9.2. Топливо для ярости

      Том только начал разбирать стопку пергаментов второго курса — детские каракули о дементорах, от которых уже тошнило от скуки, — когда в дверь врезался настойчивый стук. Не просящий. Требующий. Он отложил перо; лёгкое раздражение сменилось холодной настороженностью. Так не стучатся ученики.       — Войдите.       Дверь распахнулась, и на пороге замер старый эльф Диппета, Пипси. Его огромные глаза были выпучены от ужаса, а длинные пальцы мелко теребили край грязной наволочки.       — Про-профессор Реддл, сэр! Господин директор просит вас явиться! Весь кабинет полон, сэр! Советы! Господин директор просил вас срочно прибыть, сэр!       «Советы». Слово упало в тишину кабинета, как камень в чёрную воду. Никаких предупреждений, никаких официальных писем. Личный визит. Значит, всё очень и очень плохо. Или очень опасно.       Том встал; мантия бесшумно обвила его плечи. Лицо оставалось гладкой, бесстрастной маской, но где-то глубоко внутри, в том месте, где обычно царил лишь холодный расчёт, что-то едва уловимо дрогнуло. Предчувствие. Неприятное, липкое.       — Осведомлён, — бросил он эльфу и, отложив пергаменты на край стола, вышел в коридор.       Медлить смысла не имело.       Путь до кабинета Диппета казался неестественно долгим. Гулкие шаги по холодному камню отдавались в пустых переходах. Из-за дубовой двери в конце коридора доносился гул голосов — не разговор, а какое-то низкое, напряжённое гудение, словно внутри роились разъярённые шершни. Он подошёл, не дав себе секунды на паузу, и постучал — твёрдо, но без суеты.       — Войдите.       Голос Диппета прозвучал не как приглашение, а как мольба о помощи.       Том отворил дверь. И воздух — густой, спёртый — ударил ему в лицо. Запах дорогих духов, пота, старого пергамента и чего-то ещё — острого, металлического, как запах страха.       Кабинет был битком. Диппет сидел за своим огромным столом, похожий на пойманного в силок кролика; его обычно сосредоточенное лицо было серым и растерянным. Справа от него, словно скала в бурном море, высился Альбус Дамблдор. Ни тени обычной добродушной усмешки. Взгляд из-под полумесяцев очков был острым, как бритва, и метался между присутствующими, считывая, оценивая. В углу, почти слившись с книжными полками, примостился Гораций Слизнорт. Он нервно перебирал цепочку от часов; его пухлое лицо лоснилось от испарины. Казалось, он мечтал провалиться сквозь пол.       Но главная драма разворачивалась в центре комнаты.       Прямо перед столом Диппета, развалившись в самом удобном кресле, как хозяин в гостевой, сидел Казимир Викторович Белевцов. Тучный, массивный, в дорогом, но мешковатом костюме, с жирными кольцами, впившимися в короткие пальцы. Его лицо — красно-бурое, с луковичным носом и маленькими, заплывшими глазками-щёлочками — выражало не горе, а отвратительную смесь раздражения и самодовольства. Он был властью. И всем давал это понять.       Рядом с ним, напротив, стоял Тихомир Аверин. Высокий, подтянутый, в безупречном тёмно-синем мундире с золотым шитьём. Но эта безупречность сейчас была жуткой. Он стоял не двигаясь, опираясь костяшками пальцев о стол, и смотрел в одну точку на стене. Его лицо, обычно резкое и властное, было пустым. Совершенно пустым. Словно из-под маски решительного начальника проглянуло что-то другое — сломленное, старое, бесконечно усталое. Отец. Это был просто отец, из которого вынули душу. Он не участвовал в разговоре. Он просто был, и его молчание было громче любого крика.       А у окна, спиной ко всем, застыл Борислав Бартенев. Его спина — прямая, как штык, в сером директорском мундире — казалась вырезанной из камня. Но камень этот трещал по швам. Он сжимал и разжимал кулаки за спиной, и каждое движение отдавалось напряжением во всём теле.       — Профессор Реддл, наконец-то, — Диппет облегчённо вздохнул, но облегчение это было призрачным. — Вы… вы знакомы, конечно.       Том вошёл; дверь закрылась с тихим щелчком. Он сделал лёгкий, учтивый поклон в сторону гостей. Его взгляд скользнул по Аверину, задержался на Белевцове, на миг встретился с остекленевшим взглядом Борислава в отражении окна.       — Господин Аверин. Господин Белевцов. Директор Бартенев. Профессора, — его голос прозвучал в натянутой тишине бархатно и ровно. Безупречный инструмент. — Это неожиданный визит.       — Неожиданный! — Белевцов фыркнул, переваливаясь в кресле. Звук был влажным, неприятным. — Для вас, профессор, может, и неожиданный. А для нас это рабочая поездка в экстренном режиме! Время, репутация, ресурсы — всё летит к чертям!       — Казимир Викторович, пожалуйста, — тихо, но с неожиданной твёрдостью сказал Дамблдор. — Мы все понимаем серьёзность ситуации. Давайте сохраним достоинство.       — Достоинство? — Белевцов повернул к нему своё побагровевшее лицо. — Мой коллега, — он кивнул на замершего Аверина, — потерял дочь! Наш лучший ученик, звезда Турнира, пропала! А другая — убита! О каком достоинстве вы говорите, профессор? Я говорю о фактах! И о том, кто за них ответит!       Он тяжёлым взглядом обвёл кабинет, явно намекая, что ответить должны все присутствующие.       Профессор Реддл сдвинул брови к переносице. Очевидно, некоторые моменты уже успели обсудить без него и посвящать в них официально пока никто не спешил. Профессору оставалось выводить факты, пока молча: Аверин потерял дочь, Радамира пропала, и, судя по всему, Ошанина убита. Его дыхание на секунду замерло в ожидании.       — Мы здесь не для того, чтобы искать виноватых, а чтобы проинформировать, — Диппет попытался вставить своё слово, но голос его дрожал.       — Виноватые найдутся сами, Армандо, — холодно отрезал Белевцов, фамильярно опуская титул. — Когда из-за чьей-то халатности гибнут дети под международным патронажем. Ваш Хогвартс, ваш Турнир… Вы так радовались, когда наша Радамира Нунду усмирила, да? Первое место! Гордость! А теперь что? Телеграммы родственникам писать будем?       Том наблюдал, как Борислав у окна вздрогнул, услышав имя дочери, произнесённое этим человеком таким тоном. Впервые он был солидарен в своём презрении с директором Колдовстворца. Первая встреча в больничном крыле в преддверии первого испытания не раскрыла всю суть Белевцова, но теперь Реддл слышал его речь объёмнее и почти физически представлял, как его рука сжимается на этой пухлой шее.       — Турнир Трёх Волшебников — состязание с многовековой историей и строгими правилами безопасности, — вступился Дамблдор; его голос зазвучал мягко, но в нём появилась стальная нить. — И мисс Бартенева проявила себя блестяще и в первом, и, несмотря на неудачу, во втором испытании. Её текущие результаты — она всё ещё в лидерах, учитывая феноменальный отрыв после Нунду. Мы все возлагали на неё большие надежды в третьем испытании, которое, как вы знаете, должно состояться через десять дней. Её исчезновение — трагедия для всего магического сообщества, а не повод для… скоропалительных выводов.       Он говорил о Турнире. Напоминал им всем. Первое испытание: Радамира встретилась с Нунду. Она не сражалась с ним — она подчинила его. Каким-то древним, гортанным наречием, от которого по коже бежали мурашки. Зверь склонил голову, позволив ей забрать свиток. Аплодисменты заглушали рёв. Дэниэль Ласселс, гриффиндорец, действовал чётко, по учебнику — оглушил, ослепил, забрал свиток. Блестяще, но без души. Саймон Лафлин из Ильверморни струсил в последний момент, выпустив сигнальные чары.       Второе испытание. Испытание на контроль. Рада должна была быть фаворитом. Но что-то пошло не так. Вопиющее убийство фамильяра не дало ей закончить испытание. Кто-то нарочно заставил её проиграть. Сигнальные чары. Ноль баллов. Тогда Дэниэль показал и храбрость, и мастерство. Саймон реабилитировался, проявив хитрость.       — Надежды! — Белевцов перебил его размышления, ударив ладонью по подлокотнику. — Какие надежды? Надежды были, когда она тут по вашим паркетам ходила! А сейчас она где? В какой яме? Или по лесу кусками разбросана?!       — КАЗИМИР! — Голос, хриплый, разорванный, прозвучал как выстрел. Это крикнул Борислав. Он обернулся от окна. Его лицо было искажено такой болью и яростью, что стало страшно. — Заткнись! Ты слышишь? Заткни свою гнилую пасть! О моей дочери… о них… ты будешь говорить прилично! Или я сам приличным словам тебя научу!       В кабинете повисла мертвенная тишина. Даже Белевцов на миг опешил, встретившись с взглядом Бартенева. В этом взгляде не было директорской выдержки. Была голая, животная ярость раненого зверя.       Тихомир Аверин медленно поднял голову. Его стальные глаза были пусты.       — Борислав, — произнёс он тихо. Одно слово. Но в нём был приказ. И отца, и начальника. Борислав сжал челюсти, повернулся обратно к окну, но плечи его дёргались от подавленных рыданий — или просто от бешенства.       — Мы все на взводе, — сказал Аверин, обращаясь уже ко всем. Его голос был ровным, но каждое слово давалось с невероятным усилием. Ему было больно, и он не скрывал своего горя. — Простите. Мы прилетели, чтобы… проинформировать. Официально. — Он перевёл взгляд на Тома. — Профессор Реддл. Ваши ученицы. Радамира Бартенева, Ванда Аверина и Годислава Ошанина. Они не вернулись с похорон своей подруги. На месте происшествия найдено тело Годиславы Ошаниной. Убита. Убивающим проклятием. Ванда и Радамира… пропали. Предположительно мертвы. Следов нет.       Он выдохнул это как приговор. И в его глазах, когда он произносил «Ванда», что-то дрогнуло — та самая трещина в граните, явившая себя миру такой болью, что Слизнорт в углу кабинета прижал руку к губам.       Том стоял, впитывая слова. Не позволяя им проникнуть глубже поверхности. «Предположительно мертвы». Значит, тел нет. Значит, есть шанс. Но шанс для чего? Для спасения? Или для того, чтобы узнать, кому понадобилось устраивать такую… чистку?       — Я… не нахожу слов, — сказал он наконец, и в его голосе искусно дрогнула нота. Не истерики. Шока. Глубокого, леденящего шока. Впрочем, удивление было отнюдь не поддельным. — Я подписывал их разрешение на четыре дня…       — А я подписывал им разрешение на нахождение в Союзе! — вдруг рявкнул Белевцов, снова набирая обороты. — По просьбе Ванды! Девочка письмо прислала, папочку своего просила! Я что же, должен был отказать дочери Тихомира Аверина? Я действовал в интересах сотрудничества!       — Ты действовал, потому что ей было наплевать на твоё «нет», Казимир, — глухо сказал Борислав, не оборачиваясь. — Она бы и без твоей бумажки улетела. А ты… ты просто решил, что это хороший способ лишний раз поклониться.       — Это что, обвинение?!       — Хватит! — Диппет вдруг встал, ударив ладонью по столу. Все вздрогнули. — Хватит этих склок! Здесь погибли дети! Ученицы наших школ! Давайте помнить, кто мы!       В наступившей тишине Слизнорт, откашлявшись, робко вставил:       — Д-да, коллеги, действительно… ужасная трагедия. И, конечно, профессор Реддл тут ни при чём, он лишь как декан подписал…       — Ни при чём? — Борислав обернулся. Медленно. Его глаза, красные от бессонницы и горя, уставились прямо в Тома. Не на Диппета. На него. — Он много при чём. Он с ней последним говорил. Он её… учил. Он знал, какая она. Упрямая. Глупая в своей правоте. И всё равно отпустил.       — Директор Бартенев, — Том встретил его взгляд. Спокойно. Без вызова. С достоинством оскорблённого профессионала. — Я выражал ей свои опасения. Она была непреклонна. Говорила о долге, о ритуале. Её аргументы были… эмоциональны. Вы знаете, как она умела быть убедительной, когда хотела.       Он ударил точно в больное место. Борислав всегда презирал её «эмоциональность», её «слабые» стороны. Отец сжал кулаки, но не нашёлся что ответить.       — Она сражалась, — вдруг сказал Аверин, и все взгляды обратились к нему. Он говорил тихо, глядя на свои сцепленные на столе пальцы. — На месте… следы разной магии. Огненные, электрические разряды — это Ванда. — Он безрадостно хмыкнул, тяжело, с вставшей пеленой перед глазами. — Ванда… И… что-то другое. Давящее. Подчиняющее. Следы грубой силы, которая ломала заклинания, а не парировала. Это… Велесова воля. Значит, она была жива. Значит, сопротивлялась. Они обе сражались.       Он поднял глаза на Тома. В них была не ненависть, а что-то худшее — холодный, аналитический интерес. Словно он оценивал шансы дочери по качеству подготовки её учителя.       — Насколько они сильны, профессор? По-настоящему. Не в классах. Когда от этого зависит жизнь.       Вопрос повис в воздухе. Все смотрели на Тома. Дамблдор — с пристальным вниманием. Диппет — с надеждой на какой-то хороший ответ. Белевцов — с презрительным любопытством. Борислав — со смесью ненависти и отчаянной жажды услышать.       Том позволил себе задуматься на секунду. Не для вида. Он действительно думал. Об упрямстве этих девушек. О той хватке, с которой они вцеплялись в сложные заклинания. О том, как Радамира, стиснув зубы, терпела боль на их… занятиях. О её воле, которая могла быть гибкой, как сталь, и тупой, как молот.       — Мисс Бартенева, — начал он, и его голос прозвучал неожиданно тихо, почти задушевно, — обладает одной из самых сильных и необузданных воль, которые я когда-либо видел. Она не всегда контролирует её. Но когда она направляет всю себя на что-то… она становится непреодолимой силой. Если у неё был шанс выжить… она использовала бы его. До конца. — Его взгляд медленно обратился к Аверину, взиравшему на него с той же надеждой, почти благоговейной. — Мисс Аверина показывала лучшие результаты по техникам боя. Даже опытным магам было бы не так просто с ней сражаться. Могу предположить, что вы рано их хороните. Девушки сильны. Обе. В своей специальности они одни из лучших.       Он сказал правду. Что-то во взгляде Борислава дрогнуло. И мелькнуло в нём нечто вроде… признания. Горького, страшного признания. Аверин тихо склонил голову, уголки его губ дрогнули в мелькнувшей гордости.       — Значит, есть надежда, — вставил Слизнорт, стараясь быть полезным. — Для обеих девочек!       В воздухе повисло тяжёлое, обжигающее молчание. Даже Белевцов, казалось, на миг присмирел под весом этой простой констатации.       Потом он крякнул, словно отхаркивая ком, и снова навалился всем своим тучным телом на спинку кресла, заставляя дерево жалобно скрипеть.       — Ну что ж, — начал он, и в его голосе снова зазвучала привычная, деловая раздражённость. — «Она такая»… Это всё очень трогательно, Борислав, но это не решает наших проблем. У нас тут, между прочим, международное событие висит на волоске. Турнир. Третье испытание через десять дней. А у нас что? Турнир без чемпиона Колдовстворца — это не турнир. Это насмешка. Позор на всю Европу. И мой отдел образования этого не допустит. — Он тяжело перевёл взгляд на Диппета. — Нам нужно срочно назначать замену. У нас есть ученики из резерва…       Диппет заёрзал в кресле, будто сидел на иголках.       — Господин Белевцов, я… я глубоко вам сочувствую, но правила Турнира Трёх Волшебников…       — К чёрту ваши правила! — Белевцов ударил ладонью по колену. — Когда ситуация меняется, меняются и правила! Или вы хотите, чтобы на третьем испытании мир смотрел на двух участников и вспоминал, что третью убили где-то в сибирской тайге? Это же будет постоянное напоминание! Пятно на всей истории Турнира!       Борислав шумно втянул воздух сквозь зубы. Том видел в отражении окна, как по его щекам потекли слёзы, бесшумно, молчаливо. Радамира винила его за молчание перед Белевцовым, но сейчас Реддл видел, что ответить у её отца просто не было сил. Всё уходило на то, чтобы держать лицо, когда он редко оборачивался.       — Правила существуют именно для таких ситуаций, господин Белевцов, — голос Дамблдора прозвучал спокойно, но с той непоколебимой твёрдостью, которая заставляла прислушиваться. — Чаша Огня избрала трёх чемпионов. Их имена были выжжены магическим договором. Этот договор связывает их до конца состязаний. Мисс Бартенева была избрана. Она — чемпион Колдовстворца. Это факт.       — А факт сейчас в том, что её, возможно, нет в живых! — парировал Белевцов; его лицо побагровело. — Вы будете ждать призрака? Или труп привезёте на поле, чтобы он «участвовал»?       Борислав резко обернулся от окна, глаза его метнули молнии.       — Не смей! Не смей говорить о моей дочери в этом контексте! — прокричал он, мгновенно сжимая кулаки, будто это могло его успокоить. — Ты хочешь вычеркнуть её? Уже сейчас? Поставить на её место какую-нибудь свою креатуру, чтобы потешить своё самолюбие?       — Я хочу сохранить лицо нашего образования! — завопил Белевцов. — Турнир должен продолжаться! Если участник мёртв или пропал без вести — его место должен занять другой! Это логично! Или вы предлагаете объявить конкурс несостоявшимся? Отдать победу Хогвартсу по умолчанию? Вы этого хотите, Бартенев? Чтобы ваш Колдовстворец проиграл, даже не выйдя на поле?       — Он не проиграет, потому что его чемпион — моя дочь! — голос Борислава сорвался на крик. — И она жива! Пока её тело не нашли, она жива! И её место никем не займётся! Ты слышишь, никем!       — Это детский лепет, а не позиция руководителя!       — А твоя позиция — позиция шакала, который торопится поживиться на чужом горе!       Дамблдор поднял руку, и этот простой жест заставил их замолчать. В его глазах не было осуждения, только глубокая, усталая печаль.       