9.4. Честь или победа

      Размеренно, никуда не торопясь, профессор Реддл собирался на завтрак. Волосы после душа всё ещё оставались влажными; он неторопливо застёгивал пуговицы рубашки, стоя перед распахнутым окном. Тёплый свежий ветер приятно обдавал лицо. Дожди наконец отступили, уступив место хорошей погоде.        Стук в дверь заставил его обернуться с недоумением — кому он мог понадобиться до завтрака?        — Войдите.        Дверь отворилась, и на пороге возник Борислав Бартенев. Выглядел он ещё хуже, чем вчера за ужином. Лицо серое, небритое, глаза ввалились и горели лихорадочным, нездоровым блеском. На нём был тот же мундир, что и несколько дней назад; казалось, он не снимал его всё это время. Борислав принёс с собой запах леса и клокочущего отчаяния.        Он вошёл, закрыл за собой дверь. Не поздоровался. Не кивнул. Просто стоял и смотрел на Тома, и в этом взгляде читалась та самая пустота, которую Реддл наблюдал издалека, но вблизи она оказалась страшнее. Это была не пассивность. Это было выгорание. Душа выжжена дотла.        — Профессор Реддл, — голос Борислава прозвучал хрипло, сдавленно, словно он долго не размыкал рта. — Мне нужно… поговорить.        Профессор, сохраняя ту же неторопливость, потянулся к воротнику, желая его поправить.        — Директор Бартенев. У вас осталось немного времени до церемонии.        — К чёрту церемонию, — выдохнул Борислав, но без злобы. С бессилием. Он шагнул вперёд, упёршись руками в спинку единственного кресла. Пальцы его дрожали. — Я… я не знаю, зачем пришёл. К кому ещё? Аверин сломлен. Белевцову плевать. Свои… свои ничем не могут помочь. — Он поднял на Тома глаза. — Вы… вы что-то знаете. Чувствуете. Вы же её учили. Вы видели, какая она.        Это не было обвинением. Это была констатация. И просьба. Немая, отчаянная просьба подтвердить то, во что он сам уже почти перестал верить.        — Я видел её силу, — холодно ответил Том. — Но сила не делает неуязвимым. Взрыв…        — Не было тела! — вырвалось у Борислава, и в его голосе впервые прорвалось нечто живое — дикая, животная надежда. — Ни клочка! Ничего! Только… только свидетели. Удобные свидетели. Слишком удобные!        Том наблюдал за ним. Анализировал. Истерика отца? Возможно. Но в его словах звучала та же колючая неувязка, что не давала покоя ему самому. Газета два дня назад с официальным подтверждением смерти Радамиры Бартеневой разлетелась по Хогвартсу и вызвала ажиотаж. После кладбища её видели живой, видели на руинах дома, затем — взрыв… и нет тела, никаких доказательств. Удобно. Нельзя не согласиться.        — Управление ведёт расследование, — обтекаемо ответил Том.        — Управление! — Борислав горько усмехнулся. — Они уже списали её. Как актив. Как проблему. Им удобнее мёртвая героиня, чем живая загадка. А я… — голос его сорвался. — Я не могу. Я не могу просто… принять. Сидеть на этих трибунах и ждать, когда объявят, что её нет. Как будто её и не было вовсе.        Он замолчал, тяжело дыша. Потом вдруг спросил, глядя прямо в глаза Тому:        — Вы верите, что она мертва?        Вопрос повис в воздухе. Острый, неудобный, нарушающий все правила приличий. Том встретил его взгляд. И в этот миг он мог солгать. Должен был. Но что-то — холодный расчёт или нечто более тёмное — заставило его ответить правду. Ту, которую он не признавал даже себе.        — Нет, — тихо сказал Том. — Не верю.        Слово, словно электрический разряд, пронзило комнату. Борислав замер. Его глаза расширились. В них вспыхнуло нечто — не радость, а облегчение от того, что он не один в своём безумии. Что его дикая, непокорная надежда нашла хоть какой-то отзвук.        — Почему? — прошептал он.        — Потому что для неё это слишком просто, — отрезал профессор, вставая. Ему нужно было закончить этот разговор. Слишком опасно. Слишком лично. — И слишком… аккуратно.        Он отвернулся, подошёл к гардеробу. Нужно было надеть мантию, выйти к этому фарсу. Пальцы нащупали ручку шкафа. Он потянул дверцу на себя, чтобы достать тёмный пиджак, висевший внутри.        И в этот момент Борислав, стоявший в полушаге позади, замер. Его взгляд, скользнувший мимо плеча Тома, упал внутрь шкафа. Не на пиджак.        На то, что висело рядом.        Белая майка, держащаяся на вешалке за лямки, и такие же спальные штаны с чёрной верёвочкой, перекинутые через перекладину. Помимо этого, здесь висел свитер. Белый. Тот, в котором Радамира пришла после благотворительного вечера и наутро не стала надевать его поверх рубашки. Она осознанно оставила свои вещи. Об отъезде она решила тем же днём, и Реддл был уверен: её не остановил бы даже он. Радамира принимала решения быстро и всегда была уверена в своей правоте.        Том почувствовал, как воздух за спиной сгустился, стал тяжёлым, наэлектризованным. Он медленно обернулся.        Борислав не двигался. Он не кричал, не бросался с обвинениями. Его лицо оставалось странно спокойным. Он протянул руку, пальцы дрогнули, и он стянул свитер с вешалки. Поднял его. Прижал к лицу. Глаза его были закрыты.        Том замер. Все его расчёты, все защиты, всё ледяное спокойствие треснуло по швам. Он видел, как широкие плечи Борислава содрогнулись. Один раз. Потом ещё.        Тогда Борислав открыл глаза. Они были сухими. Но в них стояла такая бездонная, тихая боль, что сердце сжалось даже у Тома. Он не смотрел на него с ненавистью. Он смотрел на вещь в своих руках. Губы его дрогнули в подобии усмешки, но вышла лишь гримаса агонии.        — Значит, правда, — прошептал он хрипло. Не вопрос. Приговор. Окончательное, бесповоротное понимание. — Мой ребёнок нашёл в тебе защиту. А ведь её никто никогда не защищал. Только… ломали… — голос его треснул. — Моя девочка… моя радость… она пошла к вам. Она любила… как же она любит делать больно, но связь с вами она скрывала. Не допускала меня к личному… к своему, к тому, что я могу испортить.        Он поднял на Тома взгляд. И в нём не было прежней ярости. Было нечто худшее — горькое, беспомощное знание. Знание того, что его дочь, его упрямая девочка, нашла убежище, доверие, тепло не у него. А здесь. У этого холодного, опасного человека. В этой комнате. И эти простые, потрёпанные вещи висели в его шкафу, как самое страшное и неопровержимое доказательство их близости. Той близости, от которой Борислав открещивался, которую презирал и на которую уже не мог злиться, как раньше. Хоть с ним. Пусть она останется с разбитым сердцем и искалеченной душой, но живой.        — Я думал… я боялся, что это просто… увлечение. Глупость, которая будет стоить ей будущего. — Борислав говорил тихо, почти для себя, поглаживая грубую шерсть свитера. — Но это… серьёзно. Для неё. Иначе бы её вещей здесь не было, и она бы рассказала мне. Уколола бы, сделала бы больно.        Он снова посмотрел на Тома. И вдруг по его щеке, сквозь седую щетину, скатилась слеза. Одна-единственная. Тихая, как признание поражения.        — Ты не поведёшь её под венец, — голос его сломался. Он вытер щеку тыльной стороной ладони с таким яростным, стыдливым движением, будто это была непростительная слабость. — Но ты позволил ей оставить свои вещи здесь. Она была рядом с тобой, я видел… Видел, как ты смотришь на неё, будто она принадлежит тебе и сделает всё, что ты велишь. Не сделает, — шумно сглотнув, заключил Борислав с какой-то гордостью. — Она дочь своей матери, но… куда хуже. Клавдия могла смолчать, могла стерпеть, лишь потом мстила громко и болезненно. Рада… нет. Рада делает больно сразу. Она терпит секунду, а затем бьёт по больному, по тому, что узнала в эту секунду выжидания. Рада не молчит.        — Воспитание вашей дочери не помешало бы, — выдохнул профессор, желая закончить этот разговор на любой ноте.        Но вопреки ожиданиям, Борислав согласно кивнул.        Это не было обвинением. Это было прощание. Прощание с иллюзиями. С надеждой быть для дочери всем. С последними остатками неведения. И в этом прощании чувствовалась странная, извращённая благодарность. Потому что если этот человек, этот ледяной стратег, счёл её достаточно ценной, чтобы хранить её вещи… то, может быть, в его странной, чудовищной системе ценностей он тоже будет искать её. Не как отец. Но как… собственник. И это сейчас было единственной соломинкой.        Борислав аккуратно, почти благоговейно, повесил свитер обратно. Закрыл дверцу шкафа. Повернулся к Тому. Его лицо снова стало пустым, но теперь это была пустота принятия.        — Найдите её, — сказал он тихо, и в этих словах не было просьбы. Было заклинание. Приказ отца, передающего свою боль и свою надежду тому, кто, как он теперь понял, был единственным, кто мог её понять. — Найдите мою девочку. И верните. Верните её себе, пусть на расстоянии, но я буду знать, что она дышит. Пусть и одним воздухом с вами.        