9.1. Прах к праху

      Ветер гулял по пустынному кладбищу, забираясь под мокрые плащи, цепляясь за промокшие волосы. С каждой новой каплей дождя он становился злее, пробирая до костей. Воздух был холодным и тяжёлым — его словно не хватало, чтобы вздохнуть полной грудью. Дождь стекал за воротники, смешиваясь со слезами, которые невозможно было остановить. Они текли сами по себе — беззвучно и беспрерывно.       Молча, движением, отточенным до автоматизма, три фигуры протянули руки над старой глиняной чашей. Ванда, не глядя, быстрым и точным движением провела лезвием по ладони Радамиры, затем Годиславы, и наконец — по своей. Три тёмных ручейка медленно заструились в чашу, сливаясь в одно целое. Боль была острой и далёкой, словно чужой.       — Кровью нашей, что была с тобой… — шёпот Рады прозвучал хрипло, голос срывался, но сквозь дрожь пробивалась воля. — Мы связь последнюю свершаем.       Годислава взяла чашу в руки. Пальцы её дрожали, отчего по поверхности крови пошли мелкие круги. Она смотрела в эту тёмную гущу, и слёзы текли по её лицу ручьями, падая в чашу и растворяясь в их общей крови.       — Памятью, что в сердце навсегда… — голос её прервался, она сглотнула ком и заставила себя продолжать: — мы путь твой в вечность провожаем.       Ванда, сжимая окровавленную ладонь в кулак, чтобы остановить дрожь, выдавила из себя последнее. Голос её прозвучал надтреснуто и глухо:       — Дух — к звёздам, прах — земле… покой обрети меж миров.       — Ступай с миром, сестра, — прошептала Радамира, забирая чашу из рук Годиславы.       Она опустилась на корточки перед сырым земляным холмом. Колени утонули в липкой грязи.       — Ступай с миром, сестра, — эхом, в унисон, отозвались Годислава и Ванда, приложив два пальца к своим дрожащим губам.       Рада наклонила чашу над фитилём чёрной свечи, которую дождь так и не смог погасить. Густая тёмная жидкость медленно потекла в пламя. Огонь вздрогнул, зашипел и затрещал, будто ему было больно. Он вспыхнул яростно, неестественно ярко, осветив на мгновение их бледные мокрые лица. Свеча почернела, и ветер тут же подхватил лёгкую чёрную копоть, унося её вдаль. Пламя, смявшись, снова выровнялось, но теперь оно горело иначе — тонким упрямым синеватым столбиком, наперекор ветру и дождю.       Ветер стих, словно притих в ожидании. Дождь уже не хлестал, а сеял мелкой усталой водяной пылью. Синеватое пламя свечи колыхалось, но не гасло, отбрасывая на их лица мерцающие тени.       Радамира не поднималась с колен. Грязь затекала за голенища сапог, леденила кожу, но это ощущение было далёким, будто не её. Она смотрела на упрямый огонёк. В горле застряла тишина. Тяжелая, сухая, без единой слезинки. Просто тишина, которую невозможно было проглотить.       Ванда первая пошевелилась. Она разжала кулак, посмотрела на тёмную полосу на ладони. Дождь уже смыл кровь, оставив лишь тонкий розовый шрам. Она провела по нему большим пальцем, словно проверяя, настоящий ли. Потом её взгляд упал на Раду, всё ещё сидевшую в грязи. Медленно, двигаясь как во сне, Ванда опустилась рядом, не глядя на неё, просто упёршись плечом в её плечо. Молча.       Годислава стояла, обняв себя. Плечи её всё ещё вздрагивали. Она смотрела на чашу, которую Рада поставила на землю. На дне остались тёмные следы — смесь крови, слёз и дождевой воды. Она сделала шаг, потом другой и опустилась с другой стороны от Рады, завершая круг. Её холодная рука нашла руку Ванды и сжала её.       Они сидели так — в море мокрой земли и чёрных деревьев, в центре которого горел одинокий огонь. Никто не говорил. Слова кончились там, в чаше, унесённые ветром вместе с копотью. Теперь оставалось только ждать, пока свеча не догорит сама. Ждать и чувствовать, как холод просачивается всё глубже, замещая боль внутри онемением.       Рада закрыла глаза. Она больше не видела ни могилы, ни дождя. Перед ней стояло лицо Анны — смеющееся, с ямочкой на щеке, и тут же оно менялось на затравленное, с тем невозможным презрением, которое Анна так яростно показывала ей не соглашаясь.       Это лицо сопровождало Радамиру, пока они клали в пустой гроб всё, что нашли из её личных вещей, всё, что уцелело при взрыве — фарфоровую кружку да несколько обгоревших тряпок. Рядом темнел свежий холм другой могилы — срок жизни там был длиннее, но легче от этого не становилось. В неё, пустую, девушки положили шаль из сарая и тёплую дублёнкукоторую Любовь Павловна, видно, в суете там оставила.       — Почему я помню только то, как относилась к ней в детстве? — вдруг хрипло, с первого раза не выговаривая слова, начала Ванда. — Я списывала у неё рифматику, и… — Ванда прервалась, жадно глотая воздух, — а за спиной обзывала… Сварог…       — Мы были детьми, — тихо сказала Годислава, сжимая руку Ванды почти до боли.       — А что-то изменилось? — хмыкнула Радамира.       Ванда уткнулась носом в её мокрое пальто, будто пытаясь найти в ней защиту. Но сейчас Радамира не могла её дать: вся уверенность закончилась, едва они прилетели в Союз. Закончилась ещё в аэропорту в Москве, где их встретила охрана управления и сопровождала вплоть до разрушенного дома Анны в Свердловской области. Отец не шутил про опасность.       Никто не шутил…

