10.2. Архивная казнь

      Кусая щёку с внутренней стороны, Радамира судорожно сглатывала проступившую кровь. Её руки не просто дрожали — их трясло, будто в припадке истерики.       Речь Белевцова затянулась, выступление Борислава было короче, но добавило напряжения ещё больше. А когда слово взял Аверин, кажется, на задних рядах ученики уже приняли успокоительные настойки.       Не улучшали ситуацию и снующие по школе работники отдела магического образования. Среди них был Ярослав Ошанин — брат Годиславы. Бледный, как кафельная плитка. В нём, казалось, не осталось ничего от того харизматичного парня, который прежде лицемерил, ровно как говорил — часто и много. Увидев его, Ванда было дернулась, чтобы хоть как-то поддержать, проявить участие, однако он даже взгляда на неё не поднял. В нём не осталось ничего живого — лишь боль потери плескалась в карих глазах, омрачённых россыпью морщин и жуткой усталостью.       Тест на сорок два вопроса был уже написан. Оставалось только перепроверять свои ответы в закутке, держа в одной руке книгу, в другой — выписанные вопросы, притискивая подмышкой сумку и зажав в зубах перо. С каждым найденным вопросом сердце замирало. Она начинала сомневаться не только в памяти, но и в себе: точно ли это написала? Точно ли выбрала такую формулировку?       — Рада! Рада!       Радамира подняла голову, отчего зажатая сумка упала на пол, а изо рта выпало перо — вместе с непроизнесённым вопросом. Её передёрнуло от мгновенной злости.       — Блядь, что?       Градимир никак не отреагировал на грубость. Он и сам, судя по сбитому дыханию, нервничал, да ещё и нёсся по школе.       — Белевцов тебя видеть хочет. Бартенев сказал: немедленно к нему в кабинет.       — Серьёзно? Сейчас? — Рада мученически вздохнула, от накатившей злости хлопнув книгой. — Алхимия через тридцать минут! Мне как…       — Хочешь — не иди, но мне это сказала Дана, ей — Станислав, ему же сообщила Виктория… так что, думаю, они давно тебя ждут.       — Да блядь.       Пергамент с вопросами в смятом виде она запихала в сумку, туда же отправилась и книга — в полуоткрытом виде. Рада спешно зашагала по коридору, не оглядываясь на Градимира.       Ей казалось, её сопровождала какая-то рассеянность. Из кармана от быстрой ходьбы выпала пачка сигарет. Рада, выругавшись сквозь зубы, нагнулась поднять её — но взгляд зацепился за большое окно.       Июньское солнце пробиралось сквозь листья старого дерева. Ветви качались от ветра, играя со светом и тенью. И в один из таких мигов, когда тень отодвинулась, Рада увидела.       Оно висело на нижней ветке, почти у самой ограды. Не просто яблоко. Первый плод. Оно было не крупным, но уже не зелёным. Кожура отливала густым, тёплым янтарным цветом с багровым, почти кровавым румянцем на боку. Оно выглядело полным, тяжёлым, готовым вот-вот сорваться. Солнечный луч упал на него прямо, и оно вспыхнуло, как тлеющий уголёк на фоне изумрудной листвы.       Рада замерла. Слова Ванды, произнесённые с тоской и ужасом, эхом зазвучали в ушах: «Пепелище, которое мы видели, должно случиться, когда яблоки дадут первые плоды».       Первый плод созрел.       Холодная волна прошла по спине, сжимая желудок в ледяной комок.       Ветер снова качнул ветку — яблоко закачалось, будто дразня, приглашая сорвать его. Или предупреждая, что упадёт само: тяжёлое, окончательное, возвещающее начало конца.       Всё внутри Рады сжалось. Экзамены, Станислав, рекомендации, тягостные воспоминания о Лондоне — всё это вдруг стало мелкими, нелепыми бутафорскими проблемами на фоне того одного-единственного факта, который теперь висел перед ней за стеклом.       С трудом оторвав взгляд, Рада покачала головой и быстро — почти бегом — преодолела остаток коридора, ворвавшись в кабинет директора так, будто от этого зависела её жизнь.       Борислав и Казимир удивлённо посмотрели на ученицу, но если в уголках глаз отца залегли морщины и неодобрительный прищур, то Белевцов улыбался своей самой безмятежной улыбкой.       — Наконец-то, наконец. Садись, много времени я не займу, — предупредил он, но никакого осуждения или угрозы Рада не почувствовала. Впрочем, её мысли сейчас были где-то далеко от этого кабинета. — Я обещал — я исполняю… что ж, — он постучал массивным толстым пальцем по пергаменту на столе, заставляя Радамиру приблизиться. — Четвёртого августа в моём отделе тебя будут ждать. Начнёшь с малого — архив. А дальше… дальше посмотрим. Как-никак, — он довольно посмотрел на замершего Борислава и перевёл взгляд на такую же ошарашенную Радамиру, восприняв удивление по-своему, — участница… чемпионка Турнира! Мы просто не можем… не посмеем загубить такой потенциал!       Архив… Радамира представила, как-то яблоко за окном уже упало, ведь если это не был кошмар, то, чёрт возьми, неужели он действительно предложил ей архив? Чёртов архив! До конца жизни перебирать бумажки в пыльном архиве отдела магического образования. Работники архива — это пожилые, чаще всего одинокие люди, которым некуда было идти и не к чему стремиться. Переборка, сложение по годам и датам, точное соблюдение отправки писем в школы… а повышение — это стать тем, кто эти письма лично разносит по отделам и напоминает другим работникам о важных датах того или иного события. Архив…       — Но, Казимир Викторович, я думала… — голос Рады прозвучал хрипло. Она заставила себя говорить, отрывая мысли от яблока и леденящего предчувствия. — Мои результаты… практические экзамены… я бы хотела посвятить будущее чему-то более масштабному…       — Чему, Радамира? — Белевцов мягко перебил её. Улыбка не сходила с его лица, но в глазах появилась стальная искорка. — Оперативной работе? Полевым заданиям? Милая девочка, ты только что вернулась из-за границы после… скажем так, чрезвычайно стрессового инцидента. Ты, Радамира, должна прийти в себя. Оказать доверие специалистам, которые заботятся о тебе. Архив — это идеальное место. Спокойное. Упорядоченное. Никаких внезапных вызовов, никакого давления. Ты сможешь восстановить силы, привыкнуть к ритму жизни здесь. А там, глядишь, через год-другой, если проявишь себя… мы подумаем о чём-то более ответственном.       