит всему, что я о себе знал.       Она подняла голову, чтобы видеть его лицо. В полумраке его черты были сглажены, но глаза горели тёмным, сосредоточенным пламенем.       — Я не сбой, — прошептала она.       — Нет, — он согласился, и его взгляд стал пристальным, изучающим каждый микрон её кожи, каждую тень под глазами. — Вы стали чем-то большим.       Он сказал это с такой окончательной, безраздельной уверенностью, что у неё перехватило дыхание. Не как о вещи. Как о факте мироздания, столь же неоспоримом, как закон тяготения. И в этот миг он медленно, давая ей время отстраниться, наклонился и прикоснулся к её губам.       Это не был порыв страсти. Это было исследование. Глубокое, медленное, дотошное. Он изучал вкус, её реакцию, сам факт этого соединения, как учёный изучает редчайший реактив. Но в этой холодной методологии была такая сосредоточенность, такая абсолютная поглощённость моментом, что это было страшнее и интенсивнее любой страсти. Рада ответила ему, её рука поднялась и коснулась его щеки, пальцы впились в тёмные волосы у виска. Она любила его. Это была простая, необоримая правда, которую она носила в себе, как кольцо на пальце. И в этом поцелуе она отдавала эту правду, не произнося слов.       Когда они наконец разъединились, дыхание её было неровным, а его глаза казались ещё чернее. Но в них не было смятения. Было осознание. Принятие. Как будто он только что поставил на себе опаснейший эксперимент и получил предварительные, ошеломляющие результаты.       — Вот что это значит, — прошептал он, и его губы снова коснулись её, на этот раз уголка рта, затем виска, как бы закрепляя новую территорию.       Она опустила голову ему на грудь, слушая бешеный стук его сердца, который выдавал куда больше, чем безупречное лицо. Потом вздохнула и потянулась к пергаменту.       — Вы так и не помогли мне с выводом к пункту о взаимодействии оксида ртути и порошка крыльев, — сказала она, и её голос слегка дрогнул. — У Слизнорта сказано, что смесь взрывоопасна, но не указаны точные пропорции для безопасной нейтрализации. Я хочу написать, что ключ — в температуре раствора, а не в концентрации.       — Слизнорт — педант, но ограничен учебной программой. Вы правы. Нагрев до сорока градусов по Цельсию перед внесением порошка ионизирует оксид, делая реакцию управляемой. Пишите.       Рада записала за ним, её почерк не дрогнул.       — Вы уверены, что хотите доделывать это именно сейчас? — спросил он, его пальцы снова начали медленно водить по её спине, рисуя бессмысленные узоры. — Вы были слишком заняты ранее, что отложили на последний день перед сдачей?       Рада приподнялась на локте, глядя на него с внезапной, чистой, почти озорной усмешкой.       — Задание было задано сегодня. Крайний срок — через неделю.       Он приподнял бровь, изучая её выражение.       — И вы, едва придя в себя после нападения на особняк, с порванной рукой, пробираясь сюда под носом у Прингла, решили взяться за зельеварение, которое не горит? Неужели боитесь не успеть, мисс Бартенева?       — Лучшая ученица Колдовстворца, — парировала она, лёгкая насмешка теперь звучала и в её голосе, — именно потому и делает всё заранее. Чтобы освободить время для более важных вещей. Например, для разбора методов профессора, который инсценирует нападения на светские рауты. Или для… этого. — Она жестом обозначила пространство между ними.       На его лице впервые за весь вечер появилось выражение чистого, ничем не прикрытого удивления, мгновенно сменившегося тёплой, глубокой усмешкой.       — Признаю, — прошептал он, и в его голосе прозвучала редкая нота искреннего веселья. — Ваша логика, как всегда, безупречна. Тогда давайте закончим. Следующий пункт.       Он начал диктовать, тихо, чётко, формулируя мысли с идеальной ясностью. Она писала, её почерк под мерный гул его голоса становился ровнее. Они говорили о стабилизаторах, о времени варки корня мандрагоры, о том, почему серебро лучше золота для помешивания определённых зелий. Простые, конкретные, академические вещи. Его рука лежала у неё на талии, а её нога была заброшена на его. Мир сузился до островка света от догорающей свечи, до шёпота пергамента, до тёплого веса друг друга.       Когда последний пункт был завершён, она отложила перо и свернула пергамент. Свеча догорела, оставив комнату в мягком свете луны, пробивающейся сквозь высокие окна. Радамира повернулась к нему, и в темноте их взгляды встретились.       — Марволо…       Её шёпот утонул в его объятиях, он ещё крепче притянул её к себе, и его губы нашли её в темноте — на этот раз без исследования, просто как данность.       