      ***

      За двадцать четыре часа до.       — Вы понимаете, что просите? — голос директора Колдовстворца разрезал тишину. — Я не могу отпустить троих учениц. Каникулы вам ничего не показали? Ни на какие мысли не натолкнули? — с каждой фразой он повышал голос. — Сейчас опасно в Союзе! — он тяжело выдохнул, опуская голову в ладони. — Какими бы ни были ваши помыслы…       — Казимир Викторович не против, — спокойно протянула Ванда.       А затем, дождавшись, когда директор поднимет голову, она положила на его стол аккуратно сложенное письмо.       Рада хмыкнула, переглянувшись с Годиславой, которая сдержалась, чтобы не закатить глаза, и всё же не скрыла явного довольства таким раскладом.       Взяв письмо в руки, Борислав с долей отвращения скривился, но всё же прочёл его. Слова Ванды подтвердились — Белевцов давал согласие на отбытие трёх учениц: Ванды Авериной, Годиславы Ошаниной и Радамиры Бартеневой, сроком на четыре дня, где два дня займёт только перелёт. Борислав не сомневался, что в конверте помимо письма Ванде пришли и билеты, и, вероятно, деньги. С кем Белевцов хотел связать свою жизнь, секретом не было. Борислав на многое закрывал глаза и всё же был уверен, что свою дочь не продал бы наглому чиновнику с толстым кошельком. Отношение к Аверину изменилось, а письмо Белевцова ему было мерзко даже читать.       Но имел ли он своё слово, когда всё уже было решено из-за прихоти одной ученицы?       — Это не только он решает, — процедил Борислав, складывая письмо обратно. — Смею напомнить, вы не в Колдовстворце. Если наше управление оповещено и… — он подавил презрительное фырканье, — не видит в этом угрозы, слово остаётся за Хогвартсом.       — Хорошо, — тут же кивнула Радамира. — Я получу согласие у директора Диппета.       Борислав прищурился, медленно поднимаясь с кресла.       — Я сам с ним поговорю.       Рада дёрнула уголками губ, хмыкнув.       — Нет.       Невольно выпрямившись и сцепив руки за спиной в замок, Рада стойко выдержала тяжёлый взгляд отца, не поведя и бровью. Диппет мог встать на его сторону и запретить им покидать школу, отец был способен расписать, как в Союзе сейчас опасно, однако… Рада представляла, какие ниточки можно задействовать и как получить согласие, которое до этого разговора казалось ей и вовсе… формальным.       — Я сделаю это прямо сейчас, — спокойно объявила Радамира. — Вылет через пять часов, времени не так много.       — К профессору Реддлу за разрешением тоже сама пойдёшь? — сквозь зубы он почти выплюнул этот вопрос.       Какие бы отношения ни были у его дочери и профессора, в нём теплилась надежда… глубоко, пожалуй, даже слишком глубоко, чтобы в неё поверить, что профессор благоразумен. Соваться в Союз сейчас было неразумно. И как бы Борислав ни поддерживал дочь и её подруг в их желании, он просто не мог дать разрешение, боясь, как бы не пришлось проводить ещё одни похороны. Ему было дело. Но безразличие управления поражало его и… затыкало рот на все его невысказанные претензии.       — Очевидно.       Она развернулась на каблуках и первая вышла из кабинета, за ней, растерянно переглянувшись, засеменили Годислава и Ванда. Ванда нагнала Радамиру по дороге, дёргая за рукав пиджака.       — Он что, знает? — прошептала она, оглядываясь, хотя кроме них в коридорах никого не было. — Про… вас.       Радамира усмехнулась такой осторожности. Понятно, откуда та взялась — это ведь не было из разряда чего-то обычного.       — Догадывается.       Сейчас, когда связь между ними укрепилась, Радамира осознала своё доверие к ним. Они знали куда больше, чем она говорила, и молчали. Ради неё. Это наводило на мысль об упущенных возможностях. Они могли бы стать отличным квартетом в стенах Хогвартса, держась вместе. Но правда была произнесена поздно. Не слишком, ведь ещё была возможность исправить хоть что-то, и этим девушки уверенно занимались, поднимаясь по лестнице прямиком к кабинету директора.       В кабинете директора Хогвартса Рада чувствовала себя куда решительнее, чем под строгим взглядом директора Диппета, взиравшим на неё из-под очков.       — Да, что ж, вас можно понять, — выслушав девушек, безрадостно протянул Диппет. — Ужасное происшествие… конечно, если ваше магическое управление не возражает и директор… — он поднял голову.       — Не возражает, но сперва разумнее получить ваше разрешение, сэр, — дополнила Радамира. — Нужно ваше согласие и согласие профессора Реддла.       Диппет медленно смочил перо в чернильнице, заверяя официальный документ о пропуске четырёх дней тремя ученицами, и отдал его в руки Радамиры. Здесь не хватало только подписи профессора Реддла и, соответственно, директора Колдовстворца. Подпись профессора Реддла была формальной, как декана их факультета, и всё же девушки пошли дальше — к кабинету защиты от тёмных искусств.       Профессор Реддл сидел за своим столом, не отрываясь от пергамента, который он подписывал изящным, уходящим вверх почерком. Он поднял глаза, когда три фигуры переступили порог его кабинета. Лёгкая, ничего не значащая улыбка тронула его губы.       — Мисс Бартенева. Мисс Ошанина. Мисс Аверина. Что вас привело ко мне?       Его взгляд скользнул по всем троим, задержавшись на Радамире чуть дольше, чем на остальных. Рада шагнула вперёд, протягивая ему документ.       — Нам требуется ваша подпись, профессор. Разрешение на выезд.       Реддл медленно взял пергамент. Он прочёл его, не меняясь в лице, потом отложил в сторону и сложил руки на столе.       — Полагаю, директор Диппет уже дал своё согласие. И ваш отец, Радамира, также не возражает?       — Формально — нет, — ответила Рада. — Но последнее слово за вами, как за деканом.       — Последнее слово… — он мягко повторил, и в его глазах мелькнула усмешка. — В ваших краях сейчас неспокойно. Вы уверены, что ваша затея стоит риска?       — Мы уверены, — твёрдо сказала Радамира.       Реддл смотрел на неё, в его взгляде читалась холодная оценка. Годислава и Ванда позади Радамиры переглянулись, кажется, находя ответ, отчего директор так надавил на согласие профессора Реддла.       Но невысказанные подозрения не подтвердились.       — Хорошо, — наконец произнёс он и снова взял в руки перо. — Четыре дня. Не больше.       Он поставил свою подпись рядом с подписью Диппета — размашисто, с нажимом. И протянул документ обратно.       — Благодарю, профессор, — Рада взяла пергамент.       — Мисс Ошанина, мисс Аверина, вас я больше не задерживаю, — сказал Реддл, его голос вновь приобрёл формальные профессорские интонации. — Радамира, останьтесь.       Годислава и Ванда снова переглянулись, но теперь в их взгляде проскользнули лукавые нотки. Рада повернулась к ним, и девушки мгновенно приняли серьёзные лица, что заставило Радамиру тяжело выдохнуть от такой демонстративности.       — Отнесите пока на подпись директору, — Рада протянула пергамент Ванде, дождавшись, пока та его возьмёт и кивнёт. — Он подпишет, и пусть сразу отправят письмо в министерство, а копию — в управление.       — А если… — тихо начала Ванда, но запнулась, постучав ногтями по пергаменту.       — Подпишет, — уверенно кивнула Рада. — Скажи, что, если не подпишет, я сама подпишу.       Ванда хмыкнула, удовлетворённая ответом. Радамира могла подделать подпись отца, и это ничего бы ей не стоило. Он бы не подал на неё жалобу в управление, и всё, что ему оставалось бы, — это смириться.       Девушки вышли, прикрыв за собой дверь.       — Ваш отец прав, Радамира: путешествие может быть опасным, — всё ещё глядя на дверь, задумчиво произнёс профессор, медленно переведя взгляд на ученицу. Его голос потерял всякие следы формальности. — Я бы не дал вам согласие, не будь подписи директора Диппета.       Рада кивнула, понимая это. Он отодвинул пергаменты, которые проверял, и медленно обошёл стол, остановившись в паре шагов от неё.       — Ваш отец, при всей его… отеческой заботе, не смог вас остановить. Магическое управление, как это часто бывает, демонстрирует поразительное безразличие. — Он сделал паузу, давая словам повиснуть в воздухе. — Что вы надеетесь там найти, Радамира?       — Ничего, — её собственный голос прозвучал спокойно, без вызова. — Мы хотим… мы должны проститься, сэр. Её душа там, и она грозится застрять в мире Нави, став навсегда безликой нечистью в лесах Сумрачного леса. — Рада отвела взгляд, глубоко вздыхая. — У неё… у них никого нет. Только мы.       — Это больше похоже на сентиментальный всплеск, чем на обдуманное решение.       Рада скривила губы. Она не ответила. Сказать ему о пустоте, которая осталась внутри? О долге, который она чувствовала кожей? О том, что должна увидеть всё своими глазами, чтобы это больше не снилось по ночам? Он и так всё видел. Он читал её как открытую книгу.       Реддл кивнул, словно её молчание было именно тем ответом, который он ожидал. Он медленно снял с пальца кольцо с чёрным камнем и под её пристальным взглядом протянул его.       — Надень.       Тяжёлый камень лежал на его ладони, словно капля ночи.       Рада посмотрела на кольцо, потом на него. В её глазах мелькнула сложная смесь усталости и горькой иронии.       — Это что, предложение? — спросила она ровным тоном, без насмешки, но и без радости. — Мой отец, несомненно, будет счастлив. Хотя… — она медленно покачала головой, — …нет. Боюсь, даже весть о том, что его дочь вступила в близость не просто так, а под венцом, не обрадует его. Боюсь, вам устанавливать семейные связи будет… затруднительно.       Том наблюдал за ней, его лицо было непроницаемой маской, но в глубине глаз таилась тень удивления и любопытства. Рада пыталась пошутить, но под тенью усталости голос остался серьёзным, стирая отголосок шутки.       — Ты бы хотела, — произнёс он медленно, растягивая слова, — чтобы это кольцо было обручальным?       Вопрос повис в воздухе — неожиданный и острый. Рада замерла. Она не ожидала такой прямой постановки. Её взгляд на мгновение стал отрешённым, будто она заглядывала в возможное будущее. Затем она слегка пожала плечами — жест был скорее защитным, чем безразличным.       — Было бы… интересно, — наконец сказала она, и в её голосе прозвучала нерешительность, смешанная с вызовом. — Брак — это не только социальный контракт. Для магов нашего уровня… это слияние сил. Создание новой магической единицы. Союз, усиливающий обоих. — Она посмотрела на него, и в её глазах вспыхнула искра того самого холодного интеллекта, что так привлекал его. — Для меня это была бы… исключительность. Та самая клятва верности, которую ты отказывался дать, но облечённая в форму, имеющую реальную, магическую ценность. Не просто слова. А факт.       Он слушал, не двигаясь. Его разум, всегда работавший с опережением, уже анализировал её слова, взвешивал каждую возможность. Он презирал саму концепцию брака — этот пережиток буржуазных условностей, эту сентиментальную ловушку для слабых. Любовь он считал химическим сбоем, болезнью разума.       Но то, что она описала… это было иным. «Слияние сил. Создание новой магической единицы.» Это звучало не как романтический бред, а как магическая теория. Как стратегический союз. Как… эксперимент.       И самое главное — он уловил в её голосе, в её сдержанной позе, что она действительно этого хочет. Не истерично, не требуя, а почти что предлагая. Как следующий логичный шаг в их опасной игре. Это не была слабость. Это была амбиция. Желание не просто быть с ним, а быть связанной с ним на самом фундаментальном уровне, доступном магу.       В его глазах отразилась внутренняя борьба. Отвращение к самой идее боролось с холодным расчётливым интересом. Он видел в этом новый, изощрённый способ привязать её к себе. Не страхом, не магическим принуждением, а созданием связи, которую она сама сочла бы ценной. Связи, которая давала бы ему ещё больше власти над ней, но при этом… признавала её как равную в этом магическом симбиозе.       Его пальцы непроизвольно сжались. Мысль была чудовищной. Нелепой. И в то же время… обладающей своей собственной, извращённой логикой.       — Интересно, — наконец произнёс он, и его голос был тихим, задумчивым, лишённым привычного презрения. Всего одно слово. Но в нём заключалось целое море новых возможностей — и новых опасностей. Он не сказал «да». Но он и не сказал «нет». Он принял её аргумент к сведению. И в этом молчаливом принятии было нечто более значимое, чем любая клятва.       Рада медленно подняла руку и накрыла его ладонь с кольцом своей. Её прикосновение было прохладным и твёрдым. Вместо того чтобы взять его, она мягко, но неуклонно сомкнула его пальцы в кулак вокруг крестража.       — Я не возьму его в этот раз, — произнесла она тихо, глядя на их соединённые руки.       В его глазах мелькнуло неподдельное удивление, быстро сменившееся аналитическим интересом. Он ожидал отказа, основанного на страхе или принципе, но не этого… тактильного, почти нежного жеста отказа.       — Объясни, — потребовал он, его голос потерял часть своей привычной твёрдости. — Ты уже носила его. Ты знаешь, какую защиту оно даёт. Почему отказываешься сейчас?       Рада не отводила взгляда от их рук. Её палец слегка провёл по его сжатым костяшкам.       — Потому что сейчас всё по-другому, — её голос был ровным, задумчивым. — Тогда это был инструмент. Ты дал его, чтобы сохранить свой… актив. Чтобы контролировать угрозу. А я надела, потому что хотела выжить. — Она подняла на него глаза. — Нет, я не собираюсь умирать, но эта… слабость. Я не хочу, чтобы он её впитывал. В случае опасности он лишит меня сил. Сейчас я не нуждаюсь в приглушении магии, напротив — она моя, она в полном контроле, и я не хочу ею делиться.       Она выдержала паузу, позволяя ему понять.       — Твоя защита ценна для меня, — Рада сделала шаг к нему, поднимая голову, чтобы смотреть в его синие глаза, отражавшие на удивление спокойные тёмные воды вместо ожидаемого шторма. — Я никогда от неё не откажусь, но крестраж не даст мне защититься самой и тебя подставит. Слишком много последствий… я уверена в своей магии, я уверена в себе. Верь и ты в меня, Марволо.       Том смотрел на их соединённые руки, на свой кулак, сомкнутый вокруг древнего артефакта, содержащего часть его души. Её логика была безумной. Идеалистичной. И в то же время в ней была та самая безупречная чистота намерения, которую он не мог не уважать. Она отказывалась от немедленной могущественной защиты ради… чего? Ради той хрупкой нити доверия, которую она неуклонно пыталась протянуть между ними. Но противиться её словам было невозможно.       Это было одновременно и глупо, и невероятно смело.       Он медленно разжал пальцы.       — Как пожелаешь, — произнёс он не как поражение, а как принятие. Кольцо снова оказалось на его пальце. Этой же рукой он поднял её подбородок, приближаясь к её лицу. — Не подведи мое доверие.       Рада встала на носочки, оказываясь ближе.       — Не подведу.       Их губы встретились в мягком, каком-то изучающем поцелуе. Он не спешил углублять его, медленно скользил по её губам, словно стараясь очертить каждую трещинку. Рада первая разомкнула губы, закидывая руки ему на затылок. Притягивая, уничтожая последние оставшиеся сантиметры между ними.

