10.1. Знакомая нормальность

      — Я по многим скучаю, — грустно хмыкнула Ванда, затягиваясь дымом и разглядывая теплицу рядом с собой с какой-то долей презрения. — Будто мы были там не девять месяцев, а целую жизнь.       — Не знаю, — пожала плечами Радамира. Она сидела на лавке, вытянув ноги, и стряхнула пепел с сигареты. Смятая пачка «Беломорканала» лежала рядом с её бедром. — Мы будто и не уезжали. Здесь всё такое родное, привычное. Я погрузилась в обязанности, и кажется, последние недели совсем перестала вспоминать.       — А я никак не могу забыть.       Тишина окутала их, нарушаемая только ветром вдалеке.       Возвращение в Колдовстворец принесло мало удовольствия. Их не было почти весь учебный год, а казалось — несколько лет. Встретили, несомненно, героями, но сама атмосфера здесь сжимала и перекручивала внутренности. По возвращении состоялся праздник, а после него — нудная лекция Белевцова о морали и о том, чтобы: «Вы думать забыли про Лондон. Хогвартс кончился. Ваша жизнь, работа и будущее — в нашей стране. Трудитесь на её благо!». Вылететь в Лондон теперь казалось совершенно невозможным. Все каналы перекрыли. Управление боялось, что ученикам сделали предложения за границей и они непременно ими воспользуются, поэтому пыталось обезопасить себя, не понимая, какое бурное возмущение вызывало.       Одна комната на двоих тоже стала своеобразным кошмаром. Две кровати уже вынесли, но пустые места приковывали внимание чаще, осознаннее… дольше. Те же люди, с которыми она училась бок о бок одиннадцать лет, частые поздравления и восхищённые взгляды — всё возвращалось на круги своя, но что-то было не так.       Радамира сама упустила тот момент, когда стала выискивать в Инге и Октябрине опасность, подозрения. Круг занимал её мысли и укреплялся в своей неправоте с каждой новой статьёй.       Умышленное погружение в учебные будни Радамира восприняла как шанс отвлечься. Подготовка к экзаменам почти не давала свободного времени. Кружки, лекции, уроки — с лихвой заполнили каждый час вернувшихся учеников.       И всё же «погружение в учёбу» было ширмой. Да, она штудировала законы магической артефактологии и теорию защитных полей до поздней ночи, глаза слипались от усталости. Но настоящая учёба происходила в другом месте. В библиотеке, в комнате, в полной тишине, нарушаемой лишь шелестом страниц, она сопоставляла факты. Газетные вырезки «Правды» — с переписанной тетрадью Мирослава. Списки чиновников управления — с теми самыми именами из совета Белевцова, что она знала, но не могла произнести вслух из-за клятвы. Она искала слабые места, связи, финансовые потоки. Она училась видеть систему изнутри.       Ванда была её противоположностью. Она не вникала в подоплёку. Она просто боялась. Её пугали громкие звуки, незнакомые голоса за дверью, долгие взгляды преподавателей. Её память была стёрта — не полностью, а аккуратно, хирургически. Рада знала это, потому что сама присутствовала при процедуре. Видела, как подругу погружали в полусон, а брат с Анастасией тонкой серебряной нитью магии извлекали из её сознания самые острые, самые опасные воспоминания о плене. Оставили лишь общее чувство ужаса и растерянности. И клятву молчания, конечно. Сейчас Ванда была идеальной союзницей для управления — запуганной, благодарной за «спасение» и неспособной вспомнить детали. Она искренне верила, что их освободила охрана управления после смелой операции.       — Иногда мне кажется, что мы просто призраки здесь, — сказала Ванда, туша сигарету о каменную плиту. — Ходим, говорим, учимся… а на самом деле мы всё ещё там. В Лондоне. Или… в том подвале.       Рада посмотрела на неё. На тёмные круги под глазами, на то, как она вздрагивает от каждого хлопка дверью в дальнем конце двора.       — Не думай об этом, — покачала головой Радамира. — Мы в безопасности, рядом учителя.       — Пепелище, которое мы видели, случится, когда яблоня даст первые плоды, — устало закончила Ванда, указывая окурком на яблоню во дворе школы. В видении тем летом она видела яблоки — погоревшие, упавшие именно с этой ветки. Плоды зрели, но ещё были слишком малы. — Сколько? День, два, четыре? Я будто смирилась, что больше не увижу Коула. У меня свадьба в августе, и я перестану иметь рычаги. Стану послушной марионеткой, которую, естественно, ни в какой Лондон не выпустят. Или умру.       Рада раздражённо выдохнула дым.       — Ванда, довольно.       — А ты смирилась? — провокационно выгнула та бровь, не собираясь замолкать. — Почему он не проводил тебя? Он больше не твой профессор. Неужели обиделся за отъезд?       Туша сигарету об ножку лавки, Радамира тяжело вздохнула.       Ванда была не права, но не в сути, а в форме.