Дыхание смешивалось, но скоро реальность начала медленно возвращаться — с холодом каменных стен и сквозняком под дверью. Рада вздохнула и приподнялась.       — Мне нужно… переодеться, — тихо сказала она, глядя в темноту в сторону своей сумки. Форма после вечера была стягивающей и пахла дымом.       Он не ответил, лишь ослабил хватку, позволяя ей подняться. Она сползла с кровати, босиком прошла по холодному полу к креслу, где лежала её сумка. Достала оттуда свёрнутые мягкие штаны из серого трикотажа и просторную белую майку. И замерла на секунду, глядя на дверь в его ванную комнату. Войти туда, переодеться за закрытой дверью… это стало бы отступлением. Шагом назад в формальность, которой между ними больше не существовало. Они уже спали в одной постели. Делили секреты, кровь и поцелуи.       Она не повернулась к нему, но почувствовала его взгляд на своей спине, тяжёлый и ожидающий. Решение было принято без слов. Она повернулась спиной к его кровати, создав иллюзию уединения, которую оба знали фиктивной.       Сначала она сняла туфли и гольфы. Потом расстегнула и сбросила юбку, сложив её на спинку кресла. Её движения в полумраке были плавными, лишёнными стыдливости, но и не вызовом — просто естественными. Она надела мягкие штаны, затянула шнурок на талии. Потом её пальцы потянулись к пуговицам на блузке.       Ткань расстегнулась, и она стянула её с плеч, позволив упасть на пол. Осталась лишь в простом белом лифе, тонкие бретельки которого выделялись на фоне кожи в лунном свете. Она потянулась за майкой.       И в этот момент услышала почти бесшумный звук — он встал с кровати.       Она замерла, майка всё ещё была у неё в руке, спина напряглась. Шаги не были слышны по ковру, но она чувствовала его приближение. Он подошёл вплотную. Не касаясь её. Но она чувствовала тепло его тела через сантиметры пространства.       Потом — прикосновение. Не руки. Сначала просто дыхание на её обнажённом плече, выше бретельки. Потом губы. Сухие, горячие. Они коснулись её кожи там, где шея переходила в плечо. Легко. Пробно.       Рада выдохнула, и звук вышел сдавленным. Она не шевельнулась, позволив ему это.       Его губы повторили путь. Другой поцелуй, чуть ниже. Потом ещё. Он медленно, с почти хирургической точностью, покрывал поцелуями её плечо, основание шеи, верхнюю часть спины, куда не доставала ткань лифа. Каждое прикосновение было безмолвным вопросом и таким же безмолвным утверждением.       Затем его длинные пальцы скользнули под одну из бретелек и осторожно стащили её с плеча. Кожа там была особенно нежной, и он провёл по ней подушечкой большого пальца, прежде чем вновь коснуться губами. Вторая бретелька последовала за первой.       Она стояла, опустив руки с закрытыми глазами, сжимая в пальцах мягкую ткань майки. Все её чувства были прикованы к тому, что происходило с её спиной. К этому медленному, методичному ритуалу обладания.       Его пальцы нашли шнурок на её штанах. Не развязывая, он потянул за кончик, ослабляя узел. Трикотаж стал свободнее на её бёдрах. Потом его руки обхватили её за талию — твёрдо, не позволяя пошевелиться — и развернули её.       Рада открыла глаза. Его лицо в лунном свете было маской абсолютной концентрации. В его тёмных глазах не было ни страсти в общепринятом смысле, ни нежности. Был голод. Интеллектуальный, физический, первобытный. Голод собственника, наконец-то взявшего в руки самый ценный и самый опасный свой артефакт.       Он не стал целовать её в губы сразу. Его взгляд скользнул по её лицу, шее, открытым плечам. Он видел бледную кожу, тени под ключицами, быстрое движение горла, когда она сглотнула. Видел всё.       — Марволо… — прошептала она, и в её голосе была не просьба, а признание.       Это, казалось, сорвало последний предохранитель. Если в первый раз была нежность, осторожность исследования, то сейчас её не было и в помине. Его руки вцепились в её бёдра с такой силой, что, наверное, оставили синяки, прижимая её к себе так, что воздух вырвался из её лёгких со сдавленным стоном. Его губы нашли её не жадно — это слово было бы слишком мягким. Грубо. С требованием, с намерением поглотить, стереть границы, утвердить власть в самом примитивном, животном смысле. Она ответила немедленно, с той же яростью, но в её ответе была не только ярость. Было наслаждение. Наслаждение от его силы, от его потери контроля, от того, что он, всегда безупречный, всегда расчётливый, сейчас был диким, необузданным, и это было из-за неё.       