Он говорил так разумно, так по-отечески заботливо, что её затошнило. Он не наказывал её. Он изолировал. Убирал с глаз долой, в тихую пыльную резервацию, где она не сможет увидеть, не сможет понять, не сможет помешать. И всё это — под соусом благодарности и заботы о её «хрупком» состоянии.       Борислав молчал. Он смотрел в окно, избегая взгляда дочери. Его пальцы сжимали подлокотники кресла так, что костяшки побелели. Он всё понимал. Но сказать ничего не мог. Или не хотел.       — Я… благодарна за заботу, — выдавила Рада, чувствуя, как вкус предательства — горький и медный — наполняет рот. — Но я готова к работе уже сейчас. Мои результаты…       — Твои результаты — это твоё будущее, — снова мягко, но неотвратимо вклинился Белевцов. — И мы, твои наставники, лучше знаем, как его обустроить. Четвёртого августа. Архивный отдел. Это не подлежит обсуждению. Это решение руководства, принятое с учётом всех обстоятельств. В том числе и рекомендации вашего учителя — Инги Доброславовны, которая учитывала все ваши результаты — и в Хогвартсе, и здесь. Можно сказать, куратора и наставника в одном лице. — Он сделал многозначительную паузу, давая понять, что все ниточки сходятся к одному выводу: её место — среди папок и пыли.       Он встал, явно давая понять, что разговор окончен.       — Не сомневаюсь, ты проявишь там все свои лучшие качества. А теперь, — он взглянул на часы, — давай не будем тянуть время. Подпиши — и четвёртого августа как штык в архиве.       — Казимир, — сдавленно произнёс Борислав, делая шаг вперёд. — Сейчас экзамены, все на взводе. Может, не стоит принимать такие решения ещё до оглашения…       — Какого оглашения, Борислав? — приторно-мерзко улыбнулся Белевцов и, взглянув на Радамиру, настойчиво постучал пальцем по пергаменту, призывая её быстрее ставить подпись. — Результаты значения не имеют. Твоя дочь — чемпионка. Гордись же ты этим. Ей не стоит переживать по поводу этих экзаменов, в отличие от других она уже получила официальное право на работу. Молодец, — Белевцов подошёл сзади к директору и твёрдо похлопал его по плечу, — ты вырастил добропорядочного гражданина нашего общества и того, кто долго в нём…       — Нет.       Сперва ему показалось, что он ослышался, но, видя, как вытянулось лицо Борислава, Казимир осознал: голос и правда прозвучал. Он медленно повернулся к девушке, что сидела с твёрдой решимостью. Она даже не дернулась за пером, оставляя графу пустой.       Слово повисло в кабинете — звенящее и остроконечное, как осколок стекла. Улыбка на лице Белевцова застыла, затем медленно сползла, обнажив холодную сталь под слащавой маской. Борислав резко обернулся к дочери, в его глазах мелькнул не страх, а что-то другое — мгновенная дикая вспышка надежды, тут же задавленная ужасом.       — Что… что «нет», милая девочка? — голос Казимира Викторовича оставался тихим, но в нём не осталось и следа отеческой заботы. Это был голос человека, привыкшего, что его приказы не обсуждаются.       Рада подняла на него взгляд. Всё внутри неё кричало, требовало сжаться, подчиниться, взять перо. Яблоко за окном. Пепелище. Архив был бы укрытием. Там можно было бы переждать бурю, спрятаться, выжить. Но к чему ей такая жизнь?       Она не для того вернулась. Не для того давала клятвы Кругу и брату. Не для того научилась хладнокровию Реддла — чтобы применять его только для собственного спасения в пыльной конуре. Её магия, знания — всё это утонет в бумажной волоките.       — Нет, я не подпишу, — сказала она чётко, отчеканивая каждое слово. Её руки лежали на коленях, не дрожа. — Я не хочу в архив. И я не буду там работать.       Кабинет погрузился в ледяное молчание. Белевцов медленно, с преувеличенной театральностью, отодвинулся от Борислава и сделал несколько шагов к столу, к ней.       — Ты… отказываешься от распределения? — прошипел он. — От гарантированного рабочего места? От доверия управления?       — Я отказываюсь от места, которое не соответствует моим компетенциям и моим целям, — ответила Рада. Голос звучал чужим, ровным, будто она зачитывала доклад. — Если мои результаты, как вы утверждаете, блестящи, то почему я должна начинать с самого дна в самом заброшенном отделе? Я чемпионка Турнира Трёх Волшебников. Уверена, я с отличием окончу два учебных заведения. Я готова принести пользу здесь и сейчас, а не «через год-другой». Если такое место для меня сейчас не предусмотрено, — она сделала крошечную паузу, вкладывая в следующие слова весь холодный расчётливый риск, на который была способна, — то, возможно, мне стоит рассмотреть предложения… из-за границы. Официальные запросы из Министерства магии Великобритании о трудоустройстве участников Турнира ещё действуют.       Это был выстрел в упор. И она попала.       Лицо Белевцова исказилось. Сладкая маска разлетелась в клочья, обнажив чистую неприкрытую злобу. Он боялся этого. Боялся, что она, её знания, её связь с Хогвартсом ускользнут.       — Ты… ты угрожаешь? — его рука непроизвольно дёрнулась, будто он хотел схватить её, но сдержался. — После всего, что для тебя сделали? После спасения? Ты обязана…       — Я никому ничего не обязана, — перебила его Рада, и в её голосе впервые прозвучала не железная логика, а сдерживаемая ярость. — Меня не «спасали». Меня использовали в своих играх. Все. И сейчас вы пытаетесь сделать то же самое — спрятать подальше, чтобы не мешала. Я отказываюсь играть по этим правилам.       Она встала. Её рост позволял ей смотреть Белевцову почти прямо в глаза. Но не успела Радамира открыть рта, как Белевцов грубо толкнул её обратно в кресло, одновременно выставляя другую руку, когда увидел тень силуэта директора.       — Давай я нарисую тебе другую картинку. Без подписи. Ни один отдел управления, ни одна контора, ни одна лавка в переулке не возьмёт тебя на работу. Твоё имя будет в особом списке. Списке неблагонадёжных. Неуравновешенных. Рискованных. Тебя не возьмут даже уборщицей в министерский туалет. Ты уничтожишь не только себя. Ты потянешь за собой на дно всех, кто рядом. И всё из-за своего глупого девичьего гонора.       Он выпрямился, наслаждаясь эффектом. Рада чувствовала, как по спине ползут ледяные мурашки. Он не кричал. Он констатировал факты. И она знала — каждое его слово было не пустой угрозой. Он мог это сделать. Легко.       Она повернулась к отцу. Борислав смотрел на неё, и в его глазах бушевала буря — ужас, гордость, отчаяние. Он молчал. Но в этом молчании теперь была не покорность, а ошеломлённое потрясение.       Белевцов выпрямился, и его голос стал громче, резче, официальнее.       — А поскольку ты отказываешься от распределения и демонстрируешь неуважение к решению руководства, я могу отчислить тебя из Колдовстворца. Сию же минуту. Без диплома. Без права сдачи выпускных экзаменов.       Это был сокрушительный удар. Последний, долженствующий сломать её окончательно. Борислав ахнул, его лицо исказилось от ужаса.       Рада почувствовала, как подкашиваются ноги. Весь мир на секунду поплыл. Отчисление. Позор. Клеймо на всю жизнь. Конец всему, ради чего она старалась эти месяцы.       Но где-то в глубине, за стеной паники, включился холодный безошибочный механизм, выточенный месяцами учёбы законам и уставам. Устав Колдовстворца. Она штудировала его вдоль и поперёк, когда искала лазейки.       Она подняла голову. Голос, когда она заговорила, был хриплым, но абсолютно чётким, лишённым дрожи.       — Приказ об отчислении учащегося одиннадцатого класса в период государственной итоговой аттестации, — начала она, глядя ему прямо в глаза, — согласно параграфу семнадцать Устава Колдовстворца, подписывается директором и утверждается педсоветом. На рассмотрение педсовета и оформление приказа, согласно регламенту, отводится двое суток. Сегодня, — она сделала крошечную паузу, — я всё ещё ученица одиннадцатого класса Велеса. Имею полное право присутствовать на экзаменах. А завтра я автоматически перестаю быть ученицей и становлюсь выпускницей, ожидающей диплом. Убрать меня за оставшиеся сутки вы не успеете. Не по правилам.       В кабинете повисло ошеломлённое молчание. Белевцов смотрел на неё, и в его глазах медленно, будто сквозь лёд, пробивалось нечто новое — не ярость, а леденящее бездушное уважение. Он столкнулся не с истеричной девицей, а с противником, который знает его же оружие. И в этой интонации была не только вся суть Радамиры, но и нотка холодного превосходящего интеллекта, который он уже видел. Это превосходство сочилось из неё, но оно всё ещё было чужим.       — Ты… — начал Белевцов и замолчал, переваривая. Потенциальный скандал с незаконным отчислением чемпионки прямо перед экзаменами… даже ему это было не с руки.       — Я сдам экзамены, — продолжила Рада, уже наступая. Холодная ярость придавала ей сил. — Получу диплом. И после этого я свободна от вашей «заботы». И от вашего архива. А что вы будете делать потом — ваше дело. Но до завтрашнего вечера вы ничего не можете мне сделать. По правилам.       Она отступила на шаг к двери, держа спину прямо.       — Правила… — прошипел Белевцов, и в его голосе впервые прозвучало что-то похожее на искреннюю неприкрытую ненависть. — Хорошо. Играем по правилам. Одного не пойму: отчего ты так уверена, что клочок бумаги, который ты получишь через два дня, будет для тебя успешным? Сдаётся мне, из-за своего… стресса ты могла ошибиться или вовсе сдать пустой лист…       Ясно, как и то, что завтра непременно взойдёт солнце. Конечно, тот, кто будет проверять экзамены, увидит пустой лист или сам его подменит завтра. Её не выпустят из страны, а если ускользнёт — устранят как угрозу безопасности за нарушение завесы. Радамира повернулась и направилась к двери. Каждый шаг отдавался в полной тишине кабинета громоподобно.       — Бартенева! — рявкнул Белевцов, окончательно теряя самообладание. — Выйдя за эту дверь, ты сожжёшь все мосты!       Она остановилась у самой двери, положила руку на холодную латунную ручку.       — А вы сгорите вместе со мной, — бросила она через плечо. И вышла.       Дверь закрылась, оставив за собой гробовую тишину. В коридоре Рада прислонилась к стене, вдруг ощутив, как дрожь бьёт её изнутри, отдаваясь в зубах. Она только что взорвала свою жизнь. Своё будущее. Всё, что ей так старательно выстраивали.       Она подошла к окну. Ветка качалась на ветру. Яблоко всё ещё висело на ней. Тяжёлое. Зрелое. Готовое упасть.       Теперь, когда все планы рухнули, все пути отрезаны, оставалось только одно. Быть здесь, когда оно упадёт. Быть здесь, когда начнётся пепелище. И встретить его лицом к лицу. Без архивов. Без укрытий. Боем.       Она сжала кулаки, пока дрожь не утихла, сменившись холодной знакомой пустотой концентрации. Хорошо. Пусть так.       Прямо сейчас её ждал экзамен по алхимии. Пусть Белевцов всем замылит глаза при проверке результатов, но экзамены она сдаст, как и планировала, — со всей подготовкой и упорством, с которым изучала учебники, едва перешагнув порог Колдовстворца.       