      ***

      Последний вечер в Хогвартсе.       Несколько недель назад.       Её спина билась о дубовую столешницу в ритме его яростных толчков. Каждый удар отдавался гулом по всему телу, смешиваясь со стуком сердца в висках. Платье изумрудного шёлка было задрано до живота, скомкано под ней. Лиф спущен, обнажая грудь, которую его рука сжимала, то отпускала, оставляя белые отпечатки пальцев на залитой румянцем коже.       Он не просто целовал её. Он пожирал. Его губы, зубы, язык не давали ей передышки: её губы, уголки губ, шея — он впивался в пульсирующую вену, заставляя её вскрикивать то от боли, то от нахлынувшего удовольствия. Он оттянул её голову назад, схватив за волосы, обнажив всю длину горла, и прошёлся по ней влажным, горячим следом от подбородка до ключицы, а затем опустился ниже, к груди, захватывая сосок губами, заставляя её выгибаться и стонать.       — Марволо… — её голос сорвался в прерывистый шёпот, когда он, не отрываясь от её груди, вошёл в неё ещё глубже, почти поднимая её тело со стола силой каждого толчка.       Он поднял голову. Его глаза, обычно чёрные и бездонные, теперь были полны дикого, неконтролируемого огня. Он сжал её подбородок, заставив смотреть прямо на себя.       — Смотри, — прошептал он хрипло, не прекращая движений. — Смотри, кому ты принадлежишь.       Она смотрела. Видела, как его идеальный контроль рассыпается в прах. Видела пот на его висках, напряжённые мышцы челюсти, тот первобытный, ничем не прикрытый голод, с которым он вбивался в неё. И это зрелище было сильнее любого заклинания. Её пальцы впились в его спину, ногти оставляли длинные красные полосы на бледной коже. Она выгнулась, чувствуя, как внутри всё сжимается, натягивается, готовое сорваться.       — Марволо, я… прошу… — она не знала, чего просит. Больше? Быстрее? Чтобы это никогда не кончалось?       Его ответом был сдавленный рык и последняя серия безжалостных, глубоких толчков, которые вышибли из неё воздух и сознание. Он вошёл в неё так глубоко, что казалось, пронзил насквозь, и, содрогнувшись всем телом, излился внутрь. Его руки, державшие её за талию, притянули её к себе в последнем, судорожном объятии, и они замерли — он, едва стоя на дрожащих ногах, она — прижатая к его тяжёлой груди.       Марволо не отпускал её, пока их дыхание не начало выравниваться. Потом медленно, очень медленно, его губы снова нашли её — теперь в долгом, глубоком, влажном поцелуе, полном странной, почти нежной усталости. Радамира постанывала, когда он наконец вышел из неё, чувствуя, как по внутренней стороне бедра стекает его семя. Он не отстранился. Прильнул лбом к её лбу, их дыхание смешалось.       Так они простояли минуту, может, две, в тишине, нарушаемой только тиканьем часов на камине.       Потом он вздохнул — устало, но удовлетворённо. Профессор Реддл отступил на шаг, его руки дрожали, когда он поднял с пола свою рубашку. Молча, не глядя на неё, он протянул ей платок, смоченный в прохладной воде. Рада так же молча приняла его, начала стирать с кожи следы их близости, поправлять разорванное бельё, застёгивать то, что ещё можно было застегнуть. Он подошёл, помог ей спуститься со стола, его пальцы застёгивали пуговицы на спине платья с неожиданной, сосредоточенной аккуратностью.       — Я уезжаю через три дня, — тихо сказала она, глядя в тёмное окно, в котором отражались их расплывчатые силуэты. — Обратно. В Колдовстворец. Ты знаешь, но… мы не говорили об этом. Будут разборы. Отчёт для управления. Потом… — она обернулась к нему, её лицо было серьёзным, но в глазах горела решимость, — экзамены.       Она ждала ответа. Подтверждения. Может быть, даже его плана. Но он стоял неподвижно, его лицо постепенно застывало, превращаясь в ту самую ледяную маску, которую она ненавидела и которой восхищалась одновременно.       — Нет.       Радамира моргнула, не понимая.       — Что — нет?       — Ты никуда не уедешь, — он произнёс это ровно, без эмоций, но в его глазах бушевала буря. — Ты останешься здесь.       Она отшатнулась, как от удара.       — Без экзаменов меня и клерком не возьмут. Это несерьёзно…       — Смерть куда серьёзнее, — перебил он, и в его тоне прозвучала тончайшая, ядовитая нотка. — Я обеспечу тебя работой, если пожелаешь. Ты чемпионка Турнира, перед тобой открыто множество дверей…       Холод пробежал по её спине.       — Ты не можешь просто… удержать меня здесь силой. Я должна сдать экзамены и завершить учёбу. Дело даже не в том похищении, я же сказала: я не буду в этом участвовать. Я сдам экзамены и вернусь. В конце концов, я не пленница…       — Нет? — он сделал шаг вперёд, и его тень снова накрыла её. — А кто ты, Радамира? Скажи мне. Кто ты для меня?       