Её руки взметнулись к нему. Пальцы вцепились в узел галстука, дёрнули, разрывая шёлк, не развязывая. Потом полезли к пуговицам его рубашки. Она не отрывалась от его губ, целуя его так, будто хотела вдохнуть его в себя, в то время как её пальцы, дрожащие от нетерпения и торжества, вытаскивали заправленную рубашку из-под пояса брюк. Ткань поддалась с неприличным звуком рвущихся ниток, и её ладони наконец коснулись горячей кожи его спины, почувствовали игру напряжённых мышц.       Том издал низкий, гортанный звук, почти рычание, когда её ногти впились в него. Его собственные руки скользнули на её запястья, руками она всё ещё сжимала майку, он отшвырнул её прочь одним резким движением. Теперь между ними не было ничего, кроме тонкого хлопка её лифа. Он не стал его снимать. Он просто рванул ткань вниз, обнажая её грудь, и его рот тут же обжёг кожу на её шее, плече, спускаясь ниже. Она вскрикнула — коротко, резко, не от боли, а от шока и нахлынувшего чувства. Её голова запрокинулась назад, глаза закрылись. Она не пыталась его остановить. Она тонула в этом. В его умелых, точных действиях, которые теперь были лишены всякой академической холодности. Каждое прикосновение, каждый укус, каждое движение его рук, сдирающих с неё остатки одежды, были направлены на одно — вызвать у неё именно эту реакцию: сдавленные стоны, прерывистое дыхание, полную капитуляцию тела под его волей.       И он сам был далёк от контроля. Его обычная тишина была разорвана его же собственным тяжёлым дыханием, хриплыми, нечленораздельными звуками, которые вырывались у него из груди, когда её руки скользнули ниже его пояса, нащупывая застёжку. Он не помогал ей. Он просто смотрел на неё горящим, почти невидящим взглядом, позволяя ей самой справиться с дрожью в пальцах, и когда она наконец освободила его, его стон был долгим, глубоким и совершенно искренним. В этом звуке не было ничего от профессора Тома Реддла. Это был звук Марволо — того, кто прятался за маской, того, кто хотел, брал и уничтожал.       Он больше не церемонился. Он поднял её, не отпуская рта, и уронил на кровать, на хрустящие пергаменты. Он не смотрел, куда падает. Его взгляд был прикован к ней — к её растрёпанным волосам, распухшим губам, к тому смешению вызова и полной отдачи в её глазах. Он последовал за ней, его тело, лишённое всякой одежды, накрыло её, и в этот раз не было медленного входа, не было вопросов в его взгляде. Было только острое, неумолимое вторжение, которое заставило её выгнуться и громко, на всю комнату, застонать — не от боли, а от того, как это было правильно. Как заполняло пустоту, которую она даже не осознавала.       Это не была любовь. Не ласка. Жажда. Грубая, взаимная, пожирающая. Он двигался с силой и ритмом, которые сносили все мысли, все воспоминания о вечере, о крови, о долгах и играх. Его губы не отрывались от её кожи, оставляя следы — на шее, на груди, на сгибе её локтя. Рада отвечала ему — стонала, взвизгивала, впивалась пальцами в его спину и плечи, оставляя красные полосы, цеплялась за него ногами, чтобы быть ближе, глубже, полностью. Она наслаждалась им. Каждым мускулом, каждым вздохом, каждой секундой этой тотальной потери контроля с его стороны. Видеть, как он, богоподобный в своей сдержанности, разваливается на части от прикосновения к ней, было самой большой властью, которую она когда-либо испытывала.       Он говорил её имя. Не «Радамира». Коротко, отрывисто, как заклинание. «Рада». И каждый раз, когда это срывалось с его губ, её внутренности сжимались в ответ, подводя её всё ближе к краю. Его собственный контроль рухнул без остатка. Он больше не дирижировал. Он просто был — захваченный вихрем этой голодной жажды, которую она в нём будоражила стонами.       Когда волна накрыла её, это было не постепенное нарастание, а взрыв — тихий, сдавленный крик в его плечо, судорожное сжатие пальцев в его волосах и абсолютная слабость, вымывающая все силы. И он, увидев, почувствовав это, позволил себе сорваться вслед за ней с тихим, хриплым рыком, в котором было больше облегчения и капитуляции, чем триумфа. Он уткнулся лицом в её шею, его тело на мгновение обмякло, стало невыносимо тяжёлым, а дыхание обжигало её кожу.       Тишина, которая наступила потом, была оглушительной. Нарушаемая лишь их неровным дыханием и далёким уханьем совы за окном. Он не откатился сразу. Он остался лежать на ней, его вес всё ещё давил, его губы время от времени прикасались к её ключице в ленивых, беспамятных поцелуях.       И Радамира, глядя в темноту балдахина, чувствуя его сердцебиение в такт своему, понимала, что ничего из прежних правил больше не работает. Это не был эксперимент. Это не была стратегия. Это было нечто, снёсшее все его барьеры и все её защиты. И в этой новой, грубой реальности не было места страху. Было только чувство полного, тотального обладания — с обеих сторон.