Аудитория для практического экзамена по алхимии была вытянутым залом с высокими потолками, пропахшим серой, медью и сушёной мандрагорой. Длинные ряды столов, на каждом — персональная жаровня, набор склянок, ступка и ингредиенты для базового, но сложного зелья — «Отвара Стоячей Воды», зелья повышенной концентрации, способного на время стабилизировать даже самую хаотичную магию. Идеально для проверки точности, терпения и чистоты намерений.       Татимир Мануилович, седовласый, сухой, как пергамент, алхимик, расхаживал между рядами, его цепкий взгляд отмечал каждое движение учеников. Но сегодня с ним был ещё один наблюдатель — Ярослав Ошанин. Он стоял у дальней стены, скрестив на груди руки, и его взгляд, тяжёлый и недобрый, проходил по ученикам, желая выявить любой недочёт.       Радамира чувствовала его взгляд на своей спине, как прикосновение раскалённого железа. Игнорировала. Сосредоточилась на тигле. Руки двигались автоматически — точные выверенные жесты, которым её учили и здесь, и в подземельях Хогвартса. Измельчить корень асфоделя ровно до состояния пыли, не перестараться. Добавить три капли росы, собранной в полнолуние, ровно с интервалом в семь секунд. Помешивать по часовой стрелке, посылая через кольцо тонкий ровный поток намерения — не ускорения, а гармонизации. Зелье в её тигле медленно меняло цвет с мутно-зелёного на прозрачный с серебристой искрой.       Она была погружена в процесс, в эту знакомую упорядочивающую рутину, когда тень упала на её стол.       Ярослав Ошанин подошёл вплотную. Он не говорил ни слова, просто смотрел на её руки, на тигель. Его лицо было каменной маской презрения.       — Перемешиваешь слишком резко, — раздался его низкий глухой голос. — Нарушаешь внутреннюю структуру. Серебряная нить не вытянется. Неудачно.       Рада не отрывалась от тигля, продолжая помешивать с той же выверенной скоростью.       — По учебнику скорость достаточная, — тихо парировала она. — И нить уже формируется. Смотрите на отблеск.       — Я говорю — неудачно, — повторил он, и его рука тяжёлой ладонью легла на край стола, загораживая свет. — Техника грязная. Чувствуется чужеземный пошиб. Нечисто.       Татимир Мануилович с другого конца зала нахмурился, но не вмешивался. Ошанин был здесь не просто так. Он был «специальным наблюдателем» от управления — якобы для проверки объективности экзамена.       — Что вам от меня нужно, Ярослав? — спросила Рада, наконец подняв на него глаза.       Он даже к Дане не подошёл, хотя явно видел отсутствие смягчающего ингредиента.       — Нужно, чтобы ты перестала позорить это место, — прошипел он так, чтобы слышала только она. — Нужно, чтобы ты наконец получила по заслугам. Моя сестра сидела за таким же столом. И она тоже думала, что она умнее всех. Что её техника безупречна. А потом она так радовалась в письмах, что помирилась с тобой. Последнее письмо. Через неделю я увидел её в цинковом гробу.       Вот оно. Корень его ненависти. Годислава. Рада почувствовала, как в горле встаёт ком. Вина, которую она никогда не отпускала. Где-то внутри она понимала, что они не виноваты, но Ванда винила себя с той же интенсивностью.       — Её смерть — не моя вина, — выдавила Рада, и голос дрогнул.       — Не твоя? — он наклонился ещё ближе, его дыхание стало горячим и быстрым. — Ты была там. Ты осталась жива. Ты вернулась героиней. А её даже хоронить нормально не дали — «обстоятельства требуют закрытой церемонии». Из-за таких, как ты. Из-за вашего любопытства, вашего желания быть особенной. Она умерла, потому что две другие цели — дочь директора и дочь главы управления — были слишком важны. А она… она нет.       — Я пыталась её спасти, — прошептала Рада, а перед глазами уже стояла улыбка Годиславы: Рада помнила, как она стекленела и навсегда покидала лицо.       — Мало! — его сдавленный крик заставил пару человек за соседними столами вздрогнуть. — Слишком мало! Ты должна была умереть вместо неё! Или сгореть заживо сейчас!       Внезапно его рука дёрнулась — не к ней, а к её тиглю. Быстрый яростный толчок, замаскированный под жест недовольства. Край тигля качнулся, несколько капель почти готового зелья выплеснулись на раскалённую жаровню.       Раздалось резкое шипение.       Не то, которое должно было быть. Это был пронзительный визгливый звук, будто рвётся воздух. Капли зелья, смешавшись с неправильно подобранным (или незаметно подброшенным?) ингредиентом на краю жаровни, забулькали.       Ослепительная белая вспышка ударила в глаза. Грохот — не оглушительный, а какой-то сокрушающий глухой — потряс стены. Волна давления рванула от её стола, опрокидывая склянки, срывая со столов пергаменты. Стекло звенело.       Рада инстинктивно рванулась в сторону, прикрывая голову руками. Ярослав отшатнулся, его лицо исказилось чистой паникой на смену долгожданному триумфу. Это был не его подстроенный «несчастный случай».       Второй взрыв грянул уже не в аудитории. Он донёсся извне. Глухой, мощный, сотрясший самые камни Колдовстворца. А затем — третий. И четвёртый. Где-то за стенами. Неровная канонада, словно рвутся магические узлы, лопаются защитные купола.       В аудитории на секунду воцарилась оглушённая тишина. А потом в неё ворвались новые звуки. Далёкие, но отчётливые. Крики. Рёв незнакомых заклинаний, щёлканье разрываемых щитов, глухие удары по воротам.       Татимир Мануилович замер, его лицо побелело. Он смотрел не на учеников, а в окно, из которого повалил чёрный маслянистый дым, поднимающийся из-за стен школы.       