      ***

      Свеча стала короче. Пламя, всё такое же синее и упрямое, медленно пожирало воск, приближаясь к земле. Оно боролось до последнего, трепетало, вытягивалось в ниточку и наконец мигнуло в последний раз, оставив после себя лишь тонкую струйку дыма, которую ветер тут же разорвал в клочья.       Мир сжался до шелеста дождя и завываний ветра. В промежутках между ними повисла такая звенящая пустота, что закладывало уши.       Ванда первой поднялась на ноги. Её движения были тяжёлыми, лишёнными привычной резкости.       — Всё, — прохрипела она, и это короткое слово прозвучало как приговор. — Кончено.       Рада медленно, с трудом разогнула занемевшие ноги. Колени пронзила острая боль. Она посмотрела на тёмное пятно на земле, где только что горела свеча.       Солнце уже почти село за горами, выхватывая из предвечерних теней лишь верхушки елей да мокрый камень одинокого склепа вдалеке. За такой следовало заплатить не деньгами, а фамилией. Ванде удалось организовать похороны, а количество цветов у двух отнюдь не скромных надгробий зияло в этом пустом месте как нечто значимое. Эти люди были важны, и их всегда будут помнить. Дождь прекратился, но сырость висела в воздухе плотно, обволакивая, проникая под кожу. Казалось, дышишь не воздухом, а холодной водой. <ab>Радамира вытерла ладони о бока пальто, счищая засохшие комки грязи. Движение было механическим, бессмысленным. Внутри царила та же густая тяжёлая пустота, что и вокруг. Ритуал завершён. Душа ушла. Больше ничего нельзя было сделать. Только уйти.       — Здесь погода ничуть не лучше, чем в этом… мокром Лондоне, — пробормотала Годислава, с отвращением стряхивая комья чёрной, как смоль, грязи с каблуков. — Кажется, я набрала земли половину кладбища.       Её голос, обыденный, слегка раздражённый, прозвучал неожиданно громко в звенящей тишине. Он врезался в вату безысходности, и от этого стало чуть легче дышать.       — Угу, — хрипло отозвалась Ванда, поднимая голову. Её лицо было бледным и опухшим от слёз, но в голубых глазах уже проступала знакомая едкая искорка. — И, как всегда, на самой дорогой паре туфель. Могла бы надеть что-то практичное, раз знала, куда идём.       — Они и есть практичные! — возмутилась Годислава, но в её тоне не было настоящей злости, лишь усталая привычка к препирательствам. — Просто земля тут… ненормальная. Засасывает, будто живая.       — Мы не на грядках, а на кладбище. Как бы не подхватить упырей… — тихо произнесла Радамира, невольно оглядываясь. А затем печально хмыкнула: — А может, кто-то прощается и тянет за подол.       Наступила короткая пауза.       — Не подхватим, — уверила Ванда, кивая куда-то в сторону. — Благий здесь, да и прошение было озвучено.       Рада кивнула, но всё же, чтобы убедиться в её словах, слегка скосила глаза в сторону, не смотря, а просто выхватывая обстановку. По залитым грязью тропам неспешно шёл старец в белых одеяниях. Его густая длинная борода и такие же седые волосы были абсолютно сухими, а на подол одеяния грязь не цеплялась. Благий не смотрел на них, редко останавливался, проводя своей бледной рукой по некоторым надгробиям, не давая душам выйти, пока живые не ушли.       Он защищал, но при несоблюдении его уставов порядка отходил в сторону, давая миру Нави явиться во всей красе. Сойти с вытоптанной им тропы — значит обязательно увлечь за собой одну из сестёр-огневиц, а что там будет за болезнь, изнуряющая до самой смерти, останется только гадать. Да и гадать долго — сестёр семьдесят семь у неё было. Самым страшным всё же было уйти с кладбища не через главные ворота, а перейти через низкое ограждение. Благий не остановит ни одну душу, которая пустится вслед, а душа непременно пустится и привяжется, убивая рассудок и тело, пока не довершит свою волю последнюю, незавершённую.       Годислава хотела фыркнуть, но звук сломался на полпути, обернувшись всхлипом       — Похоже на неё. Вечно за всё цеплялась. Помните, как в том походе за горным хрусталём она умудрилась порвать плащ о каждый сучок на трёх верстах? А потом ещё час причитала, что бабушка убьёт.       — А мы ей: «Анна, да кому нужен твой старый плащ!», — подхватила Ванда, и на её губах дрогнуло подобие улыбки. — А она: «Это не просто плащ! Это… память!». И несла эту тряпку до самого дома, завернув в неё найденные камушки.       — Потому что они были «особенные», — Рада качнула головой, и в груди вместо привычной острой боли что-то тёплое и горькое шевельнулось. — Потому что они «дышали историей», а не просто лежали в земле.       — Дышали! — Годислава вытерла тыльной стороной ладони щёку, оставив грязную полосу. — Пахли сыростью и плесенью. И ещё она потом два дня оттирала с них «ауру нечистых намерений предыдущих владельцев». Спиртом и солью. Воняло на всю комнату. По-моему, там даже Любовь Павловна позабыла о плаще.       