9.3. Не идеальная система

      Свет из высокого окна заливал комнату, золотя резной шкаф, но до кровати не добирался. Там, у изголовья, воздух казался плотнее, тяжелее, пропитанный сыростью и чем-то липким, что оседало на плечах, мешало дышать. Казалось, сама тень в этом углу была гуще, чем положено тени, — она дышала холодом и болью, въевшейся в простыни.       Девушка не лежала — она застыла, окаменела в той позе, в которую её бросили три дня назад. Тело срослось с неудобством, перестало замечать его границы, и теперь эта неестественная скрученность казалась единственно возможной. Магические верёвки впились в запястья, превратившись в продолжение её самой — в горячие, пульсирующие обручи, которые жгли при каждом слабом, прерывистом вздохе. Сопротивляться не имело смысла. Мышцы рук прошли все стадии боли: сначала горели, потом выли, а теперь просто исчезли. Там, где должны были быть руки, осталась чужая, деревянная тяжесть, которая не слушалась и казалась привязанной к ней неподъёмной ношей.       Голода она не чувствовала. Внутри поселилась пустота, но не та, что урчит и просит еды, — холодная, сосущая пустота, которая свернулась под рёбрами тугой, болезненной пружиной. Желудок давно перестал напоминать о себе, сжался в маленький, бесполезный комок, и казалось — если прислушаться, можно услышать, как он поскрипывает, медленно перетирая сам себя. Но самым мучительным была сухость. Она затопила всё тело изнутри, превратив рот в пустыню. Язык стал огромным, шершавым, чужим — он лежал во рту, прилипший к нёбу, как кусок высохшей кожи. Сглотнуть оказалось невозможно: горло сжималось в бесплодном, мучительном спазме, рождая только хрип. Она пыталась добыть хоть каплю влаги, кусая внутреннюю сторону щеки, но чувствовала лишь тонкий, солоноватый привкус крови, который мгновенно исчезал, впитываясь в пересохшую, потрескавшуюся плоть. Губы покрылись белесой коркой, похожей на старый облупившийся гипс, и при малейшем движении трескались, обнажая ноющие, свежие ранки.       Сознание плыло. Оно то проваливалось в глубокий, тёплый колодец, где не было ни тела, ни времени, ни этой бесконечной, выматывающей пустоты, — и тогда наступало почти блаженное забытьё. А потом резкий рывок возвращал её обратно, и она заново ощущала всё сразу: жгучую ломоту в бёдрах и лопатках от ледяной неподвижности, липкий, холодный пот на коже, бешеный, сбивчивый стук сердца, отдающийся в висках глухими, неровными толчками. Она уже перестала различать день и ночь. Свет из окна был просто размытым желтоватым пятном, которое не имело к ней никакого отношения, существовало в какой-то другой, недосягаемой реальности.       Она пыталась кричать. Кажется, в первые сутки. Или во вторые — время спуталось, потеряло смысл. Сейчас от горла осталось лишь хриплое, обжигающее жжение, будто она глотала раскалённый песок. Иногда ей чудилось, будто она всё же кричит, но звук умирал внутри, в сдавленной, стиснутой грудной клетке, так и не находя выхода наружу. Её голос предал её, как и тело.       Последней к ней пришла не боль. Пришла отрешённость — полная, звенящая, похожая на мертвенный штиль после бури. Тело перестало быть её телом. Оно стало скорлупой, холодной, пустой капсулой, в которой тихо и медленно, почти незаметно угасало сознание. Последние мысли походили на обрывки снов: не крик о помощи, не мольба, а смутное, почти равнодушное удивление — как странно и ярко солнце играет на полированном дереве шкафа, до которого она никогда не дотянется. Ей было всё равно. Почти всё равно.       В дверь вошли. Она не сразу поняла, что это реальность, а не очередная галлюцинация, не плод её измученного, расплавленного жаром сознания. Сначала — просто силуэт, тёмный и чёткий на фоне ослепительного света из коридора. Потом — щелчок замка. Шаги. Медленные, ровные, до тошноты знакомые. Она знала эти шаги с детства, знала каждый их оттенок, и от этого знания по позвоночнику пробежал судорожный, ледяной озноб. Сердце, казалось, пропустило удар, а потом забилось с удвоенной силой — не от надежды, а от невыносимой, гнетущей догадки.       Он подошёл к кровати. Не торопясь, словно у него была уйма времени, словно она была просто вещью, которую нужно осмотреть. Посмотрел на неё сверху вниз — оценивающе, пристально, как на сломавшийся, неисправный механизм. Лицо его было обычным. Усталым. Слегка раздражённым. Таким бывает лицо человека после долгого, выматывающего рабочего дня, когда хочется только одного — закрыть глаза и никого не видеть.       — Блять, Рада, — сказал он без особого выражения. Просто констатация факта. Без боли, без жалости, и без эмоций.       От него пахло дождём, свежим одеколоном и чем-то ещё — холодным металлом, гарью, самой смертью. Этот запах был таким родным и таким чудовищным одновременно, что у неё внутри всё сжалось в один тугой, болезненный ком, который не давал дышать. Она хотела закричать, но горло лишь издало сиплый, невнятный хрип.       Он сел на край кровати. Пружины жалобно, тонко скрипнули, нарушая гробовую тишину. Его пальцы сомкнулись на её запястье, не обращая внимания на судорожную дрожь, которая била её тело. Он осмотрел кожаные ремни с простым железным замочком и покачал головой — медленно, с лёгким, едва заметным презрением.       — Идиоты, — пробормотал он с оттенком профессиональной брезгливости. В его голосе не было злости. Только усталое раздражение на чужую глупость.       Из кармана он достал обычную скрепку, разогнул её длинными, привычными пальцами. Вставил в замочек, повозился секунду — лёгкое, почти неслышное движение. Щелчок. Первая рука отпала, мёртвым, неподъёмным грузом шлёпнувшись на тонкий матрац. Потом — вторая. Освобождение, которого она ждала, не принесло облегчения. Напротив, боль хлынула обратно, слепящая, раздирающая, заполняющая каждую клетку, каждую трещинку в измученном теле. Она задохнулась от неё, выгнулась, но он уже не смотрел на её лицо. Его взгляд был прикован к ссадинам и тёмно-багровым полосам, глубоко впившимся в кожу. Губы его плотно сжались, на скулах заходили желваки — единственный признак того, что ему не всё равно.       — Держись, — бросил он коротко, и в этом слове не было тепла, только стальная, жёсткая воля.       Скрепка в его пальцах дрогнула, вытянулась, превращаясь в тонкий гранёный стакан. Из другого кармана он достал плоскую металлическую фляжку, открутил крышку. Движения были отработанными, точными — чувствовалось, что он делал это не раз.       — Пить будешь это. Медленно. Очень медленно. Поняла?       Он приподнял её голову — жест был резким, но рука под затылком оказалась твёрдой и надёжной. Поднёс стакан к потрескавшимся, кровоточащим губам. Из фляжки упала одна-единственная капля густой, янтарной жидкости — она растворилась в воде, окрашивая её в бледный золотистый цвет. Эликсир. Дорогой. Самый эффективный. Она узнала его по сладковато-горькому запаху, который ударил в ноздри, заставляя тело инстинктивно тянуться к источнику жизни.       Он поднёс стакан к её губам. Она рванулась к влаге, как утопающий к спасательному кругу, с жадностью, граничащей с животным отчаянием, но он тут же отдёрнул стакан назад на сантиметр — ровно настолько, чтобы она не могла достать.       — Маленькими глотками, — повторил он, и в голосе его скользнула та самая, знакомая до зубного скрежета нота. Та, что звучала, когда он в детстве заставлял её аккуратно есть суп или не капать чернилами на бумаги. — Иначе вырвешь. А это, между прочим, ползарплаты.       Первый глоток. Прохладный. С лёгкой травяной горчинкой. Эликсир не ждал — он работал сразу, почти физически ощутимо. Сухость во рту отступила на волосок, туман в голове дрогнул и заколебался, будто кто-то осторожно коснулся занавески, за которой был свет. Она сделала ещё глоток — уже жадно, судорожно, и он снова отстранил стакан, удерживая его на недосягаемом расстоянии.       — Медленно, я сказал. Торопиться некуда.       И она пила. Маленькими, унизительно крошечными глотками под его спокойным, немигающим взглядом. Она ненавидела эту покорность, ненавидела себя за то, что не может вырвать стакан из его рук, но жажда была сильнее гордости. Тёплое зелье разливалось по жилам, возвращая телу чувствительность, возвращая боль, возвращая её самой себе. И в голове билась одна-единственная, всё более отчётливая мысль: он здесь. Он пришёл. Её брат. Мирослав.       — Так, — сказал он, откидываясь и убирая фляжку в карман. — Я капнул снотворного. Чтобы не так болезненно приходить в себя. Очнёшься — выходи из комнаты. Первая дверь направо. Моя. В другие не суйся. Пока что. Сделай, как я сказал.       Он взглянул на неё, проверяя, поняла ли она. В её глазах, затянутых мутной пеленой, было только животное, неосмысленное недоумение и глубокий, всепоглощающий шок. Ни тени узнавания, ни проблеска догадки — только пустота.       Голова стала тяжёлой, неподъёмной, мысли расползались, вязли в густом сиропе наваливающейся дремоты. Снотворное действовало быстро, мягко, неумолимо, стирая границы между явью и сном. Но последнее, что успело метнуться в ещё ясном сознании, было острым, как лезвие ножа: если он здесь… то где, чёрт возьми, он был все эти три дня? Вопрос остался без ответа, утонув в накатывающей тьме.

      ***

      Очнулась она от резкого, скручивающего спазма в желудке. Тошнота подкатила внезапно, не дав ни секунды на подготовку. Её вырвало — в сухой, мучительной, выворачивающей наизнанку судороге она извергла из себя несколько глотков того самого золотистого эликсира и горькую, обжигающую жёлчь. Она лежала, давясь воздухом, чувствуя, как по спине струится холодный, липкий пот. Но голова была пугающе ясной. Слишком ясной, до звона в ушах, до болезненной, режущей остроты восприятия.       Боль вернулась — не тупая, разлитая ломота, а чёткая, пронзительная, по-хирургически точная. Каждое ребро, каждый позвонок, каждая разорванная мышца на запястьях кричали обжигающе-отчётливо, и не было уголка в теле, который бы не отзывался на эту всеобъемлющую агонию. Она лежала и слушала тишину. Гулкую, полную, давящую на уши. Только её собственное хриплое, рваное дыхание нарушало этот мёртвый покой.       И в этой тишине сознание рассекла болезненная, слепящая ясность. Она вспомнила всё. Его лицо. Его голос. Его пальцы, сжимающие стакан. Он пришёл. И он был одним из них.       