Ярослав Ошанин стоял, широко раскрыв глаза, глядя на свои руки, будто впервые их видя. Его отчаянная месть растворилась в море настоящего всепоглощающего хаоса.       Рада поднялась с пола. В ушах звенело. Она вытерла с лица сажу и осколок стекла, оставивший на щеке тонкую кровавую полоску. Она не смотрела на Ошанина. Она смотрела в окно, на столбы дыма, встававшие над знакомыми крышами.       — Спокойно! Соблюдайте спокойствие! — прокричал Татимир, но даже его голос был отчаянным, ни намёка на действительную просьбу.       — Кто это?       — Почему они напали на школу?       Рада оглядывалась по сторонам, пока звуки снаружи не достигли их. Дана столбом стояла у своего стола, ошарашенно глядя вперёд, точно статуя. Владислав и Всеволод закопошились, отошли от столов и аккуратно приближались к окну, желая разглядеть что-то за дымом. Хорс сейчас писал тест в центральном зале. Семаргл был у Инги. Сварог сдавал экзамен по полётам… Рада ужаснулась и замерла подобно Дане — они сдавали его на улице, в эпицентре бури.       Ярослав, сцепив зубы, оттолкнул Владислава и сам шагнул к окну, почти припадая к нему лицом.       Окно перед ним — большое, арочное, с витражным изображением алхимического символа — вдруг взорвалось внутрь.       Не от удара камня. Его пронзил тонкий шипящий луч тёмно-багрового света. Заклинание на разрыв материи — банальный взрыв.       Осколки цветного стекла, острые, как бритвы, со свистом вонзились в стену, в столы, в потолок. Крупный длинный осколок, вращаясь, вошёл прямо в грудь Ярославу, ударив с такой силой, что отбросил его от окна.       Он не закричал. Только громко, удивлённо выдохнул и рухнул на спину. Его глаза, ещё секунду назад полые ужасом, уставились в высокий потолок аудитории, быстро теряя фокус. Из груди, вокруг торчащего осколка, уже расползалось алое пятно по тёмной ткани мантии.       Девушка рядом завизжала. Кто-то застонал. Дана наконец сломала свой ступор и, сдавленно вскрикнув, отпрыгнула к стене.       Рада застыла на месте, глядя на тело Ярослава. Его ненависть, его боль, его жалкая попытка мести — всё это кончилось вот так. Бессмысленно. Случайно. Первой кровью в этой новой, своей, домашней бойне.       Тишины больше не было. Теперь снаружи, сквозь разбитое окно, врывались не только дым и крики, но и конкретные слова, рёв сражения. Слышались голоса преподавателей, отдающих команды, рёв незнакомых голосов, лязг металла.       — Он… он мёртв? — прошептал Владислав, бледный как полотно.       Татимир Мануилович, забыв про учеников, опустился на колени рядом с Ярославом, тщетно пытаясь нащупать пульс на шее. Он покачал головой, его старые руки дрожали.       Рада оторвала взгляд от тела. Её мозг, ошеломлённый секунду назад, заработал с бешеной скоростью. Оценка угроз. Входы-выходы. Состояние. Пепелище. Оно здесь. Сейчас. И оно не разбирает правых и виноватых.       Она рванулась к своему столу, сгребла остатки ингредиентов — не для зелья, а то, что могло пригодиться: горсть серебряного пепла (для ослепления), пузырёк с едкой кислотой, крепкий кожаный ремешок. Всё это она сунула в карманы. Потом подбежала к окну, стараясь не смотреть на распростёртое тело, и выглянула в пролом.       Двор школы превратился в поле боя. Фигуры в чёрных и белых плащах, а напротив — в форменных мантиях охраны управления — сшибались в яростных схватках. Лучи заклинаний секли воздух. Где-то горел флигель. Кто-то кричал, призывая отступать к главному зданию.       И тогда она увидела их. Две знакомые фигуры, пробивающиеся через хаос к школе, отстреливаясь от наседающих стражников. Лиц не видно, но знакомая палочка и техника… Мирослав. И рядом с ним, в плаще с капюшоном, но со знакомой гордой осанкой — Инга Доброславовна. Она не скрывалась. Её лицо было искажено решимостью, а кольцо метало огненные всплески, сметающие преследователей.       Преподавательница. Наставница. Та, что хвалила её результаты в Хогвартсе. Та, что, по словам Белевцова, рекомендовала её в архив. Она была с Кругом. Она вела бой против управления.       Всё встало на свои места с ужасающей леденящей ясностью. Яблоня горела, а вместе с ней огонь стал поглощать и школу.       Новый взрыв — уже прямо под окнами — заставил её отпрянуть. Камни посыпались со стены.       — Нельзя здесь оставаться! — крикнул Татимир, оборачиваясь к ученикам. Его голос пробился сквозь грохот. — Надо уходить вглубь здания!       Татимир Мануилович беспомощно посмотрел на тело Ярослава. Он был не воином. Он был учёным в разгар войны.       В класс ворвались люди в белых плащах с поднятыми палочками, нацеленными на всех присутствующих.       — Мы не хотим вашей смерти! — предупредительно начала говорить женский голос. И Рада вдруг стала узнавать в нём знакомый оттенок, вот-вот готовый сорваться на недовольство. Анастасия. — Но вы либо за нас, либо против! Младшие классы будут выведены, старшие сразятся с общим противником или навсегда останутся здесь! Больше нет ни правых, ни виноватых — есть только те, кто должен ответить за тиранию!       — Круг с вами? — резко выпалила Радамира, приковывая всеобщее внимание.       — Круг и большая часть учеников. Это не война — это выбор. И вы совершите его прямо сейчас!       Взгляд Всеволода против воли устремился на тело Ярослава и метнулся к одноклассникам в панике. Будто желая найти в ком-то ответ — и тот самый выбор.       — И с кем нам сражаться? — его голос прозвучал хрипло.       Анастасия, сдвинув капюшон, показала лицо — бледное, с лихорадочным блеском в глазах. За её спиной стояли трое в таких же белых плащах, их палочки всё ещё были направлены на группу учеников.       — С теми, кто сейчас штурмует ворота, — отчеканила она. — С охранниками Управления. С прихвостнями Белевцова. Они пришли не восстанавливать порядок. Они пришли зачищать. Истреблять всех, кто связан с Кругом, и всех, кто окажется на их пути. Они вызвали драконов. Украинский железнобрюхий уже летит сюда. Они не будут разбираться, кто за кого. Для них мы все — мятежники. Или щит.       — Прорыв дали мы. Теперь Управление сотрёт всех, — дополнил кто-то за спиной Анастасии.       Рада смотрела на Анастасию, пытаясь прочитать ложь. Но читала только отчаянную жестокую правду. Белевцов сказал: «Мы посмотрим, сколько продержится твоя свобода». Он не стал ждать. Он вызвал не школьную охрану, а регулярные войска. Чтобы смести всё разом. Пепелище в буквальном смысле. «Радикалы» напали, но Управление, казалось, этого и ждало. Давно. Ведь все драконы были вывезены в Украину и Казахстан, но, видно, кто-то их вернул.       — А если мы не хотим воевать? — тихо спросила Дана, её голос дрожал.       — Тогда вы становитесь мишенью для обеих сторон, — холодно ответила Анастасия. — Круг не будет защищать тех, кто отсиживается. А МСУ не станет брать пленных. У вас есть три минуты. Решайте. Останетесь — мы уходим и оставляем вас наедине с тем, что будет дальше.       Рада смочила губы языком, чувствуя невероятную сухость от частого и глубокого дыхания.       — Мы не солдаты! — выкрикнул Владислав. — Мы даже экзамены не все сдали!       — А твои одноклассники, которые сейчас горят во флигеле или под перекрёстным огнём во дворе, — они солдаты?       Всеволод медленно подошёл к столу. Его рука дрогнула, потом он поправил кольцо на пальце и кивнул. Его выбор был сделан. Страхом, отчаянием, но сделан.       Дана замотала головой, отступая к стене.       — Нет… я не могу… я не буду никого убивать…       — Тогда беги, — безжалостно сказала Анастасия. — Попробуй спрятаться. Может, повезёт.       Рада смотрела на лица друзей, на труп Ярослава, на дым за окном. В горле стоял ком. «Выживание — высшая цель», — говорил Реддл. «Но некоторые вещи стоят риска», — отвечала она ему тогда.       Теперь цена риска стала чудовищно конкретной.       — Что делать? — спросила она Анастасию, и её голос звучал чужим и плоским.       — Наши и оставшиеся преподаватели пытаются организовать эвакуацию через старые тоннели. — Анастасия взглянула на неё, и в её глазах на миг мелькнуло что-то похожее на сожаление. — Бартенева… Мирослав передал. Ищи его у западного крыла, если… если сможешь прорваться. Он в центре, и ты должна быть вместе с ним.       Рада кивнула. План был не планом. Это был приговор с отсрочкой.       Цель — не геройство. Цель — сдержать, пока другие уводят детей.       Рада рванула по коридору, наклоняясь под летящими обломками штукатурки. Дым ел глаза, звуки битвы сливались в сплошной оглушительный грохот. Её путь лежал через центральную галерею — самый короткий, но и самый опасный путь к западному крылу.       Галерея была адом. Сквозь разбитые витражи врывались лучи заклинаний, вырывая куски из мраморного пола. Она пригнулась за обломком колонны, чтобы перевести дух, и её взгляд упал на груду битого стекла у стены — остатки огромного фамильного герба семьи Романовых, повешенного ещё княжной.       Из-под груды разноцветных осколков торчала рука. На указательном пальце — простое серебряное кольцо с маленьким тёмным камнем. Рада застыла, но через мгновение подлетела к камням, руками расчищая то, что могла поднять. И лучше бы она этого не делала. Безжизненное кровавое лицо обнаружилось под одним из обломков. Александр. Александр, который три дня назад наигрывал грустную мелодию на гуслях в библиотеке, рассказывая о страхе перед экзаменами. Он не был в Кругу. Он просто хотел стать мастером по настройке магических инструментов.       Его лицо было скрыто под грудой стекла. Только рука, словно тянущаяся к чему-то, да алое пятно, медленно расползающееся по беломраморной пыли.       Что-то внутри Рады сжалось в тугой холодный узел. Больше не было злости. Только леденящая всепроникающая ясность. Никто не имел права устраивать здесь пепелище. Не здесь. Эпицентр невинных жизней, ставших в одночасье щитом для управления.       Она выдохнула, оторвала взгляд и, пригнувшись, понеслась дальше, к арке, ведущей в западное крыло. Вихрь из осколков и энергии просвистел у самого виска, оставив на щеке горячую полоску. Она не остановилась.       Дым уже стелился по потолку. Где-то вдали слышались тяжёлые ритмичные удары — били по главным дверям. И над всем этим, нарастая, нависал новый звук — далёкий, но неотвратимый. Глухое мощное гудение и пронзительные леденящие душу крики — не человеческие, а хищные, птичьи.       Драконам было лететь до школы меньше двадцати минут. Они были рядом и ждали явно не первый день. А управление не потрудилось обеспечить защиту.       Рада, вырвавшись из дыма центральной галереи, свернула в узкий служебный коридор. На повороте она врезалась в кого-то и едва не упала.       Перед ней стояла Ванда. Прямая, собранная, в безупречной (хоть и запылённой) форме. Её лицо было бледным, но не от бессильного страха, а от сдерживаемого ледяного шока. В глазах — не растерянность, а жёсткая, почти фанатичная решимость. Она сжимала руку, готовая в любой момент огорошить вспышкой.       — Рада, — её голос прозвучал резко, отрывисто. — Остановись. Куда ты бежишь?       — Ванда, быстрее, тут небезопасно, — выпалила Радамира и потянула её за руку.       Ванда оступилась, почти упав вслед за Радамирой рядом с одной из балок.       — Инга с ними! Я видела Александра, он сказал — она предупредила их и ушла. Она с ними, Рада!       