Она открыла рот, чтобы выкрикнуть что-то гневное, но слова застряли в горле. Пленница? Нет. Любовница? Слишком мелко. Собственность? Ближе, но… не совсем. Она была его навязчивой идеей, воплощённой в плоть. И он был её — болезненной, всепоглощающей реальностью, перед которой меркли все остальные жизни.       — Я… я вернусь, — повторила она, но уже без прежней уверенности.       — Ты никуда не уедешь, — повторил он, и в этот раз в его голосе прозвучала железная, неоспоримая воля. — Я не позволю. Этот мир… он сломает тебя. Или испортит. Или убьёт. Ты останешься здесь.       — Это не защита, это тюрьма!       — Назови это как хочешь, — он пожал плечами, и этот жест был страшнее любой угрозы. — Но стены этой «тюрьмы» будут единственным местом, где ты будешь в безопасности. И если для этого мне придётся сжечь мосты с твоим отцом, с твоей школой, со всем твоим проклятым прошлым — я это сделаю. Не сомневайся.       Он подошёл к окну, спиной к ней.       — Ты не вернёшься, — заключил профессор с ледяной, абсолютной уверенностью. — Ты умрёшь там. Твой брат, со всей его «логикой», не сможет тебя защитить. Они вскроют тебя, как письмо, в первую же неделю. Или ты сама совершишь ошибку, пытаясь спасти кого-то. Или твоя клятва Кругу сыграет против тебя в самый неподходящий момент. Ты — ходячий труп, который ещё не понял, что уже мёртв.       Детали можно было бы упустить при разговоре, но Марволо не разговаривал с ней вчерашним вечером. Радамира позволила ему вторгнуться в её голову и считать всё самому.       Его слова били, как удары кнута. Каждое — точное, безжалостное, выверенное её же собственными страхами.       — Я обещаю, — выдохнула она, и в её голосе впервые зазвучала мольба. — Марволо, я обещаю тебе. Я буду осторожна. Я вернусь.       Он резко закрыл расстояние между ними. Его руки схватили её лицо, пальцы впились в кожу у висков. Его взгляд в упор был страшен.       — Ты ничего не можешь обещать! — его голос сорвался на низкий, хриплый рык. — Ты не контролируешь ничего! Ты — пешка на доске, которую только что переставили в самое пекло! И я… — он замолчал, сжав челюсти, будто борясь с чем-то внутри. — Я не позволю тебя убить. Ни им, ни себе во спасение.       Он говорил не как влюблённый. Он говорил как коллекционер, у которого собираются отобрать единственный в своём роде экспонат. Как стратег, теряющий ключевую фигуру из-за её же глупой сентиментальности.       — Твоя обязанность — выжить! — вскрикнул он, и в его голосе впервые прорвалась настоящая, неконтролируемая эмоция. Не ярость. Страх. Страх потери. — Всё остальное — прах! Идиоты гибнут за идеи каждый день. Не присоединяйся к ним!       Они стояли друг против друга, разделённые метром пространства и пропастью понимания. Он — холодный архивариус душ, для которого жизнь была ресурсом, а выживание — высшей целью. Она — израненная, но не сломленная, для которой некоторые вещи всё ещё стоили риска.       — Я должна попытаться, — прошептала Радамира. — Если не за них, то… чтобы понять. Чтобы быть уверенной, что не предала себя. Если я просто сбегу и спрячусь здесь, с тобой… то кто я тогда?       Он замер. Его лицо снова стало маской, но глаза выдали шок. Он понял. Это был не детский бунт. Это был её выбор. Тот самый, что заставлял её поворачивать назад к Дэниэлю в тумане. Это была её суть. И её суть была смертельно опасна для неё самой.       — Хорошо, — сказал он наконец, и его голос стал гладким, как лезвие бритвы. Опасным. — Поезжай. Сыграй в свою игру. Но знай одно.       Он подошёл так близко, что она почувствовала его дыхание на своём лице.       — Если ты умрёшь там, — прошептал Том, обращая в клятву каждое своё слово, — я найду каждого, кто был к этому причастен. Твоего брата. Его товарищей. Совет Белевцова. Круг. Каждого. И я сотру их с лица земли. Не из мести. А чтобы стереть саму память о том, что они посмели забрать у меня то, что принадлежит мне. Ты хочешь нести ответственность за их жизни? Неси. Но это будет твой последний и самый страшный выбор.       Профессор Реддл отступил, его лицо было пустым и прекрасным, как лик ангела-губителя.       — А теперь одевайся. Церемония почти подошла к концу. Улыбайся им. Прощайся. Завтра ты уезжаешь умирать.       Он повернулся и вышел, оставив её одну в кабинете, с ледяным ужасом в душе и тяжёлым знанием в сердце. Она получила его благословение. В форме проклятия. И теперь её возвращение домой было отягощено не только собственной опасной миссией, но и тенью его абсолютной, безжалостной воли. Она могла погибнуть. Но если это случится, её смерть станет искрой, от которой вспыхнет ад для всех, кого она пыталась спасти.