Рада усмехнулась, вспоминая, как они проветривали комнату Анны, кутаясь в тёплые одеяла, а старушка ходила в дублёнке, причитая о магии как о чём-то вредоносном и дурно пахнущем. В тот вечер на каникулах день казался одним из худших. Туфли были измазаны, плащи и мантии порваны, ноги едва шевелились, а сейчас… Рада отдала бы всё, что имела, лишь бы вернуться.       — Зато теперь они точно чистые лежали, — Ванда потянулась, хрустнув позвонками. В её движении была усталая грация того, кто только что пережил бой, но уже собирает силы для следующего. — Как и всё, к чему она прикасалась. Доводила до блеска. Даже нас.       Тишина снова накрыла их, но теперь она была не такой враждебной. Они стояли, глядя на свежий холм, и дышали одним воздухом, одной памятью. И в этом была странная, щемящая утеха.       — Ладно, — Годислава первая сделала шаг прочь от могилы. Твёрдый, решительный. — Стоять тут до утра — себя только мучить. Пора. Самолёт ждать не будет.       Рада кивнула, но ноги не слушались. Казалось, если оторвать взгляд, если сделать шаг, всё это — и боль, и это хрупкое успокоение — рассыплется. Ванда, словно угадав, обхватила её локоть — нежно, но настойчиво.       — Пошли. Мы всё сделали, что могли. Больше — нельзя. Только жить.       «Только жить».       Такие простые, такие невозможные слова.       Они медленно пошли по мокрой тропинке меж старых покосившихся крестов. Гравий хрустел под ногами. Годислава шла впереди, осторожно выбирая менее разбитые участки. Ванда не отпускала руку Рады. И Рада позволяла. Эта опора, это молчаливое «я здесь» было нужно ей сейчас больше воздуха.       — Значит, — Годислава заговорила, не оборачиваясь, её голос нёсся сквозь наступающие сумерки, — в аэропорту нас опять встретит охрана?       Ванда хмыкнула.       — Они у столба. Повезло, что столб в километре, а то ещё несколько вопросов от Димитрия — и я лично попрошу его увольнения. Хотя, — Ванда задумалась, поднимая голову к темнеющему небу, — наверное, отец его надоумил. Он опасался, что мы не на похороны едем, а чёрной некромантией заниматься.       Рада покачала головой. Неплохо бы, да только некромантия возвращала ко второй форме жизни. А вторая форма значительно отличалась от первой. Остаться прежним после смерти не удалось бы никому. Хотя некоторых это не останавливало, однако возвращение обычно долго не длится: возвращённый уже познал суть бытия, и смысла в его жизни не остаётся, а магический след остаётся на всю жизнь — грязный отпечаток некромантии, выжигающий не только душу, но и магию со временем, подпитывая возвращённого, которому это возвращение и вовсе не сдалось.       — Никто не понимает, — отозвалась Годислава. Она остановилась, обернулась к ним. В сумерках её лицо казалось резче, взрослее. — Кроме нас. Для них это глупый учёт, а мы помним, как она смеялась, когда у неё получался тот дурацкий трюк с летающей конфетной обёрткой в третьем классе. Помним, как она ворчала на контрольную по алхимии. Как ненавидела овсянку по утрам.       Слова повисли в холодном воздухе — жуткие и правдивые. Но в них не было отчаяния. Была лишь спокойная, усталая констатация факта. Они приняли эту ношу. Они несли её вместе.       Ванда отпустила локоть Рады и шагнула вперёд, к Годиславе. Остановилась рядом, плечом к плечу, глядя в ту же сторону — на тёмную полосу леса вдали.       — Это не шрам, Ди-Ди, это наша общая память, — сказала она, и в её голосе впервые за этот долгий кошмарный день прозвучала не ирония, а что-то родственное нежности. — Нам всегда будет её не хватать, но это не повод забывать и отдаляться. Это повод начать переживать это вместе… сохранить её в нас.       Годислава не ответила сразу. Она смотрела прямо перед собой, и Рада видела, как её горло содрогнулось от сдерживаемых эмоций.       — Да уж, — наконец выдохнула Годислава. — До гроба речами нас хочешь повязать?       Она обратила взгляд к Радамире, а затем сжала руку Ванды. В её глазах, красных от слёз, но сухих теперь, горел странный решительный огонёк.       — Это была ошибка. Мои слова… — Она тряхнула головой, и короткие мокрые пряди хлестнули её по щекам. — Лишь злость. Я хотела быть рядом, уходить на ритуалы по ночам, но меня так злила недосказанность. Мы отдалились, и я так старалась подружиться с Надей, но это бесполезно… Потому что… — она запнулась, ища слова, и нашла самые простые, самые верные: — …вы не подруги и никогда ими не были.       Она улыбнулась. Это была не та ядовитая оборонительная усмешка, что Рада видела раньше. Это была улыбка облегчения. Улыбка человека, который наконец-то выпрямился под тяжестью, поняв, что не один.       — Вы мои сёстры, — закончила Годислава, и её слова прозвучали в тишине кладбища как самая прочная, самая нерушимая клятва. — И я лучше буду выносить недосказанность, но больше не отпущу…       Она не успела договорить.       