Велес… на его месте могла быть и Ванда. Рада в ужасе схватила её за руку. Была ли Ванда целью? Аверина здесь не было, но Белевцов явно не позволит ей навредить, значит… упускать возможность взять её в плен могло быть рассматриваемо для «радикалов» и Круга. Впрочем, Белевцов и не будет ради неё рисковать, однако Аверин — да. Сейчас это было лучшим решением для Ванды. В любой системе были идиоты, те, кто убили Годи, те, кто чувствует всевластие от единого заклятия… и любой мог выставить её щитом. Щитом, который Белевцов не задумываясь пробьёт.       — Идём. Тебе не следует здесь быть. Круг защитит тебя…       Рада было потянула Ванду, но брюнетка резко отклонилась назад, вырывая свою руку.       — Защитит? Они убьют меня! Что ты несёшь? — взревела Ванда, как тут же её лицо сменилось с удивлённого на леденящую осознанность. — Ты… ты с ними? На их стороне?       — Нет стороны, Ванда! — выдохнула Рада, оглушённая этой переменой. — Есть люди, которые горят заживо, и те, кто их жжёт! Твой отец…       — Мой отец наводит порядок! — перебила её Ванда, и её голос дрогнул, но не от сомнений, а от яростной убеждённости. — Он предупреждал! Он говорил, что в школе гнездятся змеи, что Круг готовит мятеж! И вот он случился! Они напали первыми! Они начали эту бойню! Они убили Годиславу и держали нас пленными без еды и воды сутками! Лучше я умру, чем снова окажусь в том подвале!       Она говорила так, словно зачитывала официальное письмо. Всё, что она видела — взрывы, смерть — укладывалось в эту простую удобную схему: «они» — зло, «мы» — защитники. И её отец во главе «нас».       — Ванда, послушай себя! — Рада схватила её за предплечье, пытаясь достучаться. — Они вызвали драконов! На школу! Белевцов отдал приказ «чистильщикам» убивать всех без разбора! Я слышала! Они сожгут всех — и Круг, и тех, кто просто оказался рядом! Они стирают свидетелей!       На мгновение в глазах Ванды мелькнула тень. Быстрый животный страх. Но тут же её лицо затвердело ещё больше.       — Враньё. Тебе прочистили мозги… Это провокация. Круг распространяет панику. Они хотят нас расколоть. Драконы… да, дракон скоро будет. Чтобы подавить очаг сопротивления. Чтобы спасти тех, кого ещё можно спасти. Чтобы не дать огню перекинуться на город.       Она верила в это. Верила свято, истово. Для неё отец не был циничным карьеристом. Он был спасителем, тяжёлой, но необходимой рукой, наводящей порядок в хаосе. Любая жестокость в её глазах оправдывалась высшей целью — стабильностью. А стабильность для неё, дочери главы Управления, была синонимом безопасности и правильного мира. Радамира могла понять и понимала, почему Ванда, рассказывающая секреты Белевцова, вдруг стала на их сторону. Другая сторона из-за забвения значила для неё убийства подруг и собственные мучения.       — Они убьют детей, Ванда, — сказала Рада, и её голос стал тихим и пустым. — Младшие классы в панике. Им приказано «устранить всех свидетелей». Ты готова оправдать и это? Во имя «порядка»?       Ванда побледнела ещё больше. Её пальцы белели, сжимаясь в кулаки.       — Он… он не отдавал такого приказа. Ты лжёшь. Или… или это вынужденная мера. На войне… — она запнулась, не находя слов. Война в её учебниках была героической и чистой, без трупов детей. Но долг перед отцом и системой оказался сильнее. — Отец знает, что делает. Он спасёт страну от хаоса. А те, кто против него… они и есть хаос.       Больше нечего было сказать. Мосты были не сожжены — они были разобраны по кирпичику самой логикой их миров.       Гул приближающихся драконов стал громче, пробиваясь сквозь стены. Крики снаружи приобрели новый животный оттенок ужаса.       — Я иду в западное крыло, — тихо сказала Рада, отпуская её руку. — Там пытаются вывести тех, кого ещё можно вывести. Последний шанс.       — Я иду в восточное, — тут же, почти выстрелом, ответила Ванда. — Казимир сказал мне быть там.       Она сказала это с гордостью. С чувством долга. Она шла не прятаться. Она шла в самое сердце системы, которую защищала, к своему командиру.       Они стояли в полумраке разрушенного коридора. Две дочери высокопоставленных отцов. Два абсолютно разных понимания слова «спасти».       — Тогда, — Рада сделала шаг назад, её взгляд стал отстранённым, — нам не по пути. Я не стану причиной твоей гибели. И не дам тебе стать причиной моей.       — Я не стану отсиживаться, я буду сражаться, — холодно бросила Ванда. — И если мы встанем друг у друга на пути…       Она не договорила, но смысл был понятен. Ванда была опасна своей магией, Радамира знала, на что на самом деле она способна, пылая яростью и верой. Как и Ванда знала, насколько опасна была Радамира, владея исключительной магией разума.       Ванда развернулась и зашагала прочь, не оглядываясь. Её силуэт растворился в дыму, унося с собой последний осколок той мирной, школьной жизни, где их дружба ещё была возможна.       Рада сжала до хруста руку в кулак, повернулась и побежала в противоположную сторону — на запад, в грохот, в дым.       Западное крыло было в относительно лучшем состоянии, но здесь кипел свой отдельный бой. Круг и несколько преподавателей — среди них она увидела окровавленную, но яростную Ингу Доброславовну — сдерживали натиск стражников у входа в подземную лестницу. Это и был путь к эвакуации.       Виктор стоял в дверном проёме, его лицо было в саже, но кольцо на руке горело ровным уверенным светом, укрепляя барьер.       Она прорвалась к ним, нырнув под луч красного света. Мирослав, увидев её, кивнул — коротко и жёстко. На его лбу — глубокая ссадина, кровь заливала бровь.       — Тоннель. Ведёт к столбу у подножия горы. Выводим последних. Помоги с детьми!       