Он не стал ждать ответа. Развернулся и вышел, закрыв дверь с тихим щелчком.        Том остался стоять посреди комнаты. Воздух всё ещё вибрировал от этой тихой, разрушительной сцены. Он смотрел на закрытую дверцу шкафа. Его пальцы сжались в кулаки. Внутри бушевала сложная, чёрная смесь: признание поражения (он раскрылся, показал слабость), раздражение на эту сентиментальность… и нечто ещё. То, что Борислав, сам того не желая, заронил в него. Уверенность.        Если даже её отец, сломленный, отчаявшийся, отказывался верить в её смерть, видя лишь удобные улики… Если он, ненавидя Тома, пришёл к нему как к последней надежде… Значит, инстинкт не лгал.       Попытки что-то узнать ни к чему не привели. Письма возвращались с ответами, но не с теми, которые он желал. В союзе у него не было ни влияние, ни нитей, за которые он мог бы дернуть, а соваться в союз сейчас и в голову никому не взбредёт.        Не могла эта ведьма умереть во взрыве, когда умудрилась выжить и помочь выжить ему зимой в тайге под прицелом нечисти. Не та, кто, не взирая ни на что, хотела его бросить, едва поняв, что может умереть из-за кого-то другого. Такой была Радамира. Неоднозначной, провокационной и не умевшей молчать.        Раймонд говорил, что вспоминает улыбку Анны, её смех. Профессор помнил иное. В его голове стояла провокационная, ядовитая усмешка на бледных губах и яркие изумруды, раз за разом бросающие ему вызов.        Пустота ощущалась слишком очевидно.        Это не любовь. Не та, о которой слагают поэты и кричат на каждом углу студенты, пылающие гормонами. Сложнее. Она должна была быть рядом, сидеть на уроках и засыпать в его кровати, рядом с ним. Чтобы он знал каждый её шаг, чтобы был уверен в каждой её мысли. Её хотелось приковать к себе. Никто не должен был смотреть на неё так, как он. Никто не мог узнать её так, как узнал он. Она была его. Вся. Разум, тело, душа и жизнь. Её жизнь принадлежала ему.        Одержимость.        И сейчас Том осознавал её в полной мере. Ярость, которую он душил, эти мысли лишь подтверждали. Не скорбь, а болезненная ярость.        Он накинул пиджак, поправил мантию. Лицо его снова стало безупречной маской. Но внутри, под этой маской, разгорался огонь.        Настроение учеников за завтраком напоминало преддверие третьего испытания, всех, кроме Колдовстворца. Половины студентов не было, другая и головы лишний раз не поднимала. Их утраты, их скорбь были столь велики, что никто и не пытался их потревожить напрасно.        Многих ситуация в Союзе не трогала, но тех, кто знал, кто успел не просто пообщаться, но и подружиться, было видно. Они опускали взгляд чаще, будто вспоминая, что кого-то не хватает.        Уроки отменили.        Подготовка к третьему испытанию продлилась до обеда, и после него всё наконец было готово.        Палатка была простой, походной, пропахшей травой, воском для палаточной ткани и напряжением. Через открытый вход било послеполуденное солнце, выхватывая из полумрака лица: Дамблдора, сидевшего на складном стуле с видом сосредоточенного внимания; Тома Реддла, стоявшего у самого полога, неподвижного и сливающегося с тенью; и Борислава Бартенева. Адалин Беннет с её чемпионом мялись на выходе, о чём-то оживлённо споря. Второй чемпион нервно рассматривал палочку, словно пытался отыскать в ней то, что так и не разглядел за семь лет учёбы.        Борислав сидел на пустом ящике из-под снаряжения, сгорбившись, будто его позвоночник не выдерживал тяжести неба. Он не плакал. Слёзы, кажется, кончились. Теперь он просто существовал в состоянии полного, оцепеневшего горя. Взгляд его был прикован к пыльным доскам пола, но не видел их. Он видел, вероятно, её лицо. Её пустой стул в Большом зале. Газетные заголовки. Его пальцы судорожно сжимались и разжимались на коленях — единственное проявление ещё не до конца уснувшей жизни.        Снаружи, на помосте, официальный комментатор от Министерства магии, мужчина с густым баритоном, объявлял участников.        — …и первым вступает на тропу испытания Дэниэль Ласселс из Хогвартса!        Приглушённый гул одобрения. Дэниэль поднялся, а вместе с ним и Дамблдор. Профессор проводил своего ученика, похлопав его по плечу и что-то коротко сказав на ухо.        — Следующим — Саймон Лафлин из Ильверморни!        Борислав даже не вздрогнул. Он просто сильнее втянул голову в плечи, будто готовясь к последнему удару — к объявлению о дисквалификации, к тому, как её имя прозвучит в последний раз публично, как эпитафия. Последняя стадия — церемониальное подтверждение смерти перед лицом всего магического сообщества. Он должен был стоять здесь и смотреть, как её имя произносят впустую. В горле стоял ком, мешающий дышать. Всё внутри сжалось в один тугой, болезненный узел ожидания финального удара.        Том стоял, прислонившись плечом к деревянному столбу, поддерживающему полог палатки. Его пальцы медленно, почти лениво перебирали палочку. Внешне — полное спокойствие. Внутренний монолог был лаконичен и лишён всякого пафоса. Его взгляд анализировал туманные сферы, парящие над столом, мысленно раскладывая испытание на составные части, оценивая их не с точки зрения испытания, а с точки зрения потенциальной ловушки. Кто-то мог подстроить. Каждый элемент проверялся на уязвимость для внешнего вмешательства.        Саймон вышел из-за кулис, бледный, но собранный. Он направился к центральной арке. Там на помосте стояли три двери, но за ними клубился густой, непроницаемо-белый туман.        Судорожный, слишком громкий шелест ткани палатки раздался от второго входа.        Быстрые шаги и вскрик мадам Лейн заставили его обернуться.        Радамира. Неслась сломя голову, не сбавляя хода, белые волосы — её волосы, нетронутые, не выкрашенные — развевались за ней серебряным шлейфом. На ней были простые, тёмные, чужие штаны и рубашка, выглядевшие грубыми и не по размеру. Лицо — чистое, без синяков, но заострённое, с резче проступившими скулами и глубокими тенями под глазами, выдававшими крайнее истощение. Не физическое — душевное. И глаза… глаза горели. Не лихорадкой. Холодным, отточенным, чужим огнём.        Она проигнорировала всех мужчин в палатке. Её взгляд метнулся по сторонам, нашёл в дальнем углу пожилую целительницу Хогвартса, мадам Лейн, которая ахнула, увидев её, и инстинктивно потянулась к своей сумке с зельями.        — Мадам Лейн! — голос Рады был хриплым, сдавленным от бега, но не дрогнул. — Проверьте… пожалуйста… срочно.        Она почти впрыгнула в угол к целительнице, протянув руку. Мадам Лейн, женщина опытная и не робкого десятка, оправилась от шока быстрее всех. Её пальцы уже лихорадочно рылись в сумке.        В палатке воцарилась ледяная, оглушительная тишина, нарушаемая только приглушённым ропотом толпы снаружи.        Дамблдор медленно поднялся. Его голубые глаза заинтересованно сузились, скользнув с Рады на остальных.        Борислав поднял голову. Не сразу. Сначала просто шевельнулся, будто от толчка. Потом — медленно, с трудом, словно каждое движение давалось ценой невероятных усилий. Его взгляд нашёл дочь. И всё в нём — вся скорбь, вся пустота, всё оцепенение — взорвалось изнутри. Он не вскрикнул. Не бросился к ней. Он просто замер. Его лицо стало полем битвы: дикое, невероятное облегчение схлестнулось с ужасом от её вида, от этой чужой одежды, от этого леденящего взгляда. Его губы беззвучно зашевелились, пытаясь сложиться в её имя. Слёз не было. Руки задрожали так, что он вцепился в край ящика, чтобы не рухнуть.        Том не двинулся с места. Но всё его существо, вся его безупречная статичность, напряглись. Он не просто смотрел. Он сканировал. Впитывал каждую деталь: чистые, небитые черты лица (значит, физически не ломали). Белые волосы (значит, не пытались скрыть внешность). Чужая, грубая одежда. И этот взгляд… Этот новый, стальной, лишённый всякой подростковой неуверенности взгляд. В нём читалось знание. Пережитое. Принятое. Ярость, которую он чувствовал все эти дни, сжалась в груди в тугой, раскалённый шар, но теперь к ней добавилось острое, безжалостное любопытство.        Мадам Лейн работала быстро: капля зелья-детектора на язык, быстрая диагностическая чара над головой, прокол пальца для анализа крови. Рада сидела с закрытыми глазами, дыша ровно, но слишком быстро.        Снаружи комментатор, получив откуда-то сигнал, выпалил, его баритон дрогнул от неподдельного изумления:        — …И чемпион от Колдовстворца… Радамира Бартенева…        При её имени никто не закричал. Тишина опустилась на площадку, сохраняясь и в палатке.        — Чиста, — отчеканила мадам Лейн, откладывая инструменты. — Ни империуса, ни оборотного зелья, ни посторонних субстанций в крови. Аура… потрёпана, сильный стресс, истощение. Но разум ясен. — Она наклонилась к девушке, стараясь не терять времени. — Милая, ты в порядке?        