Радамира медленно, со стоном, который вырвался из груди сам собой, села. Комната поплыла перед глазами, стены качнулись, но она упёрлась ладонями в край кровати и вцепилась мёртвой хваткой, сжав зубы до скрежета, пока волна головокружения не отступила. Посмотрела на запястья. Тёмно-багровые, почти чёрные полосы, местами со стёртой до мяса кожей, горели огнём, пульсировали, кричали.       И этот огонь мгновенно перекинулся внутрь. В груди вспыхнуло нечто первобытное, слепое, выжигающее всё на своём пути. Ярость. Чистая, ослепительная, всепоглощающая ярость, которая не знала пощады. Она сжала кулаки, и боль в содранных костяшках лишь подлила масла в это бушующее пламя. Она хотела убивать. Она хотела кричать. Она хотела разорвать его на части за то, что он сделал, за то, кем он оказался.       Рада встала. Ноги подкосились, предательски задрожали, отказываясь держать вес, но она ухватилась за тумбочку, простояла так, стиснув зубы до скрежета, пока мир не перестал раскачиваться из стороны в сторону. Потом — шаг. Ещё. Каждый шаг отдавался во всём теле раздирающей болью, но она шла. К двери. К нему. Потому что другого выхода не было.       Дверь была не заперта. Коридор за ней — узкий, тёмный, пахнущий сыростью, пылью и запустением. Заброшенный дом. Направо — ещё одна дверь. Та самая. Она замерла перед ней, прислушиваясь. Ничего. Только тиканье старых водопроводных труб где-то глубоко в стенах, размеренное, равнодушное, неживое. И где-то далеко — глухой, едва уловимый стук её собственного сердца.       Рада толкнула дверь.       Комната оказалась чуть больше — такое же зарешеченное окно, затянутое паутиной, жёсткая, с педантичной аккуратностью застеленная кровать, стол, заваленный бумагами, картами, какими-то свитками. И он. Сидел спиной к ней, что-то увлечённо писал, не оборачиваясь. Только лёгкое движение плеч, когда перо скользило по бумаге, выдавало его присутствие. И тишина. Звенящая, напряжённая.       — Закрой дверь, — сказал он ровно, не отрываясь от бумаг. В его голосе не было удивления, только спокойная, уверенная власть.       Она закрыла. Звук щелчка прозвучал в тишине громко, как выстрел, как приговор. Она прислонилась к косяку, не в силах сделать больше ни шагу, и просто смотрела на его спину. На знакомый до боли изгиб плеч, на светлые, коротко стриженные волосы, на родинку за ухом, которую она помнила с детства. Всё внутри неё кричало, разрывалось на части, но горло было стиснуто железными тисками, и ни звука не могло вырваться наружу.       Ей не показалось. Это не было помутнением или галлюцинацией измученного разума. Эликсир ей действительно дал не чужак, не враг, а её брат.       Мирослав.       Мирослав, который безмятежно дописывал что-то за столом, пока она пыталась унять дрожь во всём теле, не понимая ровным счётом ничего в происходящем.       Когда он отложил перо и наконец повернулся, его лицо было спокойным, даже усталым. Таким она видела его после долгих, изматывающих разборок с отцом, когда он возвращался домой и молча пил чай, глядя в одну точку. Ни капли раскаяния. Ни тени сомнения.       — Садись, — кивнул он на кровать. — Шатаешься.       — Где мы? — голос вышел хриплым, чужим, похожим на сиплый шёпот старой ведьмы. Она ненавидела этот голос, ненавидела свою слабость, но ничего не могла с собой поделать.       — В безопасности. Пока, — он откинулся на спинку стула, скрестив руки на груди. — Следующий вопрос.       — Ванда, — выдохнула Рада, и в голосе её прорвалось что-то острое, отчаянное, почти дикое. — Где Ванда?       — Жива. В другом месте. С ней работают.       — Работают? — переспросила она одними губами, и ледяные мурашки табуном побежали по спине. — Что это значит? Кто «они»? Ты… ты с ними? Ты один из… тех?       Он смотрел на неё долго, не мигая, испытывая на прочность, изучая каждую эмоцию, которая мелькала на её лице. Потом медленно, чётко, с какой-то обречённой, почти уставшей решимостью кивнул.       — Да.       Одно слово. Оно повисло в воздухе, тяжёлое, как свинец, как могильная плита, как приговор. И мир под ногами рухнул окончательно. Не просто обвалился — испарился, рассыпался в пыль, превратился в ничто. Остался только этот казённый пол, эти серые, плесневелые стены и он. Её брат. Среди тех, кто…       — Годи… — вырвалось у неё, голос сорвался на хрип, губы задрожали, на глазах выступили слёзы, которые она не могла сдержать. — Годиславу… это вы… это ты…       — Не я, — отрезал он резко, жёстко, как удар хлыста. Глаза его стали холодными, как лезвия ножей. — Но да. Наши. Не специально, считай, промашкой. Или ликвидацией.       «Ликвидировали». Он сказал это о Годи. О её звонком смехе, который разносился по всей комнате, когда она рассказывала очередную глупую историю. О её горьких слезах, когда она проигрывала в карты. О её безжизненном теле, брошенном где-то в придорожной грязи, как ненужный мусор. Как о сломанном инструменте. Как о досадной погрешности в расчётах.       Внутри всё оборвалось. Острая, режущая боль в груди — и тут же, следом, накатывающая волна такого белого, ослепительного, всепоглощающего бешенства, что она, кажется, засветилась изнутри. Забыв про слабость, про боль, про всё на свете, она рванулась к нему, инстинктивно целясь в лицо, в глаза, в эту ненавистную маску спокойствия. Её ногти, сломанные и грязные, скребли воздух в каком-то жалком сантиметре от его кожи.       