      ***

      — Он, скажем так, не особо был рад, что я уезжаю туда, где свершаются убийства, а меня держат взаперти, — туманно ответила Радамира, не солгав. — Я вернусь, когда выстрою систему и наведу порядок, хотя бы в себе.       Кому была адресована её ложь? Брату? Реддлу? Себе? Радамира не понимала. Она смотрела в глаза Виктору и говорила, что пойдёт за ними, поведёт группу, если ей дадут такое доверие. А после, в разговоре с братом, она уверила его, что эта сторона прельщает её больше любой другой.       Уверенность сочилась из её слов, когда она обещала вернуться и не вмешиваться. Пусть обещание не было принято, но здесь без него всё было на своих местах: там — невыносимо, а здесь — будто привычно. Под завалом проблем она перестала ощущать на себе возложенную им на её плечи ответственность. Верность, принадлежность — всё будто стёрлось, стоило лишь пересечь границу. Нет. Тяга была, воспоминания били, но не уничтожали её, как там.       Себе Радамира не могла перестать врать. «Сдать экзамены» давно перестало быть главенствующей целью. Выжить. Вернуться. Каждый план разбивался о первый пункт. Возможно, «её смерть» и была той пророческой, но вероятность оказалась слишком мала.       — И ты уверена, что он дождётся?       Ванда не пыталась задеть, она спросила, потому что правда хотела услышать ответ.       Радамира пожала плечами без лукавства. Ей хотелось в это верить, но надежд она не питала, признавая его реальность. Где ему стало так же проще после её отъезда, спокойнее. Но это была ещё одна ложь, которую она себе рассказывала. Простота и спокойствие — не те категории, которые она ассоциировала с ним. Там, в его мире, царило холодное равновесие, нарушить которое она сумела одним лишь своим существованием. Что там теперь? Пустота? Или уже готовился новый, безупречный план, в котором её возвращение было уже не желанной переменной, а потенциальной угрозой, требующей нейтрализации? Она не знала. И это незнание съедало её изнутри не слабее возможных угроз.       — О, англичанки, — хохотнул вышедший из-за угла Владислав, подкуривая сигарету на ходу и сбивая всё напряжение личного разговора своим присутствием. — Бонжур, леди. Наслаждаетесь нашими видами?       — Было не смешно в первый раз, и в десятый так же не смешно, — поджала губы Ванда, доставая ещё одну сигарету из пачки.       Рада потянулась к своей пачке, замечая, как за Владом зашли Николай, Градимир, Дана с Владимиром и Виктория.       — Скройте запах, — предупредил Градимир, указывая на открытое окно Людочки, — она же учует и сразу прибежит метлой нас гонять.       — Эх, «гонять метлой» — никак не привыкну, — усмехнулся Николай, — но хочу заметить: снятие баллов происходило куда безболезненнее.       Все тихо засмеялись и всё же поставили над собой купол, скрывая табачный дым.       — Стас искал тебя, — только успев набрать дым в рот, откашлялся Владимир, явно боясь забыть. — Он сказал, что не будет в одиночестве заниматься составлением дежурства для десятого класса.       Рада поставила локоть на колено, проводя по лицу другой рукой. За всеми заботами, которые происходили сейчас, следовало найти время и передать полномочия следующему лидеру комитета и заместителю. Но перед этим Рада должна была сидеть несколько часов с последующим лидером, которого ещё даже не определили, и помогать составлять расписание дежурств на лето, к которым сама уже никакого отношения не имела.       — Так пусть не занимается, — процедила Рада, раздражаясь от ранней суетливости Станислава, до которой ей совершенно не было ни дела, ни времени. — Как только выберут нового лидера, обязательно сама этим займусь, а пока пусть успокоится.       — И между кем выбор? — ненавязчиво спросила Виктория.       — Александр с шестого класса — Велес. И Ольга с восьмого — Хорс. Почти одинаковы по оценкам, но получается какая-то закономерность: по счёту третий лидер будет с Велеса. Будто руководство хочет этого избежать.       — Хорошо, что у твоего отца дети кончились, так бы и выбирать не пришлось, — пошутил Владимир, но обширной поддержки в этой шутке не нашёл. Лишь Виктория сдавленно засмеялась, а Градимир поддакнул.       