Рада открыла глаза.        — В полном.        Первым делом её взгляд нашёл отца. В её глазах на долю секунды сталь дрогнула, уступив место чему-то безмерно усталому и печальному. Она поднялась и подошла к нему. Борислав не мог пошевелиться. Она наклонилась, взяла его огромную, дрожащую ладонь в обе свои холодные руки и крепко, до боли, сжала.        — Я жива, — сказала она тихо, но так, что слова прозвучали на весь шатёр. — Мою смерть подстроили.        Она отпустила его и развернулась к выходу. К своему испытанию. К тому, ради чего, в конечном счёте, всё это было затеяно.        Профессор Реддл стоял между ней и пологом палатки. Он не двигался, но всё его тело было подобно взведённой пружине. Когда она поравнялась с ним, его рука взметнулась вверх — не для изящного жеста, а с грубой, нескрываемой силой. Пальцы впились ей в локоть, выше сгиба, где тонкая ткань рубахи не скрывала кости и сухожилий. Он рванул её к себе, не для объятия, а чтобы сократить расстояние до нуля.        Она вскрикнула от неожиданности и боли, споткнулась и оказалась в считанных сантиметрах от его лица. Он наклонился, и его дыхание, горячее и прерывистое, обожгло её кожу.        — Где ты была? — прошипел он. Шёпот был сдавленным, хриплым, лишённым всякой бархатистой гладкости. В нём сквозила не профессорская строгость, а нечто гораздо более личное и опасное. — Кто это придумал? Этот дешёвый фарс со взрывами и некрологами?        Его пальцы впились в её руку так, что кости заныли. В тёмных глазах, всегда таких нечитаемых, бушевала буря. Не холодный расчёт, а оголённая, первобытная ярость. Ярость от этих дней пустоты, от отчётов, от необходимости делать вид, что всё в порядке. Ярость человека, которого обманули, выставили дураком, заставили поверить в потерю того, что он уже давно в глубине души считал… своим.        И вместо того, чтобы испугаться, Рада замерла на миг, глядя в эти горящие глаза. Потом на её лице, уставшем и заострённом, появилось выражение. Не страх. Признание. И слабая, едва заметная улыбка тронула её потрескавшиеся губы. В её зелёных глазах вспыхнула странная смесь усталости, печали и… чего-то вроде тёплого понимания.        — Марволо, — выдохнула она так тихо, что это было больше похоже на движение губ. — Позже. Клянусь. Но сейчас… — её взгляд умоляюще скользнул к выходу, за которым до сих пор стояла оглушительная тишина, — …мне нужно туда. Я должна это закончить.        Он сжал её локоть ещё сильнее, будто силой воли пытаясь выжать правду здесь и сейчас. Но её слова, её тон, эта чёртова, неуместная улыбка… Они действовали на него парадоксально. Не как успокоительное, а как подтверждение. Это была она. Радамира. Не сломленная, не изменённая. Вернувшаяся из ада со своей тайной и своим обещанием.        — Профессор…        Голос прозвучал негромко, но с непререкаемым авторитетом. Дамблдор. Он стоял в нескольких шагах, наблюдая за ними. Его лицо, обычно добродушное, было лишено улыбки. Голубые глаза за стёклами очков были острыми, как скальпели, и смотрели прямо на руку Тома, всё ещё впившуюся в руку ученицы.        Реддл не отпустил её сразу. Он задержал взгляд на её лице на секунду дольше, впитывая это обещание, эту усталую решимость. Потом его пальцы разжались. Он оттолкнул её руку от себя, не грубо, но с отчётливым жестом отмежевания. Отстранился на шаг, выпрямился. Маска холодного, безупречного профессора стала наползать обратно, но она была повреждена. Трещины были видны в слишком жёсткой линии губ, в остаточном напряжении в уголках глаз.        — Профессор Дамблдор, — произнёс он, поворачиваясь к нему. Голос его снова приобрёл ровность, но в нём слышалось металлическое напряжение. — Вы правы. Эмоции… взяли верх.        Дамблдор не сводил с него взгляда. Он мягко, но неумолимо закрыл расстояние между ними, встав так, что частично заслонил их от взгляда Борислава, всё ещё сидевшего в ступоре.        Борислав наконец поднял на неё глаза. В его взгляде не было ни осуждения за сцену с Реддлом, ни волнения за исход испытания. Была только бесконечная, выжженная усталость и слабая, дрожащая надежда, что она просто выйдет с другой стороны. Живая. Всё остальное было неважно.        Пользуясь моментом, Радамира стремительно выскочила из палатки. Крик, шум — всё смешалось воедино снаружи, заглушая голос комментатора.        — Эмоции, вызванные таким возвращением, понятны, — сказал Дамблдор. Его голос был спокоен, но каждое слово отточено. — Удивительно, однако, их… интенсивность. И форма выражения… я бы сказал… отеческая. — Он слегка наклонил голову, его взгляд вернулся к лицу Тома. — Полагаю, вы испытываете не только профессиональную озабоченность судьбой ученицы, пропавшей при загадочных обстоятельствах.        Это был не вопрос. Это было утверждение. Ловко поставленная ловушка. Он давал Реддлу возможность объясниться, отшутиться, спрятаться за должность. Но тон говорил, что он уже всё понял. Или, по крайней мере, составил картину, очень близкую к истине.        Том встретил его взгляд без колебаний. Внутри всё кипело, но наружу прорывался только холод. Он не стал отрицать. Не стал оправдываться. Он выбрал нападение.        — Озабоченность, Альбус, — произнёс он, и его голос стал тихим, опасным, — проистекает из факта вопиющего провала систем безопасности, позволивших похитить чемпионку международного турнира прямо из-под носа магического управления целой страны. Из факта, что её несколько дней считали мёртвой, а она появляется здесь, в последнюю минуту, без внятных объяснений. — Он сделал паузу, давая словам повиснуть в воздухе. — Моя интенсивность — это вопрос компетенции. И ответственности. Которую, как я вижу, кроме меня, здесь, кажется, никто не чувствует.        Он произнёс это с такой ледяной, бесстрастной уверенностью, что даже Дамблдор на мгновение замер, встретив его взгляд. А Борислав наконец поднял голову и посмотрел на Реддла. И в его глазах, помимо всего прочего, вспыхнуло неожиданное, горькое понимание: этот человек не просто хотел её назад. Он хотел разобрать её на части, чтобы понять, что в ней изменилось, и решить, что с этим делать. И, странным образом, в этот момент это казалось Бориславу большим утешением, чем пустые соболезнования. Потому что такой интерес не оставлял места для сомнений в её ценности. Даже если эта ценность измерялась в категориях холодного, бесчеловечного расчёта.        Дамблдор слегка прищурился. Он оценил ход. Переложение вины. Возвышение собственной роли до уровня единственного здравомыслящего. В полной мере соответствовало ему.        Комментатор, стараясь перекричать толпу, рявкнул:        — И… РАДАМИРА БАРТЕНЕВА ВСТУПАЕТ В ИСПЫТАНИЕ!        В палатке воцарилась тишина, нарушаемая только тяжёлым, сдавленным дыханием Борислава. Он всё ещё сжимал в кулаке ту руку, которой она коснулась, будто пытаясь сохранить это мгновенное тепло.        В то же время Радамира стояла, замерев перед дверью. Она скосила взгляд вправо, ловя удивление на лицах Дэниэля и Саймона, и ответила им лёгкой улыбкой.        — Значит, по-честному, — подвёл итог Саймон, уже держась за ручку, пока комментатор продолжал говорить.        — Выйдет сильнейший, — утвердительно кивнул Дэниэль.        Рада хмыкнула, на секунду обернувшись к густому туману, за которым ничего не было видно.        — Удачи, — коротко бросила она, поочерёдно посмотрев на них.        Дэниэль и Саймон ответили кивками, раздался мгновенный резкий звук, и все трое чемпионов открыли двери, растворяясь в тумане.        После ухода Радамиры в палатке судей повисла иная тишина — не шоковая, а сосредоточенная. Том Реддл отвернулся от Дамблдора так естественно, будто тот был пустым местом, и сделал три чётких шага к центральному столу. Его взгляд уже был прикован к трём огромным сферам, висящим в воздухе над столом вместо прежних малых проекций. Каждая была размером с человеческую голову, их поверхность колыхалась, как расплавленное стекло, готовая явить внутреннее зрелище.        Борислав не смотрел ни на кого. Он дышал глубже, пытаясь прогнать остатки дрожи. Его взгляд, остекленевший от пережитого, теперь тоже уставился в сферу, которая должна была показать путь его дочери. Он не видел Дамблдора, мягко отошедшего в сторону и наблюдающего теперь не за сценами, а за реакцией Тома. Он не видел, как Диппет нервно поправлял воротничок. Всё его существо сжалось в одну точку ожидания перед этими магическими шарами.        Снаружи голос Бэгмена, преодолев изумление, рявкнул с натужной бодростью:        — И… ВСЕ ТРИ ЧЕМПИОНА ВСТУПАЮТ В ИСПЫТАНИЕ!        