Он даже не встал. Резким, отточенным движением, почти не глядя, перехватил её запястье. Сжал. Больно, до хруста, до звона в ушах.       — Успокойся, — сказал он тихо, но в голосе его зазвенела та самая, знакомая, смертельно опасная ярость, что не предвещала ничего хорошего. — Ты мне не ровня. И никогда не была. Сядь. И слушай.       Он толкнул её назад, и она, споткнувшись, бессильно рухнула на жёсткую кровать. Рада дышала прерывисто, судорожными рваными всхлипами. Слёзы жгли глаза, но она не дала им упасть. Только не перед ним. Только не сейчас. Пальцы дрожали мелкой дрожью от сдерживаемой магии, от проклятого антимагического контура, который надёжно запирал её силу, делая её беспомощной и слабой.       — Зачем? — прошипела она, сжимая саднящее запястье. — Деньги? Власть? Ты продался, как последняя тварь!       Он усмехнулся. Коротко, беззвучно, одними уголками губ — и в этой усмешке было столько презрения, что она почувствовала себя ничтожной.       — Как-то ты спрашивала меня про «Круг Единства». Я честно ответил: я действительно когда-то был в их рядах. Но они без царя в голове. Когда решают все — не решает никто. Поэтому никаких действий, никто не хочет брать на себя ответственность за возможные смерти. Писать статьи легче, — он презрительно фыркнул, вздёргивая подбородок. — Мы действуем иначе.       — Как? Взрывая дома? — с яростью выпалила Рада, ощущая клокочущую, выматывающую душу беспомощность перед ним. Без магии она была ничто. А физически Мирослав никогда не брезговал её успокаивать. — Это ты называешь порядком? Тебе задурили голову! Кто стоит за всем этим?       Усталость явственно проступила на лице Мирослава, он устало закатил глаза — и в этом жесте было что-то до боли знакомое, домашнее, что резануло по сердцу острее ножа.       — Моя милая, драгоценная сестрёнка, — лилейно выдохнул он, без малейшей теплоты в голосе. Он протянул ей простую тетрадь со стола, грязную, потрёпанную, с загнутыми углами. Рада, не раздумывая ни секунды, схватила её, а Мирослав тем временем продолжал, пока она жадно, лихорадочно изучала страницы: — Подрыв дома Мироновых. Цель — Игорь и Антонина Мироновы. Дело рук… и не поверишь, не наших и не их. Просто люди, скорбящие и воодушевлённые статьёй про Саввича. Это стало началом. Отправной точкой. Никто не стал расследовать как следует. Управление было уверено, что это Круг Единства, а Круг Единства, в свою очередь, винил управление. Удобно, правда?       То, что говорил Мирослав, Радамира лихорадочно находила в тетрадке. Даты, имена, отдельно на полях был выведен список возможных подрывников. Рада листала дальше, и перед ней разворачивалась страшная картина: здесь была собрана вся информация о взрывах, что гремели в течение учебного года, когда это безумие только начиналось. Абзацы складывались в жуткий, неподъёмный пазл.       — Не будем далеко ходить. Наш дом — моих рук дело, — пожал плечами Мирослав, но Рада не подняла на него головы. В тетрадке об этом была информация, и в графе подрывников стояло его имя. Одно единственное. — Я увидел, как отец заходит, и решил совместить приятное с полезным. Признаться, был удивлён, когда ты вышла целой, вместе со своим профессором. Но это дело твоё. Твоё времяпрепровождение мы обсудим несколько позже.       Рада хотела закусить губу, но губы были в кровоточащих трещинах. Она лишь обнажила одну из ран, со всего маха впиваясь зубами и ощущая, как глубоко входит в плоть, как кровь горячими сгустками стекает по подбородку. Боль отрезвляла, возвращала в реальность, не давала провалиться в истерику.       Искать виновных в незнакомцах, когда это дело рук её собственного брата? Того, кто вырос в этом доме, кто ночевал в соседней комнате, кто жил с ними под одной крышей. Рада содрогнулась, пытаясь поставить себя на его место. В ней было куда больше сожалений, больше чувств и сентиментальности. Мирослав же отца так и не простил, а тот и не думал извиняться. Однако Мирослав никогда не опускался до удара по беззащитной женщине и маленькому ребёнку… хотя сейчас Радамира отчётливо понимала: он мог бы. Запросто. Но нет. Только отец. Чистая, неприкрытая, выношенная годами месть. Холодная, расчётливая, безжалостная.       — Лескова? МСУ. Дальше, — он показал рукой на тетрадь, которую Радамира, не пропуская ни строчки, изучала дальше. — Какие-то взрывы на Новый год сделал Круг, какие-то — управление, меньшинство — мы. Эта война свелась к невинным жертвам…       Рада резко подняла голову, до хруста сжав зубы.       — Анна?       — Не мы. Не знаю, — Мирослав развёл руками. — Почерк управления, но мотив у Круга. Возможно, тоже обычные люди. Амулеты слишком сильно пышут магией, чтобы их не заметить. Анну я бы не убил. Ведь Анна… была с нами. Более того — со мной.       Кончики пальцев судорожно сжали тетрадку, Рада замерла, забывая, как дышать. Мир сузился до одной точки — его лица.       — С тобой?       Мирослав поморщился, словно от кислого, и отмахнулся.       — О, Велес, нет, — он дёрнул плечом, и в этом жесте было столько пренебрежения, что Рада на мгновение почувствовала себя чужой. — Возможно, симпатия была с её стороны — не отрицаю, но мы вели дела вместе. В Хогвартсе она сообщала мне о новостях, а я информировал её о планах. Ничего личного. До самого конца она была с нами.       Радамира недоверчиво прищурилась, вглядываясь в его глаза, пытаясь найти там ложь.       — И зачем же ей это было нужно? — выплюнула она, не находя ни единого аргумента его словам. — Анна не из тех, кто долго хранит секреты. Она бы давно рассказала Ванде, а Ванда — мне.       — Это ты так думаешь. Деньги, Рада. Не подумай превратно, но всем нужно на что-то существовать. Взрыв дома чиновника делает мир лучше, но что мешает людям стать несколько богаче от, и без того ворованного, золота? Мы делаем мир пригодным для жизни. Круг устроит анархию, управление уже тонет в своей коррупции. Наша сторона — единственно верная. Считай это нейтралитетом. В управлении остались ещё люди, способные видеть мир таким, какой он есть. Молодые, амбициозные, презирающие нынешний порядок не из-за мелкой зарплаты, а из-за вопиющей несправедливости. Мы не собираемся ставить наших людей во главу, мы поставим тех, кто смотрит выше, но не может протолкнуться через Белевцова дальше документооборота.       Звучало складно, убедительно, почти благородно. Но некоторые факты не давали Радамире покоя, впивались занозами в воспалённый, измученный мозг.       — Зачем вы убили Годиславу? — Рада сдавленно сжала челюсти, судорожно сглатывая вязкую слюну и изо всех сил стараясь удержать рвущиеся наружу слёзы. — В вашей организации нормально лишать жизни невиновного человека и называть это, — она с трудом выговорила это слово, — промашкой? Нет, Мирослав, это не нормально! И если ты считаешь иначе…       — Любая система не идеальна, — нетерпеливо, со злостью перебил он её. — Считай эту оплошность нашей скверной чертой. Тот, кто убил её, вероятно, уже мёртв. Набирая людей, не всегда сразу понимаешь чистоту их помыслов. Взрыв, второй — и некоторые начинают чувствовать власть, считая себя вершителями судеб и жизней. Есть правила, которых мы придерживаемся неукоснительно. Нарушение — немедленная смерть. Никакого изгнания, никаких вторых шансов.       — А может, вы так изгнали Анну? — провокационно выпалила Радамира, привстав с места. Внутри неё боролись отчаяние и ярость, и она не знала, что сильнее. — Какие доказательства, что это были не вы? Круг тоже поёт о единстве и свержении, считая свою сторону самой верной. И ни у кого из вас нет доказательств!       Мирослав резко отодвинул ящик в столе, так что стол на мгновение накренился. Он повернулся к Радамире, держа в руках тяжёлую, окованную металлом шкатулку, без тени улыбки, криво скривив губы.       — С чего ты решила, что у нас их нет? — выплюнул он, резко открывая шкатулку.       Яркие переливы синего и голубого свечения резанули по глазам, заставив зажмуриться. В шкатулке, расширенной магией, оказались десятки маленьких колб с воспоминаниями, утрамбованные плотными рядами. В каждом сосуде вилась и переливалась тонкая голубоватая нить — чья-то жизнь, чья-то смерть, чьё-то предательство. Они мерцали, дышали, жили своей странной, бесплотной жизнью.       — Это память. После каждого удара мы проверяем и не терпим самодеятельности. Такое тебе показывал Круг, когда расписывал о твоём романе с чиновником? Может, управление тебе присылало нечто подобное?       Радамира застыла, глядя на воспоминания многих людей. Непременно всё это нуждалось в тщательной проверке, но сейчас, в эту минуту, его слова звучали до жути убедительно. Да и Мирослав не спешил вручать ей шкатулку, явно считая её бесценной.       — Зачем тебе это? — негромко спросила Рада, наконец закрывая тетрадь. — У тебя карьера в Лондоне, девушка, какое тебе дело до нашей родины? Ты мог забыть, мог уехать и не оглядываться…       — Это моя земля! — оборвал её Мирослав, гневно стискивая челюсти от вопроса, который он, кажется, счёл оскорбительным. Его глаза вспыхнули, и впервые за всё время в них появилось что-то настоящее, живое. — И я не позволю её делить. Колдовстворец боялись, школу имени Первобога чтили и уважали за дань традициям, а Северную общину избегали за особые пристрастия. Что теперь? Англия увидела наше несовершенство, мы дали трещину, которую будем замазывать десятки лет! Раньше, чтобы приехать к нам с лекциями, маги из кожи вон лезли, а теперь школы не могут никого найти.       Мирослав тяжело выдохнул, проводя руками по лицу в каком-то бессилии, впервые явив сестре не маску, а живую, измученную боль. Он казался старше своих лет — уставшим, надломленным, но не сломленным.       — Я буду продолжать строить карьеру в Министерстве, а что до Мабель… — он презрительно усмехнулся, — я не идиот. Её любовь к твоему профессору не увидит только слепой, но это не мешает проводить мне с ней ночи. Чтобы она не хотела от меня — забыть профессора, получить удовлетворения — мне все равно. Я получаю своё, и видимо она тоже. Я хочу быть уверен, что на моей земле порядок, Рада. Порядок, а не этот кровавый балаган.       — Это не порядок, — Радамира замотала головой, не в силах принять его правду. — Убивать детей — не порядок.       — Жертвы всегда будут, — уже без злости, почти устало прошептал Мирослав. — Тебе кажется, их много, но на деле это ничто по сравнению с тем, что ждёт нас дальше. Особенно теперь, когда Круг и управление распробовали безнаказанность. В Колдовстворце что ни ученик — то ребёнок чиновника… Рада, они все пострадают. Круг будет истреблять управление, а управление будет заметать следы, делая то же самое.       От всех этих рассуждений мигрень только усиливалась, раскалывала голову на части, но Мирослав, на её удивление, действительно рассказывал и рассуждал вполне закономерно. Он не пытался воздействовать физически, не выглядел как фанатик с безумным блеском в глазах. Его глаза горели то злобой на глубоко ранящую его несправедливость, то нетерпением от её непонимания. Но страха перед братом так и не появилось. Магические путы спали, а боль… боль от него Радамира выносила как данность, как нечто привычное с детства. Это было даже хуже, чем если бы он был чужаком.       — Что… что с её телом? — сглотнув, спросила Радамира, упираясь руками в колени и закрывая лицо ладонями. Она не могла смотреть на него, когда задавала этот вопрос.       — Передали семье, её уже похоронили, — Мирослав не испытывал ни наслаждения, ни удовольствия, сообщая это. Говорил ровно и спокойно, без единой эмоции в голосе. — Тебя должны были держать без сознания, чтобы исключить любую угрозу. Эти идиоты не догадались проверить. Ты пришла в себя после двух суток, никто не собирался морить тебя голодом и обезвоживанием. Виновные наказаны.       Рада расширила глаза, медленно убирая руки от лица.       — Сколько прошло?       — Пять дней. Два дня ты была без сознания и три… три дня получились пыточными. Прости.       «Прости». Одно слово. Сказанное без тепла, без раскаяния, просто констатация факта. И в нём было больше оскорбления, чем в любом ударе.       — У меня испытание!       — Забудь, — Мирослав даже не изменился в лице, махнул рукой на её отчаянный возглас как на что-то незначительное, не стоящее внимания. — Дисквалифицируют. Белевцов расстанется и с бюджетом, и с остатками уважения, как-никак его чемпион не смог появиться на финале. Для всех ты мертва. И поверь, это лучший для тебя исход. Круг не отстанет от тебя, а управление уберёт не столько в качестве вынужденного шага, сколько из мести. Я не допущу твоей смерти, сестрёнка. Вчера тебя видели. Видели, как ты заходила на руины бывшего дома и видели, как эти руины подорвали. Тела нет, но есть свидетели. Сегодня это уже обнародовал Круг, — Мирослав вдруг криво усмехнулся. — Папаша, должно быть, выдохнул с облегчением, прочитав статью. Теперь никто не мешает ему строить своё счастье.       Рада со стоном опустила голову в ладони, сильно надавливая на веки, пытаясь унять бешеный стук сердца. Мертва… для всех она теперь числилась мёртвой. Должно быть, Станислав раздавлен горем, Надежда ликует, близняшки снова ревут на каждом углу, а… а профессор по защите? Рада сильно сжала челюсти, невольно задерживая дыхание. Марволо? Опечален или, наоборот, нашёл для себя долгожданное освобождение от неё? Отец… нет, Радамира не думала, что он рад. Умереть для всех, чтобы выжить… Ирония судьбы была горькой, как полынь.       Умереть!       «Наметь свои похороны…» — всплыло в памяти. Вымышленную смерть могла видеть и Яга, и та сумасшедшая старуха.       — Вы кого-то убили и предоставили, что это я?       — Никто не умер. Человек вошёл в руины под оборотным зельем и с кучей амулетов, а другой подорвал наш дом во второй раз. Никто не пострадал, а ты официально мертва, — лукавая, почти довольная улыбка скользнула по губам Мирослава. — Никогда не хотела стать брюнеткой, сестрёнка?       — А Ванда? Что с Вандой?       — Жива, но для её же безопасности она не на свободе…       — Отпустите её.       — Нет.       Рада встала. Если рядом с Вандой такие же идиоты, которые были рядом с ней, долго та вряд ли продержится.       — Я просмотрю каждое воспоминание, — Рада кивнула на шкатулку, а шестерёнки в её мозгу уже лихорадочно складывали разрозненные факты в единую картину. — Я должна поговорить не только с тобой, но и с другими. Напрасно ты думаешь, что мне мало известно. Я владею информацией, и она вам очень пригодится. Однако ни пытками, ни вмешательством в разум вам её не выбить.       Мирослав задумчиво прищурился, откидываясь на спинку стула. Он будто анализировал, насколько сестра может лгать и как скоро её условия приведут к невыполнимым. Тишина затянулась, став почти осязаемой.       — Ванда вернётся в Хогвартс. Можете подправить ей память, если так боитесь за себя. И я… я тоже вернусь в Хогвартс. Я получу статус чемпиона турнира и обеспечу себе безопасность самостоятельно.       — Невозможно.       — Я знаю фамилии и имена совета Белевцова, — тут же выпалила Радамира, чётко анализируя, что можно сказать, а что пока лучше оставить при себе. Мирослав заинтересованно подался вперёд, в глазах мелькнул живой огонёк. — Статус чемпиона и деланное послушание проведут меня ближе к управлению, ближе к Белевцову. А Ванда ускорит этот процесс. Она напугана, она будет на стороне управления, ведь видит там защиту. А я… я буду на её стороне, буду выслушивать и успокаивать, — Рада сложила руки в замок за спиной, подходя к зарешеченному окну. Вид открывался не самый примечательный: заброшенные, покосившиеся здания торчали повсюду, серые и безжизненные, как и её будущее. — Моя смерть сохранит мне жизнь, но моё возвращение даст куда больше.       