Рада устало выгнула бровь, испаряя сигарету в пальцах. Шутка била слишком близко к правде. Отец. Он был тенью в её нынешней жизни. Они обменивались короткими, деловыми фразами на официальных мероприятиях. Он смотрел на неё с тем же сложным клубком чувств, что и она на него: с гордостью, с виной, с немым вопросом, на который не было ответа. Знает ли он о роли Мирослава? Подозревает? Его холодная, отстранённая официальность была либо гениальной игрой, либо естественным результатом того, что он окончательно потерял обоих своих детей в этой войне, которую даже не признавал.       Пошли общие стенания по поводу учёбы, шутки про строгость преподавателей. Рада вставила пару односложных реплик, поддерживая иллюзию нормальности. Ванда молча курила, её взгляд был прикован к крошечным зелёным яблочкам на ветке. «Пепелище… когда яблоня даст первые плоды». Фраза эхом отдавалась в голове Рады, затмевая шутки Николая.       Время стремительно текло, а когда Виктория указала на наручные часы, все разом подорвались с мест.       Поднимаясь по лестнице в дуэльный класс, Рада на мгновение задержалась у узкого окна-бойницы, глядя на двор, на ту самую яблоню. Солнце играло на её листьях. Всё было спокойно.       — Пары выбираете сами, — влетев в класс, быстро бросил Вишневский. — Но в пределах своих классов.       Рада обернулась на присутствующих, сидя на первой парте. Урок проходил у Велеса — одиннадцатого, десятого и девятого классов. Если у неё в классе было пятеро человек, то в других — всего на два больше. Велес популярностью не пользовался, но глубоко чтился.       Столкнувшись взглядом с Всеволодом, Рада заметила вопрошающий кивок головы и ответила согласием. Никаких метаний не происходило, спокойные рассуждения всего на несколько минут нарушили тишину и затихли, ожидая новых указаний.       Ученики встали у большого помоста. Вишневский отгородил его сложными движениями пальцев защитными куполами — и по бокам, и сверху. Рада хмыкнула. Профессор Реддл позволял использовать пространство. Он считал хитрость и находчивость стратегией, Вишневский же признавал только тактику боя — сухую, отточенную.       Дуэли Велеса зрелищны не были. Всё сводилось к контролю, чаще — к попытке контроля над чужим разумом.       Владислав успешно подчинил разум Даны, и Рада ещё раз пожалела, что он был так несобран на тестировании в начале учебного года. Влад мог многому научиться в Хогвартсе, более того, его выдержка при ментальных атаках наверняка привлекла бы внимание профессора Реддла. А тот, кто привлекает его внимание, получает гораздо больше, чем остальные.       Девятый класс отчего-то выбрал стратегию Сварога — видно, последний урок был с ними, и они всё ещё находились под воодушевлением от их тактик. Напрасно. Ни одна специальность не может быть сильнее другой при должном изучении своих дисциплин. Убивая в себе собственный стиль, они ничему не учились. Но Вишневский этого замечания не огласил.       Рада вышла на помост вслед за Всеволодом.       Всеволод кивнул, приняв низкую, прочную стойку. Его кольцо, массивное и тёмное, уже излучало лёгкое свечение — он сосредотачивался.       Вишневский опустил руку. Купол сомкнулся.       — Начинайте.       Радамира не приняла стойку. Она вдохнула, и весь шум мира — шёпот однокурсников, скрип двери, биение собственного сердца — ушёл в фоновый гул. Остался только прямоугольник помоста, купол и противник. Цель. Не друг. Препятствие. Как сложная задача в учебнике, которую нужно решить самым эффективным способом.       Всеволод атаковал первым. Резкий выпад вперёд — и от его кольца к ней рванулся не световой луч, а волна давления, невидимый кулак, сминающий всё на пути. Прямо и мощно, как учили.       Рада не стала блокировать. Она мысленно представила точку перед собой и послала через кольцо короткий, острый импульс — не «отражение», а отклонение. Волна Всеволода, словно наткнувшись на скользкий склон, ушла в сторону, врезавшись в купол с глухим стуком. Её даже не качнуло. Пустая трата сил противника. Первый пункт в ментальном отчёте: реакция хорошая, но предсказуемая, это шаблонные атаки.       