Аверин не участвовал. Он находился словно не здесь, а где-то там, дома, рядом с дочерью, слыша её смех и чувствуя запах её дорогих духов, на которые она так яростно выпрашивала деньги. Он был не с ними.       — Господа, пожалуйста. Спор бесполезен. Регламент Турнира неумолим. Чемпион либо участвует, либо дисквалифицируется Волшебным Судом Турнира за серьёзное нарушение. Смерть или исчезновение… — он чуть помедлил, — …не являются основаниями для дисквалификации в классическом понимании. Чаша связана с душой избранного. Пока эта связь не разорвана окончательно… место вакантным считаться не может.       Он посмотрел на Белевцова.       — Предложить замену сейчас — значит признать мисс Бартеневу официально мёртвой или добровольно отказавшейся. Ни того, ни другого мы подтвердить не можем. А главное — магический договор Чаши этого не признает. Новая кандидатура просто не будет принята. Это не наша прихоть. Это древняя магия, которую не обойти бюрократическими решениями.       Белевцов сидел, тяжело дыша; его маленькие глазки бегали по лицам, ища слабину. Не находили. Дамблдор говорил с авторитетом знатока. Диппет выглядел подавленным, но кивал в согласии. Даже Слизнорт, обычно готовый угождать сильным мира сего, лишь беспомощно развёл руками.       — Значит, так, — выдохнул Белевцов, и в его тоне появилась зловещая покорность. — Значит, у вас два варианта. Либо Бартенева волшебным образом находится живой-здоровой к третьему испытанию. Либо… — он бросил взгляд на пустующее кресло, — …Турнир проходит в усечённом виде, с вечным вопросом «а что было бы, если?». И мой отчёт в Москву будет содержать соответствующие выводы о неспособности международного сообщества обеспечить элементарную безопасность и непрерывность традиционных мероприятий. Со всеми вытекающими для будущих обменов и… финансирования.       Угроза — густая и неприкрытая — повисла в воздухе. Белевцов встал; его массивная фигура отбрасывала на пол тень, похожую на глыбу.       — Мы вас проинформировали. Решайте свои проблемы. Тихомир, идём, у нас много дел.       Аверин медленно выпрямился. Он казался призраком самого себя. Кивнул Диппету, бросил последний, непроницаемый взгляд на Тома — взгляд, в котором смешались боль, подозрение и какая-то тёмная решимость, — и молча вышел.       Борислав остался последним. Он постоял у окна, потом обернулся. Его взгляд обвёл всех — Диппета, Дамблдора, Слизнорта, и наконец снова остановился на Реддле.       — Надеюсь, — сказал он хрипло, и каждое слово было как глухой выстрел, — что вам всем спокойно спится. Что ваши бумажки в порядке. Что ваши турниры и репутации целы. А моя дочь… моя дочь… — голос его сорвался. Он резко отвернулся, распахнул дверь и вышел, хлопнув ею так, что задребезжали стёкла в шкафах.       В кабинете воцарилась гробовая тишина, нарушаемая только тяжёлым дыханием Диппета и тихим позвякиванием часов.       — Боже правый, — прошептал директор, опускаясь в кресло. — Что же это такое…       — Трагедия, Армандо, — тихо сказал Дамблдор. — И, боюсь, лишь начало большой и тёмной истории. — Он посмотрел на Тома. — Ты… как ты, мой мальчик?       «Мой мальчик». Фраза, которая всегда вызывала у Тома тихую ярость. Сейчас он лишь кивнул, изображая сдержанное горе.       — Я должен был быть жёстче. Не подписывать, — сказал он, опустив голову. Идеальная нота раскаяния.       — Ты не мог знать, — вздохнул Слизнорт. — Девушки… они всегда находят способ сделать по-своему. Особенно такие волевые, как они.       Том кивнул, будто принимая утешение.       — Мне нужно… мне нужно побыть одному. Осмыслить.       Они отпустили его. Он вышел в коридор, и только когда тяжёлая дверь осталась за спиной, его лицо изменилось. Всё напускное — шок, скорбь, раскаяние — стёрлось, как рисунок на песке. Осталась лишь ледяная, ясная пустота. И в этой пустоте бушевала холодная, беззвучная буря.       Том чувствовал, как та странная, чужая боль в основании черепа медленно утихает, замещаясь привычным, острым, холодным фокусом. Страх был задавлен. Осталась только решимость. Стальная, беспощадная.       Её будут искать. Кто-то, но не он. Там, в лесах тайги, он был бессилен, и это бессилие раздражало его хуже всего. Вся Британия была испещрена связями, пока ещё тонкими, но его влиянием, которое он медленно наращивал. Там же — чужая территория. Неизведанная, опасная, и бросаться туда очертя голову он считал не просто глупостью, а полноценной потерей рассудка.       «Предположительно мертва». Но Аверин сказал — она сражалась. Использовала все знания. Значит, жива. Её взяли. Зачем? Кому нужна сильная, волевая волшебница с чистой кровью и связями? Кому понадобилось убирать Ошанину и, возможно, Аверину? Это была не случайность. Это была операция.       И его Радамира, его самая талантливая, самая сложная, самая… интересная ученица, оказалась в самом центре.       Он был уверен, что она жива. Будто с её смертью что-то должно было оборваться, словно он должен был ощутить её в своей надломленной душе. Но он ничего не чувствовал.       Лишь…       Ярость. Но она не имела ничего общего с человеческим горем. Это была ярость хозяина, у которого украли ценную, уникальную вещь. Ярость стратега, чей план дал сбой из-за чужой наглости. И что-то ещё… тёмное, липкое, похожее на то самое «эмоциональное» пятно, которое он в себе так презирал.       Он пошёл по коридору, шаги отдавались в пустоте. Ум уже работал, отбрасывая сантименты. Почти все. Нужны каналы. Нужно давление. Белевцов — алчная свинья, но у него есть доступ к информации в Союзе. Его можно купить или запугать. Аверин будет рвать и метать; его горе сделает его неосторожным. Борислав… Борислав сломлен, но его ненависть теперь имеет новую цель. Возможно, её можно направить.       А главное — найти её. Вытащить. Живую. Потому что смерть была бы слишком простым концом. И слишком большим поражением.       Он вошёл в свою комнату, закрыл дверь. В тишине, нарушаемой лишь потрескиванием камина, он подошёл к окну и бросил взгляд на тёмный лес. Пальцы сжали подоконник так, что мрамор затрещал.       «Держись, Радамира, — пронеслось в его ледяном, безжалостном сознании. — Держись. Я найду тебя. И потом мы посчитаемся. Со всеми, кто посмел».       Следующий день был так похож на первый день после каникул. Студенты Колдовстворца не поднимали головы на уроках, сидели тихо, а часть из них и вовсе отсутствовала. Наверняка, как и в тот раз, справлялись с горем и скорбью в одиночестве, а затем пойдут в медицинское крыло и выбьют себе официальное заключение.       Кто-то из Хогвартса и Ильверморни не скрывал радости, провоцируя студентов на эмоциональные, а порой и магические всплески. Конечно, чемпионка Турнира пропала — это ли не шанс их чемпиону проявить себя? Однако сами чемпионы радости сокурсников не разделяли. Саймон оказался втянут в дуэль в коридоре, но, как выяснилось, помогал отнюдь не своим приятелям из школы, а двум студентам Колдовстворца.       Мир переворачивался, обнажая человечность в том, в ком её было не разглядеть, и являя истинное лицо тех, кто ею кичился.       Турнир приближался, а ответов до сих пор не было.       Магическое Советское управление молчало, директор Диппет разводил руками, сам не понимая, что им теперь делать, а Дамблдор не упускал возможности надавить на надежду и благоприятный исход, в который, кажется, уже никто не верил.       Устало наблюдая за провинившимся учеником, профессор вглядывался в пламя свечи на своём столе, находясь не в кабинете, а где-то за его пределами.       — Сэр, можно личную просьбу?       Голос Раймонда отвлёк его, буквально выдернул из мыслей. Нотт держал в руках тряпку и уже спустился со стремянки, на которой до этого протирал редкие артефакты на высокой полке. Без магии. Абсолютно бессмысленное наказание, но Реддл забрал его на отработку, делая одолжение. Раймонд последнее время не справлялся с эмоциями, и очередная драка стоила факультету баллов и отработок. Эти дни были полны отработок у всех профессоров.       Профессор выгнул бровь, кивая.       Раймонд опустил голову и опёрся на парту руками.       — Я… лишите меня памяти, — выпалил он, резко поднимая голову, бегая глазами по лицу профессора. — Не всей. Я хочу помнить всё, но некоторые моменты, знакомства… забыть.       Том тяжело выдохнул, но порыв Раймонда его удивил. Казалось, парень мог справиться с душевными терзаниями. Слаб он не был.       — Тебе придётся рассказать мне подробнее. Не в качестве праздного любопытства. Если ты хочешь, чтобы я стёр твою память, я должен понимать, каких именно моментов ты хочешь лишиться.       