Зелёный свет вспыхнул из ниоткуда — ослепительный, молниеносный, тихий. Он пронзил сумерки прямой безжалостной линией и ударил Годиславе точно между лопаток.       Всё произошло за долю секунды. Улыбка ещё не успела слететь с её лица. В глазах ещё отражалось решительное живое тепло. А потом это тепло погасло. Сменилось пустым, невидящим остекленением.       Она не вскрикнула. Не успела. Только тело её дёрнулось, как от мощного удара током, и бесшумно, мягко осело на мокрый гравий. Как тряпичная кукла, у которой внезапно перерезали все ниточки.       Рада замерла. Мозг отказался понимать. Он видел, но не воспринимал. Картинка разбилась на куски: зелёный след в сетчатке, падающая фигура, безупречная тишина, в которой даже ветер, казалось, затаил дыхание.       Потом тишину разорвал крик. Не свой. Дикий, гортанный, полный такого непонимающего ужаса, что от него кровь стыла в жилах. Ванда всё ещё держала её за руку, почти падая вместе с ней.       И мир, только что обретший хрупкую целостность, взорвался.       Из-за склепа, из-за деревьев, из самой тени выскочили чёрные фигуры. Молчаливые, быстрые, как тени.       Рада не думала. Инстинкт сработал раньше сознания. Она рванулась в сторону, толкая оцепеневшую Ванду к укрытию за массивным гранитным надгробием. Заклятие просвистело над головой, ударив в камень и осыпав их осколками.       Грудную клетку сдавило так, что каждый удар сердца отдавал в висках глухой болью. Воздуха не хватало, хотя она дышала. Но внутри головы была ледяная кристальная ясность. Она прижалась спиной к холодному камню, сжимая в пальцах свою палочку. Глаза метнулись к тому месту, где лежала Годислава. Неподвижно. Совсем неподвижно.       Глаза Ванды были широко распахнуты от панического ужаса. Рада была уверена, что собственная маска не треснула, а раскололась, являя настоящий ужас от происходящего.       — Нет, нет, нет, — бездумно шептала Ванда, прижимая к лицу ледяные ладони. Через секунду, когда новое заклятие обрушилось на камень, она резко подняла голову, и Рада увидела в её глазах панику: — Я… я не…       — Надо выбираться, — надломленно вскрикнула Радамира, потянув её за руку — этот камень грозился расколоться.       Ванда вырвалась из оцепенения раньше, чем Рада успела поднять её с места. Её лицо, секунду назад искажённое ужасом, стало каменной маской ярости. Глаза посинели до цвета ледяного пламени.       — УБЛЮДКИ! — её рёв потряс воздух.       Расцепив их руки, Ванда шагнула навстречу летящим заклятиям, правая рука, украшенная кольцами, взметнулась вперёд. Пальцы скрестились в знакомом жесте — указательный и средний правой скрещены с теми же пальцами левой, большие отставлены, образуя подобие рунического знака Сварога — Молота.       Пространство перед ней взорвалось. Из неё самой. Из кольца на её пальце, из жеста, из крика. Сеть ослепительно-белых молний, трескучих, жадных, вырвалась из скрещенных пальцев, рассекая сумерки, настигая ближайшую чёрную фигуру. Тот не успел даже вскрикнуть — белое пламя на миг окутало его, раздался хруст и запах горелой плоти. Он рухнул.       — Ванда! — закричала Рада, но её голос потонул в грохоте. Её собственные пальцы сжали палочку до боли. Она не из Сварога, прямые атаки она плохо отражает даже на дуэлях.       Две другие тени, в белых плащах, метнулись в стороны, уворачиваясь от молний. Их руки были без палочек. Кольца на пальцах вспыхнули рубиновым светом. Один взмах — и из кольца вырвался сгусток малинового пламени, не прямой луч, а живая извивающаяся огненная змея, которая понеслась к Ванде. Вторая фигура сделала бросающий жест — и земля под ногами Рады вздыбилась, острые каменные шипы рванулись из грунта, пытаясь пронзить её насквозь.       Рада отпрыгнула, чувствуя, как осколок гранита рассёк ей голень — тепло крови тут же стало липким пятном на мокрой ткани. Боль пронзила, острая и отрезвляющая. Это была не учебная дуэль. Здесь стремились убить.       Инстинкт Велеса потребовал другого подхода. Она не могла просто парировать. Нужно было брать контроль.       Мысль пронеслась — почти молитва, почти приказ. Рада ударила ладонью в землю у своих ног, вкладывая в удар не точность, а грубую дикую волю, волну послушания. Заклинание было не из учебника. Это был насильственный приказ, крик власти.       Земля, вздыбленная вражеским кольцом, дрогнула и… осела. Шипы раскрошились в пыль. Магия нападавшего столкнулась с более древней, более гнетущей силой. Рада вскинула руку, забывая про палочку, и ставя щит, стремясь пробраться к Ванде, кажется позабывшей, что здесь совсем не помост, а её соперник не остановится.       