В тот же миг поверхность сфер резко просветлела, и из туманных шаров они превратились в идеально чистые окна в три отдельных пространства. Они висели не над столом, а будто заменили собой стены палатки, сделав всех судей зрителями в первом ряду.        Слева — Дэниэль. Он стоял в круглой каменной комнате, освещённой мертвенным сиянием. Прямо перед ним, от пола до потолка, стояло Зеркало Еиналеж. В его отражении Дэниэль видел не себя, а свою семью — родителей, младшую сестру — они смеялись, манили его к себе. Идиллия была столь яркой, что на его лице отразилась сначала радость, а потом щемящая боль. Он знал, что это ловушка. Но знание не делало отражение менее реальным. Он сделал шаг вперёд, рука сама потянулась к стеклу.        По центру — Саймон. Его комната была завалена хламом: старыми сундуками, сломанной мебелью, грудами пыльных книг. Перед ним из клубков тьмы формировался его богарт. Он принял облик не монстра, а человека. Высокого, сухопарого мужчину с седыми висками и холодными, как сталь, глазами — его отца.        — Снова посредственность, — сказал богарт голосом, точно копирующим ледяной, дробный баритон его отца. Он окинул Саймона взглядом, полным презрительной оценки. — Вечно второй. Вечно в тени. Привыкнешь к этому. Это твоё место.        Саймон застыл, как кролик перед удавом. Не страх крика, не страх наказания. Страх разочарования. Страх этого вечного, невысказанного сравнения, которое висело над ним с детства. Он попытался поднять палочку, но пальцы не слушались.        Саймон отступил на шаг, его горло сжалось.        Справа — Радамира. Её выбросило в лес. Серая, безжизненная пустошь под свинцовым небом. И холод. Холод, который обжигал лёгкие при каждом вдохе. Радамира стояла посреди этой пустоты, одинокая, в своей чёрной одежде, которая казалась пятном на бесцветном мире.        Дементоры появлялись не сразу. Они приходили с ветром — леденящие дуновения, от которых кровь стыла в жилах. Потом на горизонте зашевелились тени. Их было много. Они плыли к ней беззвучно, их скрюченные пальцы, похожие на корни мёртвых деревьев, тянулись к ней. Воздух наполнился отчаянием, густым, как смог.        — О, Род… — прошептал Борислав, и это был не возглас, а стон, вырвавшийся из самой глубины. Его лицо исказила гримаса физической боли. Он впился взглядом в сферу, забыв обо всём.        Рада не шевелилась. Она смотрела на приближающуюся тьму, и её лицо было пустым. Внутри не было паники. Была страшная, оглушающая пустота. Они высасывали не счастливые воспоминания — они высасывали саму возможность чувствовать. Всё, что оставалось, — лёд и тишина.        «Патронус, — думала она. — Нужен патронус». Она попыталась вызвать в памяти тепло. Солнечный свет. Смех. Но всё было плоским, безжизненным, как картинки в книге. И тогда, сквозь нарастающий холод, проступило другое.        Её губы дрогнули.        — Экспекто Патронум!        Из кончика палочки вырвался жалкий, тонкий серебряный поток. Он заклубился, попытался собраться, и на миг угадывались очертания — длинное тело, острые уши. Но призрак был прозрачным, неровным, он мерцал и расплывался. Он не отгонял дементоров, а лишь заставлял их замедлиться на мгновение, прежде чем они снова поплыли вперёд, смыкаясь кругом. Холод сдавил горло. Стало нечем дышать.        В палатке все замерли, наблюдая за тремя разными видами кошмара. Мадам Хоут прошептала: «Бедный мальчик…», глядя на Дэниэля. Директриса Ильверморни хмурила брови, следя за Саймоном, её лицо выражало скорее профессиональный интерес, чем сочувствие.        Том Реддл наблюдал за всеми тремя, но его внимание, как магнитом, было притянуто к правой сфере. Его глаза, сузившись на миллиметр, скользили не по фигуре Радамиры, а по деталям, по её реакции. Он видел, как отчаянно она пытается создать в голове что-то хорошее. Раньше у неё это выходило без промедления, но сейчас… Память была слишком омрачена.        Борислав смотрел только на правую сферу. Он видел, как его дочь, его ребёнок, которого он помнил вспыльчивым и ранимым, не может вспомнить ничего. Абсолютно ничего хорошего. Он снова сжал руку в кулак, чувствуя под пальцами призрачное тепло её руки. Она была жива. Но, кажется, только сейчас он увидел её. Сломленную, но готовую бороться.        В сферах действие нарастало.        Дэниэль, стиснув зубы, резко выбросил руку вперёд и крикнул: «Фринжо!» Луч красного света ударил в зеркало. Но заклинание не разбило стекло — оно поглотилось, как вода в песке, а отражение семьи исказилось, стало гротескным, пугающим. Родители в зеркале повернулись к нему с пустыми глазницами.        Саймон, трясясь, попытался выкрикнуть «Ридикулус!». Его отец на секунду обернулся в смешного клоуна с огромными ботинками, но смех у Саймона не вышел, получился сдавленный всхлип. Клоун тут же снова превратился в отца, который теперь был на шаг ближе, и в его руке появилась палочка. «Слабо, — прошипел богарт. — Как и всегда».        А Радамира… всё трясла палочку, замедляя, но не в силах отогнать дементоров, надвигающихся всё ближе.        — Авроры рядом, Борислав, пожалуйста, не нервничайте так, — тихо произнёс Дамблдор, его голос был тёплым бархатом, пытающимся смягчить острые края реальности.        Борислав даже не повернул головы. Его взгляд был приварен к сфере, где его дочь медленно погружалась в леденящую пустоту. Дементоры смыкались, их лохмотья уже почти касались её плеч.        — Дэниэль демонстрирует хорошую подготовку, — сухо констатировала Адалин Беннет, директриса Ильверморни, слегка склонив голову, наблюдая, как гриффиндорец яростно бьёт заклинаниями в искажённое зеркало. — Видна дисциплина. Но излишняя эмоциональность мешает.        В её тоне не было ни капли сочувствия — лишь оценка ресурса.        Том, стоявший чуть поодаль, следил за всеми тремя сценами с холодной, расчётливой отстранённостью. Дэниэль, разбивающий зеркало, вызывал в нём лишь лёгкое презрение к слабости. Саймон, борющийся с призраком отцовского одобрения, был несколько интереснее — классический случай формирования комплекса, который можно было бы использовать. Но его истинный острый интерес был прикован к правой сфере.        Он видел, как Радамира в последний момент отбросила попытки вспомнить что-то «хорошее». Её лицо, искажённое не страхом, а яростным отчаянием, стало другим. Она вспомнила не свет. Она вспомнила боль. Потерю. Ту самую чёрную, всепоглощающую ярость от несправедливости, которая когда-то спасла её в лесу и которая была единственным огнём в её выжженной душе.        Девушка убрала палочку, вытянула руку, сосредоточившись на внутренних ощущениях.        На землю вырвалось не просто сияние. Вырвалась молния из сгущённого серебра. Она ударила в первого дементора, и тот буквально разлетелся на клочья лохмотьев с беззвучным визгом. Свет не рассеялся — он сформировался. В грациозную, смертоносную фигуру большой чёрной кошки с горящими глазами-углями. Патронус не защищал. Он атаковал. Он рвал, метался, расчищая пространство вокруг Рады с хищной, безжалостной эффективностью.        — Матерь Божья… — выдохнула мадам Хоут, крестясь. — Это… это не патронус. Это месть.        Борислав замер.        — Наги… — понимающе хмыкнул он.        Дамблдор глубоко вздохнул. В его глазах отразилась глубокая, неподдельная печаль.        — Иногда, к сожалению, самые сильные защиты рождаются из самых тёмных ран, — произнёс он тихо, больше для себя. Его взгляд встретился со взглядом Реддла, и в нём промелькнуло понимание.        Том же лишь слегка приподнял уголок рта. Не улыбка. Признание. Озлобленность. Ненависть к собственному бессилию, превращённая в щит. Его диагноз подтвердился с пугающей наглядностью. Это было совершеннее, чем он мог предположить. Она не просто выжила — она вооружила свою боль.        Борислав наблюдал, как чёрная кошка прокладывает путь его дочери сквозь строй дементоров. В его груди бушевало противоречие: дикое облегчение от того, что она справилась, и ледяной ужас от того, как она это сделала. Этот патронус был криком её души, искалеченной и ожесточённой. Он смотрел, как она идёт за своим серебряным фамильяром, её лицо застыло в каменной маске, лишь по щеке скатилась одна-единственная, яростная слеза. И он понял, что та девочка, которая боялась его гнева и точила лезвия из обид, умерла. Её больше не было.        Тем временем Дэниэль наконец нашёл в себе силы не бить в отражение, а ударить в саму раму зеркала. Дуб треснул, магия исказилась, и зеркало с жутким скрежетом рухнуло, открывая проход. Он стоял, тяжело дыша, весь в пыли и мелких порезах от осколков, но живой.        Саймон, загнанный в угол насмешками богарта-отца, вдруг не засмеялся. Он зарычал. Глухой, животный звук ярости, который, казалось, шёл не от него, а от какого-то другого, дикого существа внутри.        — Заткнись! — прохрипел он и швырнул в богарта не «Ридикулус», а «Эверте Статум!». Заклятие опрокидывания ударило в призрака, и тот, на миг потеряв форму, превратился не в клоуна, а в жалкую, смятую куклу в дорогом костюме. Саймон перешагнул через неё, не глядя, и шагнул в проход, его глаза горели не победой, а холодной, непримиримой злостью.        Три арены опустели. Испытание страхом было пройдено.        В палатке судей напряжение немного спало, сменившись тяжёлой, усталой тишиной. Теперь все взгляды были прикованы к новой, единой сфере, которая зажглась в центре, заменив три прежних. Она показывала обширный, тёмный зал, посреди которого на каменном постаменте стоял Кубок Турнира, мерцавший холодным синим огнём. Но между ним и тремя входами, куда вот-вот должны были выйти чемпионы, зияла чёрная, бездонная пропасть. Через неё был перекинут единственный, узкий, полуразрушенный каменный мост.        — Новое препятствие, — прошептал Диппет, придвигаясь ближе. — Только один сможет добраться.        Том Реддл скрестил руки на груди. Его чёрные глаза без выражения смотрели на мост, на пропасть, на кубок. Он мысленно просчитывал варианты. Её тактику. Её состояние. Он видел не соревнование. Он видел поле боя, на котором она должна была доказать своё превосходство. И он не сомневался, что она это сделает. Потому что у неё не осталось ничего, кроме этой ярости. А ярость, направленная в нужное русло, — самый эффективный двигатель.        Три фигуры вышли из туманных арок почти одновременно, но из разных точек полуразрушенного зала. Звук их шагов по камню эхом отдавался в сыром, высоком пространстве. Воздух здесь пах пылью, сыростью и озоном — следами мощной магии.        Дэниэль выглядел измотанным, его мантия была в пыли, но взгляд горел решимостью. Он первым увидел Кубок, сияющий в двадцати метрах от него, и его лицо осветила надежда. Но затем он увидел пропасть. И мост. Его взгляд метнулся к другим.        Саймон вышел, стиснув палочку так, что пальцы побелели. Его обычно насмешливые глаза были узкими щелями, полными холодной, недавно открытой злобы. Он тоже увидел кубок, потом — узкий мост, потом — Дэниэля и Радамиру.        Рада вышла последней. Её движения были медленными, точными, как у хищника, сохраняющего силы. Она даже не посмотрела на кубок сразу. Её взгляд скользнул по залу, оценивая геометрию пространства, материал стен, ширину пропасти, состояние моста. Потом её глаза встретились с остальными.        В палатке судей все затаили дыхание.        — Ну же, мальчики, — пробормотал Диппет, потирая руки. — Теперь главное — благородство…        — Благородство тут ни при чём, Армандо, — холодно отрезала Адалин Беннет. — Это испытание на принятие решения в условиях ограниченных ресурсов и конкуренции. Чистая стратегия.        Мадам Хоут сжала в руках платок, глядя на хрупкий мост.        Борислав молчал. Он смотрел на дочь, на её застывшее, бледное лицо, и его сердце сжималось. Он видел не чемпиона. Он видел солдата, вернувшегося с передовой и сразу брошенного в новую мясорубку. И этот солдат оценивал местность перед атакой.        — Только один мост, — хрипло произнёс Дэниэль, его голос гулко разнёсся по залу. — Он не выдержит нас всех.        — Очевидно, — бросил Саймон, не сводя глаз с кубка. Его палочка была направлена не на соперников, а вниз, к его ногам, в состоянии готовности. — Предложения?        Рада наконец перевела взгляд на кубок. Потом на мост. Потом снова на них.        — Жребий, — коротко сказала она. Голос был ровным, без интонаций. — Или драка. Других вариантов нет.        — Жребий — это глупо, — фыркнул Саймон. — Победит сильнейший. Так и должно быть.        — Сильнейший в чём? — парировал Дэниэль, сжимая свою палочку. — В том, кто первым столкнёт других?        Тишина в зале стала густой, тягучей. Магия в воздухе загустела, словно реагируя на нарастающее напряжение.        Именно в этот момент мост издал громкий, предупреждающий треск. От его центральной опоры откололся кусок камня и с глухим стуком исчез в черноте пропасти. Мост дрогнул. Он явно не просто был старым — он был зачарован на разрушение.        — Он не простоит и минуты, если мы будем медлить! — крикнул Дэниэль, и в его голосе впервые прозвучала паника.        Саймон действовал первым. Он не стал спорить. Он не стал бросать жребий. Он резко махнул палочкой в сторону Дэниэля:        — Иммобулус!        Дэниэль, не ожидавший атаки так скоро, едва успел отпрыгнуть и пригнуться. Светящаяся верёвка просвистела мимо, ударив в стену. Но Саймон уже бежал. Не к мосту. К стене зала. Он вскочил на груду обломков и, бормоча заклинание, ударил палочкой по камню. Из стены с треском вырвался длинный, узкий каменный выступ, как кривая балконная плита, и повис над пропастью, не доходя до середины.        — Идиотина! — крикнула Рада, но было уже поздно.        Магия, питавшая ловушки зала, среагировала на несанкционированное изменение конструкции. Стены вокруг задрожали. С потолка посыпалась пыль и мелкие камни. Сам мост затрещал с новой силой, и ещё один крупный фрагмент рухнул вниз. Теперь между устоявшейся частью и дальним берегом зияла двухметровая дыра.        Саймон, уже стоявший на своём ненадёжном выступе, побледнел. Его авантюра не приблизила его к цели, а лишь ухудшила положение для всех.        Дэниэль, увидев это, принял решение. Он развернулся и бросился к мосту. Он понял: теперь это гонка на скорость, пока конструкция не развалилась полностью.        Рада не двинулась с места. Она смотрела, как Дэниэль, ловко балансируя, почти летит по уцелевшей части моста. Как он подскакивает и перемахивает через образовавшуюся дыру, едва цепляясь за край. Он был уже на середине. До кубка — десять метров узкого, трясущегося камня.        Саймон, видя это, в ярости выстрелил с выступа ослепляющим заклятием. Дэниэль пошатнулся, закрыл глаза рукой, но удержался, продолжая двигаться почти на ощупь.        И тогда Рада наконец пошевелилась. Она подняла палочку. Но не на Дэниэля. Не на Саймона. Она навела её под мост, в самое основание у своей стороны.        — Фульменто! — крикнула она, и из её палочки ударила не молния, а сгусток чистой, разрушительной силы.        Заклятие ударило не в камень, а в невидимые магические связи, поддерживавшие древнюю конструкцию. Раздался оглушительный грохот. Вся ближняя к Раде часть моста — та, по которой ещё не успел пробежать Дэниэль, — рухнула, увлекая за собой в пропасть каменные глыбы. Но дальняя часть, где уже был Дэниэль, держалась на оставшихся опорах. Она превратилась в узкий, шаткий пирс, ведущий от середины пропасти к кубку. Отрезанный от берега с обеих сторон.        Дэниэль, добежав до конца этого пирса, схватился за каменный постамент с Кубком и обернулся. Его лицо исказил ужас. Пути назад не было. Пути вперёд — тоже. Он был в ловушке.        Саймон, всё ещё на своём опасном выступе, замер в изумлении. Он не понял её хода.        В палатке судей раздался вздох, полный шока и непонимания.        — Что она сделала?! — воскликнула Адалин. — Она же его заперла там!        — Нет, — тихо, но чётко произнёс Реддл. Все взгляды устремились на него. Он стоял неподвижно, и на его лице играла тень чего-то, похожего на ледяное восхищение. — Она минимизировала угрозу. Дэниэль из активного игрока превратился в статиста. Он не может ни вернуться, ни помешать. Теперь проблема свелась к дуэли между ней и Лафлиным. И она контролирует территорию.        Борислав смотрел на сцену, и его разум, заточенный на тактику, против воли начал анализировать. Она не думала о победе в турнире. Она думала о контроле. О выживании. Она создала предсказуемое поле боя.        — Умно, — сквозь зубы пробормотала Адалин, и в её голосе зазвучало неподдельное уважение. — Безжалостно, но умно.        На арене Саймон опомнился. Он прыгнул со своего выступа обратно на твёрдый пол, его лицо исказила злоба.        — Сумасшедшая! Теперь и мне не добраться!        — Ты и не доберёшься, — холодно ответила Рада, поворачиваясь к нему. Её палочка была теперь направлена на него. — Ты потратил силы на выпендрёж и атаку на того, кто тебе не угрожал. Я — угрожаю. И у меня осталось больше магии, чем у тебя.        Она сделала шаг вперёд. И ещё один. Она не собиралась строить мост. Она собиралась закончить это. Турнир, схватку, эту пародию на нормальную жизнь. Её чёрный патронус, кошка, материализовалась у её ног без единого звука, сверля Саймона пустыми серебряными глазами.        