Невыполнимого Радамира не требовала. Более того, на каждое своё условие она выдвигала встречное, которое им было предпочтительнее. Она видела, как Мирослав глубоко задумался, и наконец впервые за всё это время почувствовала себя в этом полуразрушенном здании, с чудовищной жаждой и голодом, на своём месте. Их сторона не так уж отвращала, хоть и не вела сперва душевных разговоров. Её решение зависело от сохранности жизни Ванды. Годиславе уже не помочь, но, если она могла сохранить хоть чью-то жизнь, она обязана была попытаться. Даже если придётся поставить на кон себя и свои убеждения, следуя в слепой вере за братом.       Но не будь здесь его, Рада отчётливо понимала: она не слушала бы незнакомцев так отчаянно, не пыталась бы выискать в их словах крупицы правды. Мирослав никогда не хотел войны. Для него жизнь была ценна, и, если уж он пошёл на это по доброй воле, как минимум Радамира должна была выяснить каждый факт и каждый мотив до конца.       Это она и выясняла последующие дни.       Омут памяти явил ей незнакомых людей со взрывоопасными амулетами, явил брата, который и впрямь видел лишь, как Радамира вышла из дома, но как она вернулась — он уже не застал. Появление отца стало для него той самой роковой отправной точкой. Смерть Годиславы тоже была в воспоминаниях, запечатлённая чьим-то беспристрастным разумом. Бесчестие и полное всевластие одного из этих людей погубили её просто так, без повода, без малейшего сострадания. А рядом стояла колба с «изгнанием». И Рада солгала бы, сказав, что не испытала мрачного, тяжёлого удовлетворения, просматривая её. За ошибкой следовало неотвратимое наказание, и каждое воспоминание, как отдельный, тщательно задокументированный факт, который, в отличие от управленческих бумаг, нельзя было подделать, раскрылось перед ней во всей своей пугающей наготе.       Те самые люди, которых в газетах окрестили «радикалами», на которых с удобством скидывали всю вину, оказались куда более справедливы, чем те, кто о справедливости громче всех кричал.       Поверить до конца она не могла, но проклятые факты, чужие воспоминания были прямо перед ней. Всё было задокументировано, чувствовалась твёрдая рука Мирослава во всех отчётах. Он не был лидером, но явно был приближённым, одним из ключевых.       Второй этаж, на который она спустилась лишь на второй день, как более-менее встала на ноги, явил ей вполне достойное, явно созданное магией помещение холла. Это оказался не просто ветхий дом, а вполне презентабельный, хоть и заброшенный с виду коттедж. Широкая гостиная, кухня и подъём на второй этаж, но с другой стороны. Видно, с одной стороны держали пленных, а с другой жили сами люди. Рада узнала в одном сокурсника Мирослава — Сергея, во втором — паренька, выпустившегося из Колдовстворца пару лет назад, преуспевающего в дуэльной магии. Это не были случайные прохожие с улицы. Девушка, которая одним утром варила кофе на всех, оказалась женой выпускника Северной общины. Лишь пара человек ночевали здесь постоянно, остальные приходили на несколько часов. Как объяснил Мирослав, раньше советы были реже, но сейчас их план готовился к финальному наступлению.       Это была окраина Новгорода. Было ещё несколько убежищ, схожих с этим, и именно из них почти каждый час прилетали и улетали почтовые голуби. Голуби были везде. Переписка шла оживлённая, то и дело можно было застать кого-то пишущим очередное зашифрованное письмо.       Мирослав ответа так и не дал. Позволил Радамире изучить помещение, пообщаться с людьми, заглянуть в документы, но ответ от их лидера шёл слишком долго. Мирослав был тем, кто держит под контролем это убежище, не больше. Поэтому здесь всё было приведено в порядок его рукой, однако… подобострастного подчинения Радамира не заметила. Не было и намёка на поклонение, Мирослав никогда не вздрагивал от очередного письма, лишь ругался сквозь зубы и неспешно строчил ответ. Никто никому слепо не подчинялся — все шли к одной цели, объединённые общей идеей.       Но даже это понимание не успокоило противную дрожь в руках Радамиры, когда та осознала себя стоящей перед дверью, за которой её уже ждали.       За массивным столом сидели четверо, но иерархии в их посадке не наблюдалось — скорее, усталое равенство людей, давно и тесно работающих вместе.       Мирослав вальяжно устроился на кресле, согнул одну ногу и положил её на колено другой, всем своим видом показывая, как ему всё это наскучило.       Женщина в возрасте с забранными в тугую заколку волосами изучала пергаменты перед собой — Елена. Мирослав говорил о ней, как о заведующей одного из убежищ. Елена потеряла дочь в той страшной заварушке на Медном бульваре, устроенной Саввичем. Так что она была очень даже к месту за этим столом — с каким-то отрешённым, выжженным горем взглядом.       Анастасия — выпускница Северной общины лет пять назад. Её русые волосы были распущены и красиво падали на оголённые плечи. Она выражала вид крайней уверенности, вполголоса переговариваясь с последним мужчиной, но стоило Радамире войти, как её оценивающий, цепкий взгляд медленно, ощутимо скользнул по ней с головы до ног.       