Белый плащ, тот, что управлял землёй, замер на мгновение, поражённый. Его кольцо потускнело. Рада воспользовалась секундной задержкой. Она не стала посылать заклятие. Она рванула вперёд, низко, игнорируя боль в ноге. Когда до противника оставалось два шага, она резко выпрямилась и нанесла удар… не кольцом. Локтем. Со всего размаха, в горло, в место, не защищённое маскировочными чарами.       Хруст хряща был приглушённым, ужасающе органичным. Человек в белом плаще захрипел, откинулся, падая. Это была грязная, не магическая, а чисто физическая жестокость. Профессор Реддл назвал бы это варварством. А от последующего шага Вишневский бы закатил глаза. Но здесь, на краю могилы подруги, в аду разноцветных вспышек, не было места благородству. Магия контроля разума захватила в плен сознание человека, вычерчивая для Радамиры картину и, самое главное, причину. Его лицо было наполовину скрыто белой маской, виднелись глаза неестественного фиолетового цвета и прямые брови. Волосы были под белым капюшоном. Никто знакомый в памяти не всплыл, но девушка краем глаза замечала, что те, кто в белом, атакуют куда напористее и работают с палочками, равно как и с кольцами. В чёрном орудовали только кольцами и сейчас методично отбивались от атак второй лучшей ученицы в своей специальности, которая, на удивление Радамиры, действовала куда сосредоточеннее и увереннее.       — Рада! Слева! — крикнула Ванда, отбиваясь веером огненных всплесков от двух нападающих. Она двигалась правильно, её пальцы выписывали в воздухе сложные фигуры, рождая то стену пламени, то град ледяных игл. Но их было слишком много. И они были опытны. Их кольцевая магия была быстрой, почти не требующей жестов — мысль, импульс, выброс.       Рада развернулась, но было поздно. Ещё один человек в чёрном, молчавший до этого, резко сжал кулак с массивным железным кольцом. Рада почувствовала, как воздух вокруг неё сгустился, стал тягучим, как смола. Её движения замедлились, будто она пыталась бежать под водой. Кольцо померкло, хватило секунды, чтобы достать палочку и разрезать эту нить, вернув себе контроль.       Ванда, увидев это, в ярости развернулась, чтобы помочь. Она послала в чёрный плащ сжимающий луч из указательного пальца, но другой нападающий, воспользовавшись её отвлечением, метким щелчком своего кольца выпустил тонкую, как игла, струю тёмной энергии. Она пронзила Ванде плечо, не задев кость, но пройдя насквозь.       Ванда вскрикнула — не от страха, а от ярости и боли. Кровь брызнула на мокрый гравий. Она пошатнулась, но не упала. Её глаза горели. Она перенесла вес, готовясь к новому удару.       И в этот момент её взгляд упал на землю. На то, о что она чуть не споткнулась.       Тело Годиславы. Лежащее так неестественно, так тихо. Всего в двух шагах. Лицо, обращённое к хмурому небу, ещё хранило следы недавней улыбки. В широко раскрытых глазах отразился белый луч, просвистевший в сантиметре от головы Ванды.       Ванда замерла. Весь её боевой пыл, вся ярость, державшая её на ногах, разбились об эту неподвижность. На миг мир сузился до этого лица. До осознания, что она не встанет. Она не поможет, а они не помогли ей.       «Вы мои сёстры…»       — Нет… — вырвалось у неё шёпотом. Голос, полный такой детской, беспомощной боли, что Раде, боровшейся с новыми путами, захотелось закричать.       Этот миг растерянности, этот слом воли оказался роковым. Человек в белом плаще, тот самый, что стрелял огненной змеёй, увидел шанс. Его кольцо сверкнуло. Не яркая вспышка убивающего проклятия, а короткий резкий импульс тускло-жёлтого света. Он ударил Ванде в грудь.       Не было взрыва, не было крови. Ванда просто ахнула, глаза её закатились, и она рухнула на землю рядом с Годиславой, как подкошенная. Её тело судорожно дёрнулось раз, другой и затихло.       — ВАНДА! — крик Рады вырвался из самой глубины, разрывая чары, сковывавшие её. Отчаяние, холодное и всепоглощающее, смешалось с яростью. Она рванулась вперёд, забыв про боль, про тактику, про всё.       Она выбежала из-за укрытия прямо на открытое пространство, к телам подруг. Её палочка металась, посылая во все стороны слепые яростные разряды силы, сбивая с ног одного из нападавших, заставляя других на секунду отступить. Она почти достигла их, уже протягивала свободную руку, чтобы нащупать пульс на шее Ванды…       В спину что-то толкнуло, и тут же тело парализовало, заставив задержать дыхание от ужаса.       Боль была не физической. Это было ощущение полного мгновенного отключения. Свет погас. Звуки замолкли. Собственное тело перестало подчиняться, стало чужим, тяжёлым грузом. Последнее, что увидела Радамира перед тем, как тьма поглотила её, — это сапог и полы белого плаща, приближающиеся к её лицу. И далёкий искажённый голос:       — Проверка не нужна.       Затем сапог опустился на её запястье с кольцом, раздавив кости с сухим хрустом. Но боли она уже не почувствовала. Сознание ускользнуло, оставив после себя только холодную беззвучную пустоту.