Палочка Саймона описала в воздухе резкий, агрессивный знак. Он не отступал. Он шёл навстречу. Первый залп был быстрым и жёстким: «Флиппендо!» Заклятие Опрокидывания ударило в грудь Рады, но она парировала его щитом «Протего!», и красная энергия разбилась о серебристый барьер, осыпая искрами. В ответ её палочка выплюнула «Инсендио!» — узкую струю огня, которая шипя прошла в сантиметре от плеча Саймона, опалив край его мантии. Он отпрыгнул, не прекращая движения, и тут же послал «Эверте Статум!» — ударная волна опрокидывания пошла по земле, заставляя Раду отскочить к самому краю.        Дуэль началась без прелюдий. Они не тратили силы на сложные заклинания — не было времени, не было пространства. Каждый удар был направлен на то, чтобы вывести из равновесия, заставить оступиться, отвлечь. Саймон использовал агрессию и скорость, засыпая её градом «Флиппендо» и «Локомотор», пытаясь сбить с ног. Рада работала на контратаках и уклонениях, её щиты возникали в последний момент, её патронус метался у ног Саймона, заставляя его спотыкаться и отвлекаться. Она экономила силы, зная свою вымотанность, но её глаза горели холодным, расчётливым огнём.        Но Саймон был свежее, а его ярость — более прямой. Он начал давить. Не грубой силой, а плотностью атак, сужая её пространство для манёвра. Он заставил её отступать. От центра поля к груде щебня у края берега. Камни летели из-под её каблуков в пропасть.        — Что, Бартенева, кончились хитрости? — бросил он, парируя её «Стапефай» и тут же контратакуя двойным «Флиппендо», который она едва успела отразить, отлетев ещё на шаг. Пятки её ботинок уже чувствовали пустоту за спиной. Край обрыва был в полуметре.        Дэниэль, прикованный к своему пирсу, кричал что-то, но его голос тонул в свисте чар и грохоте столкновений. Он видел, как щиты Рады светятся всё слабее.        И тогда Саймон пошёл на риск. Он проигнорировал очередной бросок патронуса, приняв удар серебряных когтей, раздирающих его плоть вполне ощутимо. И в этот момент, пока его щит трещал, он выкрикнул не боевое, а связывающее заклинание, направленное в землю у её ног: «Коллабора Ретинео!»        Камень и лёд под её ногами вдруг слиплись, обвив её ступни тяжёлыми, липкими сгустками, словно смола. Она рванулась, но её ноги были в плену. Одной секунды хватило.        Саймон рванулся вперёд, сближаясь вплотную. Его палочка упёрлась ей под подбородок.        — Сомнус Инкантатем! — прошипел он.        Заклятие мгновенного сна ударило с близкой дистанции. Её глаза закатились, веки сомкнулись, тело обмякло. И, теряя сознание, она сделала последнее, что могла — инстинктивно рванулась назад, прочь от него… и шагнула в пустоту.        — РАДА! — рёв Дэниэля разорвал воздух.        Саймон замер на краю, глядя вниз. На его лице не было триумфа. Была пустота.        Но падение длилось меньше секунды. Из тумана под краем обрыва вырвалась серебряная кошка — последний, отчаянный всплеск её подсознательной воли. Патронус не мог летать, но он мог оттолкнуть. Он рванулся под падающую Раду и, разрядившись в ослепительной вспышке, отшвырнул её тело в сторону, к стене пропасти.        Дэниэль, не думая, действовал. Он уже не держался за постамент. Он лежал на животе на самом краю своего пирса, свесившись в бездну. Его рука, вытянутая до хруста в суставах, поймала запястье Рады в метре от стены. Костяшки его пальцев побелели от немыслимого усилия. Он держал её. Висящую над пустотой. Без сознания.        — Держись… — скрипел он сквозь зубы, чувствуя, как его собственное тело сползает с пирса под её весом.        Саймон, стоя на краю, наблюдал за этой сценой. Его лицо было каменным. Он посмотрел на Дэниэля, из последних сил удерживающего Раду. Потом на Кубок, сияющий в двадцати метрах от него на противоположном берегу. Мост к нему был разрушен. Но от его берега до пирса Дэниэля зияла не вся пропасть, а только та самая дыра. И была ли она непреодолимой? Между его краем и началом пирса оставался узкий, полуразрушенный каменный выступ — остаток одной из опор.        Он отступил на два шага, разбежался и прыгнул. Не через пропасть. Он прыгнул на этот выступ. Камень под ногой дрогнул, зашатался. Саймон, почти не останавливаясь, оттолкнулся от него в длинном, отчаянном прыжке, вытянув вперёд руку с палочкой: «Аэро Стабилис!» Поток сжатого воздуха ударил перед ним, создав на мгновение дополнительную опору. Его пальцы впились в край пирса Дэниэля. Он подтянулся, закинул ногу и вкатился на каменную площадку.        Он оказался в двух шагах от того, кто, стиснув зубы, спасал его поверженного соперника. Их взгляды встретились. В глазах Дэниэля — ненависть и немой вопрос.        Саймон не стал его добивать. Не стал сталкивать. Он просто… обошёл его. Спокойно, как будто так и было задумано. Он шагнул к сияющему Кубку. Его рука протянулась.        — Это Турнир. Ничего личного.        Кончики его пальцев коснулись холодного, резного металла.        И в тот же миг его тело дрогнуло, стало прозрачным, как мираж в зное. Он обернулся, взглянув через плечо на Дэниэля, всё ещё держащего Раду. На его лице мелькнула не улыбка, а странная смесь усталости и какого-то горького удовлетворения. И он растворился. Не со вспышкой. Без звука. Просто исчез, словно его никогда и не было. Кубок остался на месте, сияя чуть призрачнее.        Дэниэль застыл в немом шоке. Что это было? Телепортация? Но кубок-то здесь!        Он не мог долго размышлять. Рука его немела, пальцы разжимались. С хрипом, собрав последние силы, он подтянул Раду, волоком втащил её на пирс и рухнул рядом, задыхаясь. Рада лежала без движения, бледная, но живая.        Он посмотрел на Кубок. На пустое место, где стоял Саймон. На разрушенный мост. И понял. Это было последнее испытание. Или последняя ловушка.        С трудом поднявшись, он подошёл к краю пирса, глядя на груду обломков, соединяющую его с берегом Рады. Это не был мост. Это была полоса разрухи. Но по ней можно было пройти. Медленно, рискуя.        Он вернулся к Раде, потряс её за плечо.        — Эй. Эй. Проснись. Надо выбираться.        Она застонала, веки дрогнули. Сонное заклятие было сильным, но недолгим. Через минуту она уже сидела, держась за голову, её взгляд был мутным, но осознающим.        — Лафлин?..        — Исчез. Коснулся кубка и исчез.        Рада медленно подняла голову, уставилась на сияющий трофей. Потом на разрушенный путь к своему берегу. И на Дэниэля.        — Конец?..        — Проверим.        Она встала, шатаясь. Подошла к груде камней, отделявших пирс от её берега. Вынула палочку.        — Репаро Максима, — прошептала она, водя палочкой по воздуху над обломками. Камни не встали на место — магия была слишком сложной. Но они сдвинулись, уплотнились, образовав неровный, но проходимый переход. Это стоило ей последних сил, она оперлась о стену, чтобы не упасть.        Они перебрались по этому импровизированному мосту обратно на твёрдый берег. Теперь они стояли перед Кубком вдвоём. Он сиял, обещая победу. Но после исчезновения Саймона эта победа казалась подозрительной.        — Вместе? — хрипло спросил Дэниэль.        Рада кивнула. Больше не было смысла сражаться. Не после того, как он спас её. Не после того, как они оба прошли через это.        Они одновременно протянули руки. Пальцы коснулись холодного металла.        Свет ослепил, сжал пространство и выплюнул их наружу. Ощущение было похоже на падение с высоты, но они оказались стоящими на твёрдой, пыльной земле. Воздух стал другим — сухим, холодным и неподвижным, пахнущим старым камнем и пылью тысячелетий.        Они стояли на краю гигантского амфитеатра, вырубленного прямо в скальной породе. А в центре его, уходящий вглубь и вверх, теряясь в сумеречном свете невидимого свода, возвышался лабиринт. Его стены, сложенные из циклопических, тёмно-серых каменных блоков, были высотой с пятиэтажный дом. Проходы между ними казались узкими, чёрными щелями. От него веяло немой древностью и сложной, спящей магией.        В нескольких шагах от них, спиной к одной из таких щелей-входов, стоял Саймон Лафлин. Он не заходил внутрь. Он водил кончиком палочки по швам между каменными блоками, будто пытаясь прощупать пульс древней кладки. Услышав звук их появления, он резко обернулся. Его лицо, в холодном свете этого подземного мира, было бледным и напряжённым. Палочка мгновенно нацелилась на них — не в агрессии, а в состоянии высокой готовности.        Тишина длилась несколько секунд, нарушаемая лишь далёким, непонятным шорохом, доносящимся из глубин лабиринта.        — Значит, не я один удостоился чести, — наконец произнёс Саймон. Его голос звучал ровно, но в нём слышалось металлическое напряжение. — Кубок — не финиш. Он — пропуск сюда.        — Что это? — спросила Рада, её голос был хриплым от усталости, но взгляд уже аналитически скользил по стенам, входам, оценивая масштаб.        — Финальное испытание, должно быть, — ответил Дэниэль, всё ещё переводя дух после телепортации. — Или его сердцевина.        — Очевидно, — Саймон не опускал палочку. Его глаза переместились с Рады на Дэниэля и обратно. — Вы вдвоём. Договорились? Или просто так вышло?        — Так вышло, — коротко бросила Рада, отряхивая пыль с рукава. — Ты исчез первым. Мы последовали. Вот и вся договорённость.        Саймон оценивающе смотрел на них. Видел их измотанные лица, потрёпанные мантии, но также и ту незримую связь, что возникла между ними после спасения на краю пропасти. Он был один. Они — двое. Это меняло расклад, и он это понимал.        — Тогда давайте определимся, — сказал он, наконец опуская палочку, но не убирая её. — Я не хочу сражаться с вами обоими. Это идиотизм в таких декорациях. — Он кивнул на лабиринт. — Но я хочу выиграть. Искренне, по-честному. Вернее, настолько честно, насколько это возможно здесь.        — Что ты предлагаешь? — настороженно спросил Дэниэль.        — Разделиться, — чётко произнёс Саймон. — Мы все трое зашли в тупик в зале. Система, видимо, посчитала, что мы достойны этого… финала. Но он, — он ткнул палочкой в сторону лабиринта, — явно не для командной работы. Он для одиночек. Для того, кто найдёт выход… или что там в центре. Давайте войдём с разных сторон. У каждого свой путь. Свои шансы. Без подножек, без стрельбы в спину. Чистое соревнование. Кто первый достигнет цели — тот и победитель Турнира.        Рада молча его слушала. Предложение было разумным. Более того, оно было единственно логичным. Воевать здесь, на пороге, значило потратить последние силы ещё до начала настоящего испытания.        — А если наши пути пересекутся внутри? — спросила она.        — Тогда решим на месте, — пожал плечами Саймон. — Но постараемся не пересекаться. Лабиринт огромен. Шансов много.        Дэниэль колебался. Он спас Раду, и теперь внутри него боролись благодарность, рыцарственность и желание победить самостоятельно.        — Я согласна, — неожиданно сказала Рада, опережая его. Она посмотрела на Дэниэля. — Он прав. Это честно. У каждого свой путь. Мы уже прошли через достаточно… совместных испытаний.        В её тоне не было обиды. Была усталая констатация. Она снова была одна. Как и всегда. И в этом был свой болезненный комфорт.        Дэниэль вздохнул и кивнул.        — Ладно. По разным входам. Без подлостей.        — Без подлостей, — подтвердил Саймон. На его лице впервые за всё время появилось что-то, отдалённо напоминающее уважение. Не к ним лично, а к ситуации, к этому странному перемирию перед последним рывком.        Они обменялись последними взглядами. Больше нечего было сказать. Саймон повернулся и без колебаний шагнул в чёрный проём слева от себя, его фигура мгновенно растворилась в темноте.        Рада посмотрела на Дэниэля.        — Удачи, Ласселс.        — И тебе, Бартенева. Держись там.        Он выбрал вход прямо напротив, в центре стены, и скрылся в нём.        Рада осталась одна на холодном ветру у каменного колосса. Она обошла его немного, пока не нашла третий, узкий и неприметный проход, почти щель, справа. Она не стала ждать. Не стала бояться. Внутри неё была только пустота и холодная решимость дойти до конца. До какого бы конца это ни было.        Она вошла в лабиринт. Тень поглотила её. Каменные стены сомкнулись за её спиной, и снаружи стало казаться, будто здесь никто и не стоял. Только три чёрных входа зияли в каменной плотине, как немые рты, обещающие каждому своё, отдельное приключение, свою порцию тьмы, испытаний и, возможно, славы.        В судейской палатке пустые сферы над столом снова дрогнули и ожили, зажглись изнутри холодным, призрачным светом. Теперь они показывали три отдельных, но связанных общим пространством вида: огромный каменный лабиринт с высоты птичьего полёта, но с фокусом на каждом из чемпионов.        Борислав, не отрываясь, смотрел на правую сферу, где маленькая, но отчётливая фигурка его дочери стремительно перемещалась по серым каменным коридорам.        В левой сфере был виден Саймон Лафлин. Он не бежал, а двигался — быстрым, экономичным шагом, почти бесшумно. Он не останавливался на развилках надолго. Его взгляд, который можно было разглядеть на увеличенном изображении, скользил по стенам, и он почти всегда выбирал путь моментально, как будто считывал невидимую разметку. Иногда он запускал вперёд по коридору слабый диагностический импульс синего света, который, отражаясь от стен, показывал ему структуру на несколько поворотов вперёд.        — Он использует эхолокационное заклинание, адаптированное для каменных поверхностей, — холодно констатировала Адалин Беннет, следя за его продвижением. — «Сонорус Терра». Не самая элегантная магия, но невероятно практичная в данных условиях. Он не изучает лабиринт. Он его просвечивает. Безжалостная эффективность.        В центральной сфере Дэниэль Ласселс вёл себя иначе. Он продвигался медленнее, с палочкой наготове. На каждой развилке он оставлял на стене небольшой, светящийся золотым символ — метку. Он строил карту. Когда коридор приводил его в тупик, он не просто разворачивался. Он наносил на глухую стену сложную диагностическую сеть, пытаясь понять её толщину, структуру, наличие скрытых проходов.        — Методичность, — кивнул Диппет, вытирая лоб платком. — Мальчик пытается подойти к делу с умом. Но время… время работает против такого подхода.        В правой сфере Радамира Бартенева сначала тоже двигалась быстро, почти не уступая Саймону в скорости. Но затем, в одном из коридоров, она резко остановилась. Не на развилке. Посреди длинного, прямого прохода. Она повернулась лицом к стене, положила на шершавый камень ладонь, а потом поднесла к нему палочку. Её губы зашевелились.        — Что она задумала? — прошептал Борислав, наклоняясь ближе.        В сфере было видно, как из кончика её палочки выползает не свет, а что-то вроде тёмного, маслянистого пятна. Оно растекалось по стене, впитываясь в камень, и на его поверхности проступили тончайшие серебряные линии — древние, сложные руны, вплетённые в саму структуру кладки. Она не пыталась их прочитать. Она искала узлы.        — Она ищет магические швы, — тихо произнёс профессор Реддл. Все взгляды невольно обратились к нему. Он стоял неподвижно, его глаза были прикованы к её действиям. — Лабиринт зачарован как единое целое. Но любое зачарование имеет точки сопряжения, энергетические сочленения. Найти их… и можно не обходить стену. Можно пройти сквозь.        Как в подтверждение его слов, Рада нашла нужную точку — место, где серебряные линии сплетались в особенно плотный узел. Она не стала произносить громкое заклинание. Она просто надавила палочкой на этот узел и прошептала: «Дискордия Магика».        Камень перед ней не разрушился. Он… разошёлся. Как вода, расступающаяся перед кораблём. Образовался арочный проход прямо сквозь толщу стены, ведущий в соседний, параллельный коридор. Она шагнула в него, и проход бесшумно сомкнулся за ней, не оставив и следа.        В палатке судей повисло короткое, глубокое молчание.        — Это… это заклинание дестабилизации магических полей, — наконец выдохнул Дамблдор. В его голосе звучало не столько осуждение, сколько крайняя степень удивления и тревоги. — Чрезвычайно сложное и рискованное. Один неверный расчёт — и можно вызвать цепной коллапс защитных чар, которые могут быть… карающими.        — Но это умно, — парировала Адалин, и в её глазах вспыхнул азарт исследователя. — Она не бегает по коридорам. Она их игнорирует. Срезает углы. Если она сможет делать это стабильно…        В этот момент в центральной сфере Дэниэль, упёршись в очередной тупик и увидев по своим диагностическим чарам, что стена толщиной в три метра и сплошная, сжал кулаки. Его терпение лопнуло. Он отступил на несколько шагов, поднял палочку и громко, отчаянно выкрикнул: «Бомбарда Максима!»        Оглушительный взрыв потряс изображение в сфере. Пыль и осколки камня взметнулись, скрыв его фигуру на мгновение. Когда пыль рассеялась, в стене зияла грубая, неровная дыра. Дэниэль, кашляя, пролез через неё в следующий коридор.        — Силовой подход, — фыркнул Диппет, качая головой. — Типично для Гриффиндора. Шумно, грубо, привлекает внимание… ко всему, что может жить в этом лабиринте.        Теперь все трое двигались к центру разными методами: Саймон — с помощью скоростного анализа и эхолокации, Рада — точечно разрывая магическую ткань лабиринта, Дэниэль — пробивая стены грубой силой. Игра вступила в новую, ещё более опасную фазу, и была так близка к финалу.        Туманный коридор поглощал свет и звук, превращаясь в зелёно-серый кошмар. Первым шёл Дэниэль. Он услышал под ногами не треск, а хлюпающий звук, будто наступил на гнилой плод. И тогда из тумана по бокам выстрелили не щупальца, а две каменные плиты на гибких, словно резиновых, основаниях. Они сомкнулись на его левой ноге с оглушительным, костоломным хрустом.        