Раймонд отвёл взгляд в сторону; на его лице проступило раздражение и… странная растерянность, сопровождавшая его на уроках в последние дни. Он боролся с собой, понимая, что такая просьба повлечёт вопросы, но как-то упустил из виду, что обязан действительно поведать всё.       — Я хочу помнить Радамиру лишь как соседку по парте, — начал он говорить, нервно выдёргивая из тряпки застрявшие там опилки. — Ничего личного, никаких разговоров. Совсем ничего. Пусть я буду помнить, как пригласил её на бал за неимением выбора. Знакомая, не друг. И… — его пальцы замерли и начали с удвоенной скоростью вытаскивать опилки, — заставьте меня забыть Анну. Совсем. Пусть она останется для меня как фон. Фон, которым она и была… до вашей просьбы.       Том прищурился, улавливая слишком много недосказанного и даже какого-то упрёка. Раймонд по его просьбе сближался с Анной. Ему нужно было войти в их круг и узнать, услышать и увидеть изнутри ту дружбу, все те мысли вокруг дружбы, до единой.       — Посмотри на меня, — не попросил, приказал профессор.       И не ошибся в выводах.       Когда Раймонд поднял лицо, его глаза покраснели, а сам он изрядно напрягался, словно старался втянуть влагу на щеках обратно в глаза. Он стыдился её.       — Я думал, ничего… что могло бы… — он до боли сжал кулаки, вздёргивая подбородок, будто это правда заставило бы слёзы вернуться к глазам. — Я не могу больше. Я постоянно думаю о ней. Анна! Она везде. В мыслях, во снах, везде! Мне постоянно кажется, она где-то рядом. Я пытался! О, я сходил с Эванджелиной в Хогсмид. И что? Эва красива, умна и чистокровна, но я не могу перестать думать об этой неуклюжей девчонке! Не могу не видеть её во всех лицах! Она здесь, — он резко, даже с каким-то сумасшествием вновь посмотрел на профессора, стуча себя пальцем по виску. — И она сводит меня с ума… Мне больно. Больно дышать…       Реддл слушал, не двигаясь, лишь пальцы медленно перебирали тонкую серебряную цепочку от часов. Голос Раймонда срывался, становясь то хриплым, то почти детски-жалобным. В его словах не было лжи. Была боль — настоящая, грязная, человеческая боль, которую Том презирал, но которую умел использовать лучше любого.       — Ты влюбился, — констатировал он, и в его голосе не было ни осуждения, ни сочувствия. Только холодный анализ.       Раймонд фыркнул, как будто его ударили.       — Влюбился? В эту… в эту замухрышку? Грязно… маглорождённую, которая даже глаз поднять не могла? Нет. Это не любовь. Это… болезнь. Одержимость. Она мне всё испортила.       — Испортила? — Том мягко переспросил. — Кажется, ты сам выбрал роль, которую играл. И играл хорошо. Настолько хорошо, что поверил в неё сам.       — Я не играл! — выкрикнул Раймонд, но тут же сжался, осознав свою неправоту. — То есть… я… я делал, что вы просили. Сближался. Узнавал. Я был для неё… другом. Или она так думала. А она… — он снова отвернулся, глядя в пустой угол кабинета, будто видел там призрак, — …она была другой. Не такой, как все. Тихая. Смешная. И добрая, чёрт возьми, до глупости добрая. Когда её травили из-за крови, она не огрызалась. Она просто смотрела, и в её глазах было… понимание. Как будто она жалела их. — Он с силой провёл рукой по лицу. — Я хотел её защитить. Не по заданию. Просто… хотел. И теперь… теперь её нет. И эта пустота… она жжёт изнутри. Я не могу спать. Не могу есть. Я виню себя. Что не был рядом. Что… что, может, если бы я был настоящим, а не вашим шпионом, она бы доверилась мне, и они бы не поехали туда одни…       Слёзы наконец прорвались. Он не рыдал. Он просто стоял, опустив голову, и они капали на пыльный пол, оставляя тёмные пятна. Позор для чистокровного слизеринца. Позор для наследника Ноттов.       Том смотрел на него. И в этот момент он не видел полезного инструмента, ослабевшего и требующего починки. Он видел отражение. Искажённое, слабое, но отражение. Той самой трещины, что зияла в нём самом. Той пустоты, которая угрожала заполниться чем-то неконтролируемым, если её не задавить. Раймонд был слаб. Он позволял чувствам управлять собой. Том — никогда. Но щемящее ощущение потери, ярость от того, что что-то его было отнято… это было знакомо.       — Стереть память — это не выход, Раймонд, — сказал он наконец, и его голос приобрёл странную, почти отцовскую строгость. — Это бегство. Признание собственной слабости. Ты хочешь забыть боль? Забудь и всё хорошее, что с ней связано. Забудь ту силу, которую она в тебе пробудила — желание защищать. Забудь урок, который она тебе преподала, сама того не зная. Ты станешь пустым местом. Удобным инструментом. Но не человеком. И уж тем более не сильным волшебником. Боль… боль закаляет. Если ты позволишь ей.       Раймонд поднял на него заплаканное лицо; в глазах — смесь недоумения и надежды.       — Но… как с ней жить? Она съедает меня изнутри.       — Преврати её в топливо, — холодно сказал Том. Он встал и подошёл к окну, глядя в темноту. — В ярость. В решимость. Ты хочешь искупить вину? Не стирай память. Используй её. Кто-то отнял у тебя то, что стало важным. Узнай кто. И заставь их заплатить. Не сантиментами. Кровью. Тогда боль станет острее, но и цельнее. Она перестанет быть беспомощной тоской. Станет мечом.       Он обернулся. Его тёмные глаза, казалось, впитывали слабый свет комнаты и отдавали его обратно холодным, безжалостным сиянием.       — Ты спрашиваешь, как забыть Анну? Ты не забудешь. Ты примешь её как часть себя. Как шрам. Как клятву. И каждый раз, глядя на этот шрам, ты будешь помнить не только о боли, но и о том, что есть вещи, которые стоят того, чтобы за них бороться. Даже если они… не совсем твои.       Раймонд замер, впитывая слова. Слёзы на его щеках начали высыхать. В его взгляде что-то менялось. Отчаяние медленно, с трудом вытеснялось чем-то более твёрдым. Более опасным.       — Вы… вы говорите так, будто сами знаете, — прошептал он.       Том не ответил. Он лишь слегка склонил голову.       — Твоя отработка закончена. Можешь идти. И подумай над тем, чего ты хочешь на самом деле: быть слабым, кто бежит от боли, или сильным, кто использует её.       Раймонд молча кивнул, подобрал тряпку, бросил последний сложный взгляд на профессора и вышел, прикрыв дверь тише, чем вошёл.       Том остался один. Тишина снова сомкнулась вокруг, но теперь она была иной. В ней звучало эхо слов Раймонда, его боли. И эхо его собственных, невысказанных мыслей.       Надежда ослепляет. Это одновременно возвышенное чувство и самое опасное. Раймонд ни на что не надеялся. «Мне больно дышать», — и Реддл видел. Видел и не мог отрицать, что ему больно. Он знал Раймонда с первого курса, и то подобие, которое предстало перед ним сегодня, не являлось Раймондом, а было чем-то другим. Разбитой, сломленной копией, уничтоженной одной маглорождённой ведьмой, не отличавшейся ни умом, ни обаятельностью, ни харизмой. Ничем, что выделяло бы её из всех. Не похожей ни на одну из тех, с кем Раймонд имел дело.       «Преврати её в топливо. В ярость. В решимость.»       На столе оставались лежать пергаменты и фолиант из Запретной секции библиотеки. «Салливан Брайт. Контроль. Лишение чувств».       Его пальцы сжались. Лёд внутри дал трещину, и на миг его накрыла волна чистой, беспримесной ярости. Не на Белевцова. Не на неизвестных похитителей. На саму ситуацию. На свою вынужденную пассивность. На то, что он, Том Реддл, вынужден ждать, рассчитывать, плести сети, в то время как его ученицу, его собственность, возможно, пытают в какой-то грязной яме.       Но бежать сломя голову на восток было бы глупостью, достойной того же Раймонда. Нет. Нужен рычаг. Нужна точка опоры. И он знал, где её искать. Не в официальных каналах. Не в управлении Аверина. Глубже. Темнее.       Он закрыл шкаф, подошёл к письменному столу, выдвинул потайной ящик. Там, среди других бумаг, лежало одно письмо. От человека, который предпочитал оставаться в тени, но чьи щупальца проникали всюду. Человека, который ненавидел беспорядок так же, как и он, но по другим причинам. Человека, у которого могли быть интересы в советском магическом подполье… или который мог знать тех, у кого они есть.       Том взял перо. Он не стал писать много. Всего несколько строк, зашифрованных, двусмысленных. Предложение встретиться. Обсудить «общие интересы в свете последних тревожных событий на Востоке». И намёк на взаимовыгодный обмен.       Он запечатал письмо чёрным воском без оттиска. Позвал сову — не школьную, а свою.       — Лети. Жди ответа. Не возвращайся без него.       Сова бесшумно вспорхнула с его руки и растворилась в ночи.       Том остался стоять у окна, глядя в ту сторону, где за горами и морями лежала холодная, чужая земля. Боль, ярость, холодный расчёт — всё сплелось в один тугой узел.       Судьба шутлива, и ирония её бесконечна.