Она не стала ждать второй. Её собственная рука с кольцом дёрнулась не в его сторону, а вниз, к полу у его левой ноги. Сложнее, чем заклинание скольжения — мгновенное, точечное изменение трения поверхности. Камень стал гладким, как лёд. Всеволод, уже готовивший следующий удар, пошатнулся, перенося вес.       В этот момент дисбаланса Рада нанесла удар в воздух вокруг него. Быстрое сжатие и резкое расширение — ударная волна, рождённая не взрывом, а внезапным перепадом давления. Воздух хлопнул. Всеволода швырнуло к краю помоста. Он удержался, но его дыхание сбилось.       Он попытался ответить шквалом мелких, болезненных импульсов, стараясь пробить её оборону частотой. Рада парировала их, даже не строя щит. Её кольцо выписывало в воздухе короткие, резкие линии, будто она вычёркивала его атаки из реальности одну за другой. Каждое движение — минимальное, экономное. Она не тратила силы, оценивая каждую потраченную каплю воли.       Он устал. Она видела это по расширенным зрачкам, по чуть замедленной реакции. Он искал возможность для сильного, решающего удара.       Рада дала ему эту возможность. Она на секунду опустила руку, сделала вид, что отвлекается на что-то за куполом. Ложная уязвимость.       Всеволод клюнул. Он собрал волю для мощного прямого импульса, способного сбить с ног быка. Его кольцо вспыхнуло ярким лиловым светом.       Рада не стала его останавливать. Вместо этого, в долю секунды до выстрела, её кольцо послало тончайшую нить воздействия в точку перед его кольцом. Она создала там крошечное, но невероятно плотное пятно сопротивления.       Всеволод выстрелил. И его же собственный сгусток энергии, ударив в эту микроскопическую преграду, отрикошетил ему прямо в грудь. С достаточной силой, чтобы выбить воздух и опрокинуть. Он рухнул на спину, оглушённый и обездвиженный шоком от собственной мощи.       Тишина в классе была оглушительной. Никто не ожидал такого финала. Не было пафоса, не было зрелищных столкновений сил. Была холодная, расчётливая ловушка, в которую противник загнал себя сам.       Вишневский развёл купол. Его взгляд на Раду был тяжёлым и неодобрительным. Он видел не победу. Он видел подход. Использование среды, инерции и силы противника против него самого. Это была не честная дуэль в понимании Колдовстворца. Это было что-то другое. Что-то излишне рациональное, лишённое… магического пыла. Что-то чужое.       — Вижу, в Хогвартсе вы время зря не теряли, — повернувшись к девушке, произнёс Вишневский с заметным упрёком. — Я не спорю, Радамира, этот подход может быть эффективен, но безукоризнен он только с палочкой. Пожалуйста, вспоминайте наши техники и стили, иначе на экзамене вы не сможете показать то, чего от вас будут ждать.       Радамира смотрела на своё кольцо. На тонкую полоску серебра. Внутри всё ещё гудела адреналиновая тишина, тот самый чистый, пустой фокус, в котором не было ни Ванды с её страхами, ни брата с его интригами.       Шум мира вернулся, ворвавшись обратно: сдавленный кашель Всеволода, удивлённый шёпот, тяжёлый взгляд Вишневского. И вместе с шумом вернулось всё остальное. Давящее знание о скором «пепелище». Липкий страх за будущее. Гнетущая тень обещания, данного человеку, который не верил в обещания.       Она медленно пошла на своё место, чувствуя, как гранитная маска безразличия, так легко державшаяся в бою, даёт трещину. И сквозь трещину пробивается знакомая, тоскливая усталость. Виня младшие классы в отсутствии своего стиля, Радамира сама невольно перенимала чужой. Действенный, но он был чужой и относился к палочке, а не к кольцу.       — Это был эксперимент, — всё же ответила Радамира. — Пробую себя в разных ролях. Не кощунство же навсегда исключать из памяти выученное за границей.       Взгляд Вишневского стал теплее, но настороженность не ушла. Он кивнул, поворачиваясь к помосту, и посмотрел на двух учеников, что уже стояли и ждали его команды.       После звона колокола, едва Рада направилась к двери, как услышала оклик своего имени. Константин Викторович всё ещё стоял у помоста, сложив руки на груди и неотрывно глядя на неё.       Она неспешно подошла, ожидая, когда за последним учеником закроется дверь.       — Твой эксперимент… — медленно протянул он, оглядывая её с ног до головы, — лишён смысла. Мы говорили с Ростиславом, и, насколько я знаю, твоя магия разума превосходит все мыслимые и немыслимые пределы. Уж не знаю почему, но Велес избирает тактику контроля куда чаще остальных. Ты можешь отточить её до совершенства. И я не понимаю, к чему эксперименты?       — Но эта тактика не даст мне уверенности, если я выйду сражаться с незнакомцами, — пожала плечами Радамира. — Противник может оказаться куда изощрённее. И если противник не один, моя тактика приведёт к проигрышу.       — Стиль, который вы проявляете в бою… он нездешний, Радамира. Он чужой. Он лишён огня Велеса. Лишён… души. Он слишком рационален. Слишком точен. Слишком холоден. Вы сокрушаете противников не силой воли, а… математикой. Вычислительной логикой.       Рада молчала. Что она могла сказать? Меня учил так человек, для которого магия была не искусством, а жизнью? Который вычисляет и анализирует каждый свой шаг, будь он с палочкой или без.       — Такой подход, — продолжал Вишневский, — ценится. В определённых кругах. Разведка, аналитические отделы, контрразведка… В охране МСУ с таким подходом вам найдётся место. Там, где требуется не горячее сердце, а холодный ум. Где победа важнее чести боя.       — Я не рассматриваю охрану МСУ.       На лице Вишневского отразилась задумчивость, он свёл брови к переносице, вновь отвернувшись к помосту, где разглядывал мелкие дощечки, выбитые магией.       — Хорошо. И ваш напор… Радамира, мы же не готовимся к войне и к реальным сражениям.       — Не готовимся, — согласно кивнула она и жестом руки вбила в пол выглядывающую сломанную дощечку. Вишневский повернулся к ней с нечитаемым лицом. — Мы уже воюем.       И ответить ему было нечего.

      ***

      Шум в библиотеке превышал все допустимые нормы из-за отсутствия библиотекарши. А её неизменный заместитель — Людочка, обычно нависавшая над рядами столов, как грозовая туча, готовая извергнуть молнию за перешёптывание, сегодня оставила свой пост.       В одном из дальних углов, заваленные горами книг и конспектов, сидели Радамира, Ванда, Градимир, Николай, Виктория и Вероника. Последние дни перед выпускными экзаменами висели в воздухе липким, тревожным напряжением. Ванда нервно перебирала страницы «Государственной истории и её влияния на магическое общество», её взгляд скользил по строчкам, не цепляясь за смысл. Николай и Градимир спорили вполголоса о тонкостях манипуляции погодными артефактами. Виктория что-то быстро писала, а Вероника, уткнувшись в учебник по истории магического права, тихо стонала от нагромождения дат и указов.       Радамира пыталась сосредоточиться на видах нечисти, но мысли разбегались. Она смотрела не на книгу, а на свою руку, на тонкое кольцо. Оно холодно блестело в свете лампы. «Ты никуда не уедешь… Ты останешься здесь…» Эхо того разговора билось в висках ровным, назойливым пульсом. Она с силой тёрла переносицу, пытаясь стереть и голос, и образ, и ледяной ужас, который он посеял.       — Бартенева!       Голос прозвучал громко, резко, нарушив шаткое подобие рабочей атмосферы. К их столу, запыхавшийся, с толстой папкой в руках, подлетел Станислав. Его лицо раскраснелось, волосы всклокочены. Он смотрел прямо на Раду, и в его взгляде читалась смесь паники, упрёка и чего-то ещё — более личного и горького.       Все за столом подняли головы. Спор Николая и Градимира затих.       — Я тебя полдня ищу! — выпалил Стас, не обращая внимания на остальных. — Дежурства! Составление графика! Мы же договаривались, что ты поможешь передать дела! Сегодня последний день подачи на утверждение Белевцову!       Рада медленно опустила книгу. Раздражение, копившееся часами, наложилось на это внезапное вторжение. И на то, как он смотрел на неё — как на должницу, которая ещё и виновата.       — Стас, я сказала. Как только выберут нового лидера…       — Его выбрали! — перебил он, шлёпнув папкой на стол так, что вздрогнули все. Книги поехали, Ванда ахнула. — Час назад. Ольга. Восьмой класс. Хорс. Поздравляй.       Рада лишь отвела руку, спасая свой конспект от падения. Значит, так. Опасаются преемственности. Интересно. Значит, руководство всё-таки переиграло негласную традицию и не дало Велесу третьего лидера подряд.       — И что? Теперь это её проблема, — сказала она ровно. — Передай ей папку и объясни систему. Ты же заместитель.       — Она в полной прострации! — Стас повысил голос, привлекая взгляды из других уголков библиотеки. — Говорит, что не вникала, что ты всё вела, что ей нужно время! А график нужен завтра! Без него летняя практика десятых — бардак, а виноваты будем мы, выпускники!       Рада чувствовала, как на неё смотрят не только свои, но и чужие. Стас вёл себя как обиженный мальчишка, и это было невыносимо. Как невыносимо и то, что назначенный лидер комитета «в прострации». Если она сейчас в прострации, то что будет дальше?       — У нас через два дня первые экзамены, Станислав, — её голос стал тише, отчего слова прозвучали чётче и опаснее. — У меня нет времени нянчиться с тем, что уже не моя обязанность. Мои полномочия кончились в момент её выбора. Твоя обязанность как зама — обеспечить передачу. Не бегать и не орать.       — Но ты же лидер! — в его голосе прозвучала настоящая боль, выходящая за рамки бюрократии. — Ты же всё всегда держала в своих руках! А теперь… теперь тебе просто наплевать. На комитет, на факультет, на… на всё.       Он не назвал «на меня». Но это висело в воздухе между ними тяжёлым, невысказанным обвинением. Все за столом переглянулись. Ванда потупила взгляд. Градимир нахмурился. И лишь Виктория довольно подпёрла подбородок рукой, ожидая конца разговора. Радамира последние дни мало отличалась выдержкой и всё больше напоминала оголённый ком нервов.       — Моя ответственность, — сказала Рада, отчеканивая каждое слово, — была вести комитет. Я его вела. Я передаю дела избранному преемнику. Если она не справляется — это вопрос к её компетенции и к твоей, как наставника. А моё «наплевать» — это моя попытка сдать выпускные экзамены, которые, напомню, определяют моё будущее. Или ты считаешь, что я должна выполнять твою работу?       Он покраснел ещё больше — от обиды и от сознания своей, возможно, неправоты, которую не хотел признавать.       — Я не это имею в виду! Мы должны были вместе направить её, а ты всё скинула на меня. Подготовиться к экзаменам можно было и в Лондоне, но, очевидно, ты занималась там чем-то другим.       Тишина вокруг стала абсолютной.       Рада встала. Плавно. Её лицо превратилось в маску из белого, холодного мрамора. Она смотрела на Станислава не с гневом отвергнутой девушки, а с незнакомым ему ледяным презрением.       — Ты закончил? — голос был тихим, почти шёпотом, но он прорезал тишину, как лезвие. Она взяла его папку и протянула обратно, не выпуская из рук, заставляя его взять. — Вот. Твоя задача. Твой шанс. Иди, найди Ольгу. Объясни ей всё, как я когда-то объясняла тебе. Сделай это хорошо. Это будет лучшей рекомендацией для тебя самого. А теперь, пожалуйста, не мешай нам готовиться. У нас экзамены. В отличие от тебя, кажется. Ведь ты успел подготовиться в Лондоне.       Она села, демонстративно открыв книгу. Её поза говорила о том, что разговор окончен. Навсегда.       Станислав стоял ещё секунду, сжимая папку, его лицо было искажено обидой, стыдом и осознанием полного поражения. Он круто развернулся и почти бегом направился к выходу, спотыкаясь на ровном месте.       За столом несколько мгновений царила гробовая тишина. Потом Николай свистнул сквозь зубы.       — Разбила ему сердце… опять…       — И правильно сделала, — отозвалась Виктория, небрежно махнув рукой в сторону, где скрылся Станислав. — Пусть поплачет Наде, а затем наконец сделает хоть что-то без помощи Рады. Не припомню, чтобы он хоть что-то делал в Хогвартсе, помимо того, что лишал нас баллов.       Ванда молча положила руку на локоть Рады. Та не отреагировала. Она смотрела в книгу, но буквы плыли перед глазами. Внутри всё сжалось в тугой, болезненный комок. Не из-за Стаса. Из-за того, что он задел. «… занималась там чем-то другим» — да, как минимум выбралась из ямы смертельных клятв, а как максимум обрела кого-то, о ком думать последние дни было слишком болезненно.       — Продолжаем, — тихо, но чётко сказала она. — Мы теряем время.       Но время уже было потеряно. Не на скандал. На осознание простой вещи: здесь, среди этих стен, ей не будет покоя ни от себя, ни от своих мыслей.