Крик Дэниэля был не криком ужаса, а чистым, животным воплем боли. Он рухнул, схватившись за голень, которая теперь неестественно выгибалась. Ловушка не пыталась его затянуть. Она просто сломала опору и отползла, оставив его искалеченным в центре прохода, как предупреждение остальным.        Следом шла Рада. Она двигалась медленнее, сканируя пол палочкой. Но ловушка сработала не под ногами, а сверху. Из тумана, прямо над ней, бесшумно опустилась сеть из тончайших, почти невидимых сияющих нитей. Они обвили её с головы до ног, и в момент контакта зажглись ледяным синим пламенем. Это не было огнём, это был холод, высасывающий тепло и волю. Нити впивались в кожу, не оставляя ран, но парализуя магию и мышцы острой, пронизывающей болью. Она вскрикнула, пытаясь вырваться, но каждое движение затягивало петли туже. Она была поймана, как муха в паутине из льда и боли.        И в этот момент мимо неё, стремительно скользя вдоль стены, промчалась тень. Саймон. Его глаза мельком встретились с её, полными боли и ярости. Он видел её состояние. Видел искалеченного Дэниэля впереди. На его лице не было ни злорадства, ни сочувствия. Была лишь абсолютная концентрация на цели. Его губы шевельнулись, бросив в свистящем шёпоте, который едва долетел до её ушей:        — Прости.        И он исчез в тумане, на полной скорости устремившись к мерцающему вдали золотому свету Кубка.        Рада, сквозь ледяной туман боли, видела его исчезающую спину. Видела свет Кубка. И слышала затихающие, переходящие в стон, звуки боли от Дэниэля.        Она зажмурилась, отсекая все мысли. «Дискордия… Магика…» — прошипела она сквозь стиснутые зубы, направляя всю силу воли не на нити, а на магические узлы, которые удерживали сеть в активном состоянии. Синие нити дрогнули, их свечение померкло на секунду. Этого хватило. Она сделала неестественное, вывихивающее движение плечом, рванулась — и выскользнула из ослабевшей петли, оставив на сетке клок своей мантии и часть кожи с руки. Она была свободна, вся в ссадинах, дрожа от холода и боли, но на ногах.        Она бросила взгляд вперёд, где скрылся Саймон. Потом назад, на Дэниэля. Её лицо исказила гримаса ярости — не на Саймона, а на ситуацию, на этот чудовищный выбор. И она развернулась. Побежала к Дэниэлю.        Он лежал, бледный как смерть, кусая кулак, чтобы не кричать.        — Нога… — простонал он.        — Молчи, — отрезала она, опускаясь рядом. Быстрым движением палочки: «Ферула!» — она наложила шину из света и энергии на сломанную голень, чтобы зафиксировать кость. Боль стала чуть терпимее, но ходить он не мог. «Мобиликорпус» — она подняла его в воздух, как марионетку, и, взвалив себе на плечи в полусидячем положении, потащила за собой, ковыляя под его весом. Это был мучительный, медленный путь. Она боролась за каждый шаг, её дыхание было хриплым, в глазах стояли слёзы от боли и усилия.        А впереди, в конце тумана, Саймон уже видел Кубок во всех деталях. Он сиял на каменном постаменте. До него оставался один рывок. Один. Он собрался, оттолкнулся…        И земля под ним исчезла. Не провалилась — растворилась. Он рухнул в яму, стены которой были не из камня, а из того же зелёного тумана, сгущённого до состояния жидкости. Это была не физическая ловушка. Это была ловушка восприятия. Туман обволакивал его, проникал в лёгкие, в мозг, навязывая видения — он видел себя, уже держащим Кубок, слышал аплодисменты, но не мог пошевелиться, не мог дотянуться. Он бился в этой иллюзорной яме, пытаясь выплыть, но его магия рассеивалась в тумане, как дым.        Рада, таща Дэниэля, вышла из тумана на чистый, каменный пятачок перед постаментом. Она увидела Кубок. И увидела Саймона, запертого в колонне бушующего зелёного тумана в двух метрах от него. Его лицо было искажено немым криком, рука тянулась к трофею, но между ними была непреодолимая стена иллюзии.        Она остановилась. Положила Дэниэля на камень. Посмотрела на Саймона. Их взгляды встретились сквозь мерцающую пелену. В его глазах была не просьба о помощи. Было отчаяние, ярость и… понимание. Понимание того, что она его видит. Что она стоит перед выбором: коснуться Кубка и победить, или…        В палатке судей все замолчали, наблюдая. Адалин Беннет холодно оценивала ситуацию:        — Логичный выбор — идти вперёд. Лафлин не сможет дойти. Ласселс израсходовал силы, он — слабое звено.        Дамблдор смотрел на Раду, и в его глазах была тихая, напряжённая надежда.        Борислав сжал кулаки так, что ногти впились в ладони. Он не хотел, чтобы она шла на помощь. Он хотел, чтобы она выжила, любой ценой.        Том Реддл наблюдал молча. Его лицо было непроницаемой маской, но в глубине чёрных глаз, казалось, бушевала буря противоречий: презрение к слабости, бушующая ярость от того, что она может пожертвовать победой из-за сентиментальности, и… ледяное, не признаваемое вслух понимание, что именно такой поступок доказывает её непредсказуемую ценность. Ей нельзя было доверять, её нельзя было контролировать, но такая воля, направленная даже не на него, а на спасение другого, была одновременно безумно раздражающей и гипнотически притягательной.        Рада не двинулась к Кубку. Она подошла к краю туманной ямы, навела палочку не на туман, а на пол под ним, на те самые магические швы, что питали иллюзию. «Дискордия Магика». Она не пыталась его спасти. Она разрушала ловушку. Камень под Саймоном дрогнул, иллюзия на миг поплыла. Этого хватило — он инстинктивно оттолкнулся и выкатился на твёрдую землю, задыхаясь, потрясённый.        В этот миг, когда все трое оказались на пятачке — один сломанный, второй в шоке, третья на последнем издыхании, — Кубок вспыхнул. Золотой свет поглотил их.        Они материализовались на главной арене под оглушительный рёв трибун. Дэниэль лежал на носилках, которые тут же возникли рядом, его нога была обмотана в светящуюся шину. Саймон стоял на коленях, стараясь отдышаться, с пустым взглядом. Рада едва держалась на ногах, её одежда была в клочьях, рука в крови.        Голос Лудо Бэгмена, надтреснутый от эмоций, прорвал шум:        — ДАМЫ И ГОСПОДА! НАШИ ЧЕМПИОНЫ ВЕРНУЛИСЬ ИЗ ГЛУБИН ФИНАЛЬНОГО ИСПЫТАНИЯ! ПУСТЬ ВЫГЛЯДЯТ ОНИ НЕ САМЫМ ТРИУМФАЛЬНЫМ ОБРАЗОМ, НО ОНИ ЖИВЫ! А ТЕПЕРЬ — ОКОНЧАТЕЛЬНЫЕ РЕЗУЛЬТАТЫ ОТ СОВЕТА СУДЕЙ!        В воздухе над ареной вспыхнули три огромных, светящихся герба — по одному для каждого чемпиона. Рядом с ними стали появляться строчки текста.        САЙМОН ЛАФЛИН (Ильверморни): Первое испытание — 0 баллов Второе испытание — 15 баллов Третье испытание: — Находчивость и скорость: 5 баллов. — Тактическая агрессия и контроль пространства: 4 балла. — Преодоление индивидуальных страхов: 3 балла. ИТОГО: 27 баллов.        Ропот пробежал по трибунам. Саймон, услышав это, лишь стиснул челюсти, не поднимая головы.        ДЭНИЭЛЬ ЛАССЕЛС (Хогвартс): Первое испытание — 10 баллов Второе испытание — 10 баллов Третье испытание: — Демонстрация силы воли и защиты: 4 балла. — Стратегическое мышление и попытка картографирования: 3 балла. — Акт самопожертвования и спасения союзника: 7 баллов. ИТОГО: 34 балла.        На трибунах гриффиндорцев взорвалась буря оваций. Дэниэль слабо улыбнулся, кивнув в сторону Рады.        РАДАМИРА БАРТЕНЕВА (Колдовстворец): Первое испытание — 15 баллов Второе испытание — 0 баллов Третье испытание: — Мастерское применение сложной магии (Дискордия Магика): 4 баллов. — Преодоление высшей степени личного страха: 4 балла. — Благородство и верность долгу чести: 7 баллов. — РЕШАЮЩИЙ ФАКТОР: Готовность отказаться от верной победы ради спасения соперника, проявление высшей гуманности в условиях предельного давления. Бонус: 5 баллов. ОБЩИЙ ИТОГ: 35 БАЛЛОВ. ПЕРВОЕ МЕСТО. ЧЕМПИОН ТУРНИРА ТРЁХ ВОЛШЕБНИКОВ!        Наступила секунда оглушительной тишины, а затем арену захлестнула такая лавина звука, что задрожали камни. Кубок, сияя, поднялся в воздух и плавно опустился в дрожащие руки Радамиры. Она не улыбалась. Она смотрела на тяжёлый трофей, потом на Дэниэля, потом на Саймона. В её глазах не было торжества. Была пустота, усталость и странное, не до конца осознанное облегчение. Она выиграла. Не потому что была сильнее всех. А потому что в самый важный момент оказалась человечнее.        В судейской ложе Борислав вытер ладонью лицо. Дамблдор мягко аплодировал, его глаза блестели. Адалин Беннет, скрестив руки, произнесла для себя:        — Неординарно. Победа, основанная на моральном превосходстве. Редкий, почти исчезающий вид победы в нашем мире.        Том Реддл не аплодировал. Он смотрел на Раду, принимающую овации. Его взгляд был похож на взгляд коллекционера, нашедшего наконец единственный в своём роде, безупречный и совершенно непредсказуемый экземпляр.        Игра была закончена.