Мужчина, с которым она переговаривалась… единственный, о ком Мирослав рассказывал с толикой искреннего восхищения. Виктор. Его отец заведовал всей группой «радикалов» и был зверски убит Кругом. Как они вышли на него — оставалось загадкой для многих, но тогда многие пострадали от ложных подозрений. Виктор занял его место, он был молод и амбициозен. Ровесник Мирослава, но в глазах его застыла глубокая, незаживающая боль, невольно добавляющая ему лишние годы.       — Значит, хочешь воскреснуть? — он первый нарушил тягучую тишину, переходя сразу к делу.       Радамира кивнула, затем решительно прошла к столу и села на свободный стул, стараясь сделать это менее скованно, чем требовало натруженное, измученное тело.       — Я не понимаю, зачем тратить время, если у Ванды такая же информация, как и у неё, — Анастасия указала на Радамиру пером, закатывая глаза в театральном негодовании. — Все эти условия невозможны. Мы сделали выбор, и ты, Мирослав, — она перевела взгляд на Мирослава, который устало выгнул бровь и театрально подпёр подбородок рукой, выражая крайне внимательный вид слушателя, — сам его предложил. Это не просто смена планов. Как объяснить людям…       — Да, всем же так нужны объяснения, — без тени улыбки усмехнулась Елена, с долей яда в голосе. — Особенно сейчас. Выдохни, Анастасия. Девочка может вернуться при условии, — она перевела тяжёлый, изучающий взгляд на Радамиру, мысленно отмечая её разительную схожесть с братом, — полного сотрудничества. Ещё один человек, обучающийся в Колдовстворце, лишним не будет.       — Особенно лидер комитета, — осмелев, добавила Радамира, с трудом выдерживая пронзительный, недовольный взгляд Анастасии, которой её фраза явно пришлась не по вкусу.       Следовать за братом вошло у неё в привычку с детства. Радамира и сейчас чувствовала себя в его тени. Он был управляющим в этом месте, значит, сумел проявить себя, соответственно, с его мнением считались. Выстраивать образ покорной, тихой ученицы, невольно попавшей в острые сети, она не хотела. Более того, считала это неуместным и даже унизительным. Как бы она ни старалась, в ней всё равно будут видеть Мирослава, будут оценивать по нему и говорить с ней так, как говорят с ним.       — Верно, — хмыкнул Виктор, приглаживая зачёсанные назад тёмные волосы. — Но если вопрос не стоит в твоей безопасности, он стоит в твоей готовности. Если все планы провалятся, то будет нападение. Нападение, которым ты, как лидер комитета, будешь руководить в своей группе. Готова ли на это, Радамира?       — Вы хотите напасть на управление?       — Тебя это пока что не касается, — без грубости, но твёрдо оборвала её Елена. — Есть планы разрушения изнутри, но всё, что касается абстракции, нестабильно…       — У неё образцовая техника боя, — вздохнул Мирослав так мучительно устало, будто и вовсе не хотел здесь находиться. — Полный контроль над собой и своим разумом. Повтори ещё раз, что её это не касается — и она уйдёт отсюда. А ты, — он перевёл холодный взгляд на Анастасию, указывая на неё пером точь-в-точь, как та указывала на его сестру, — ступай, допрашивай зарвавшуюся девчонку, которая ни черта не скажет, и запутает свой разум так, что мы откатимся назад в своих поисках. Может, Ванда и выглядит слабой, но дух Сварога в ней силён.       Анастасия возмущённо фыркнула, дёрнув плечом.       — Отпустим просто так? О нет, я не согласна! Я не собираюсь встречать людей Круга у порога на следующий же день!       Мирослав сжал челюсти, устало вздыхая:       — Клятвы для этого существуют, балда.       — Их пятеро, — медленно, чеканя каждое слово, протянула Радамира, привлекая к себе внимание. — Лебедев занимается отладкой сети столбов перемещений. Алексеев работает в «Правде». Потёмкин преподаёт алхимию в Северной общине. Глушков и Захаров.       Рада обвела взглядом присутствующих, наслаждаясь повисшей звенящей тишиной и понимая, почему Мирослав так не любил эти бесконечные советы.       — Это совет Белевцова. С Кругом я связана клятвой, раскрыть их личности не имею возможности, но я их знаю, да, — Рада горько улыбнулась, ощутив всю иронию момента: она была ценнейшим кладом для всех сторон и даже не осознавала своей истинной ценности, пока по крупицам собирала информацию. Рада прислушалась к себе, проверяя границы той самой клятвы. — Убийство Анны Воронцовой либо не их рук дело, либо кто-то действовал наперекор остальным. И если замешаны они — это может развалить всю их систему, которую они считают идеальной. Действовать открыто они не будут ни сейчас, ни потом.       Анастасия молча перевела взгляд на Мирослава, за ней — и Елена. Виктор пристально смотрел на Радамиру, словно пытаясь отыскать единый намёк на ложь или провокацию. Она говорила спокойно, уверенно и раскрывала карты раньше их ответа, отдавая им в руки своё отчаяние и свою решимость.       — Твоя сестра, — Елена тяжело вздохнула, не отрывая глаз от Мирослава, — твоя ответственность.       Мирослав фыркнул, качнул головой и снова уткнулся в тетрадь, которую всё это время держал в руках.       — Будто раньше было по-другому.