Вниз вела крутая узкая лестница, вырубленная в камне. Внизу, в слабом свете светящихся шаров, толпился второй класс — перепуганные, плачущие, некоторые раненые. С ними была Виктория — она, казалось, взяла на себя роль пастуха для этой испуганной отары. Увидев Раду, её глаза на мгновение выразили облегчение.       — Иди вперёд, веди группу! Я замыкаю! — крикнула Виктория, подталкивая вперёд двух девочек, державшихся за руки.       Путь по подземному тоннелю был кошмаром. Камень дрожал от ударов где-то наверху. С потолка сыпалась земля. Дети плакали, спотыкались. Рада шептала что-то успокаивающее, подгоняла их, видя, как Виктория идёт точно следом, не позволяя группе растянуться.       Наконец впереди показался свет — не магический, а холодный предрассветный. Они вышли из горы в небольшую скалистую расщелину, густо поросшую мхом и папоротником. В центре её стоял древний, покрытый рунами Каменный Столб — один из узлов сети магического транспорта.       У столба уже толпились люди — первые группы, вышедшие раньше. Октябрина стояла у столба и держала узел, переправляя всех в одно место, очевидно безопасное. Друг за другом дети подходили к столбу, уносясь в коротком вихре с этого пепелища.       — В другие школы? — запыхавшись, спросила Виктория.       Октябрина покачала головой.       — К Имени Первобога. Там основные силы Круга, оттуда ждём подкрепление, но большая часть останется на защите.       — А Северная община? — спросила Радамира, пересчитывая детей. Рефлекторно, хотя было очевидно, что их слишком мало. Заметив, что она делает, Октябрина вынула из кармана список и всучила его Радамире, которая стала считать куда быстрее.       — Сражается, как и мы. Маесил сам дал бой Управлению. Всё внимание было сосредоточено на Колдовстворце. Они успели подготовиться, а нам не дали никого вывести. Не зря нас всю неделю навещал кто-то из Управления. Они давно знали.       Позади послышался быстрый бег, заставивший сердце на секунду вздрогнуть. Рада медленно повернулась — но это был пятый класс. Одна из девочек едва поспевала за одноклассниками, таща на руках большого упитанного кота, который изо всех сил цеплялся за её плечи, будто что-то понимал.       Никто из одиннадцатого на эвакуацию не пошёл, как и из десятого. Но девятый, восьмой и младшие были в толпе детей не как сопровождающие. Они хотели уйти, и раз успели пробраться сюда, отказать им в этом шансе никто не смел.       Первый и второй класс Ростислав успел вывести, едва прогремел первый взрыв. В третьем не хватало двух человек, а в четвёртом не хватало уже пятерых, и их не было в очереди.       Девчушка с котом подошла в числе последних к столбу. Она встала у него и кивнула, крепко зажмурилась и притиснула к себе ближе животное.       Но ни через секунду, ни через две ничего не произошло. Октябрина убрала руку с руны на столбе и вновь приложила ладонь.       — Закрыли сеть, — обречённо выдохнула она, глядя прямо на двух учениц одиннадцатого класса и боясь опустить взгляд на кучку детей, что осталась. — Управление разорвало сеть столбов. Не только нашу, но и все…       — Как? — замерла, хрипло спросила Виктория. — Они же сами себе проходы закрыли!       — Они используют столб у подножия, — провела рукой по лицу Октябрина с мученической задумчивостью. — Они будут открывать, высылать своих людей и сразу же закрывать.       — Значит, это всё? — Рада глубоко вдохнула, стараясь отрешиться от испуганных взглядов, которые метались поочерёдно ко всем, кто говорил. — Они не станут проверять, есть ли кто-то внутри сети, а просто закроют…       — Да, и если кто-то будет… это мгновенное расщепление, — подтвердила Октябрина.       Надежда умерла последней. Она задохнулась в тишине, наступившей после слов Октябрины.       Воздух в расщелине сгустился, стал тягучим, как смола. Дети перестали плакать. Они просто смотрели на взрослых огромными тёмными глазами, в которых медленно угасала последняя искорка надежды и загорался примитивный животный ужас. Девочка с котом медленно отступила от холодного камня Столба, её нижняя губа предательски задрожала.       — И где сейчас безопасно? — произнесла Виктория, и её обычно звонкий голос прозвучал хрипло и глухо. — Если нет столбов, Круг не придёт. Управление будет впускать только своих.       Октябрина закрыла глаза. Её бледное лицо выдавало невероятную усталость. Она понимала масштаб провала мгновенно. Их не просто переиграли. Их загнали в предсказуемый угол и отрезали все пути. Управление было готово пожертвовать детьми, лишь бы не дать никому из Круга или «радикалам» сбежать.       — Они сами дали уйти, — тихо произнесла Радамира, задумчиво поднимая голову к небу. — Выжившие расскажут, как на школу напали. А остальные… — она безрадостно хмыкнула, — остальные лягут как предатели и несчастные жертвы. Управление только укрепит свои позиции этим шагом. Масштабной войной в пределах двух школ они явят своё превосходство и силу, чтобы никто не посмел больше бросать им вызов.       А в статьях… это будет полноправное объявление войны высшими магами-предателями, на которых так легко повесить убийство детей. И чем больше жертв, тем лучше для Управления. Они не будут осторожничать, они будут убивать. Всех. Гонясь за числом жертв. Тогда люди против воли увидят на следующий день статьи, где Управление всех защитило своей мощью, проклянут магов-предателей, проклянут Круг — и тогда Управление отбелится от всех подозрений.       — Значит… назад? — кивнула на тоннель Виктория. — Любой класс обставим защитой и…       Её слова прервал мерный гулкий топот. Из темноты тоннеля вышли четверо. Не просто охрана. Их синие мантии были отделаны серебряным галуном, а на руках у каждого горело кольцо. И если они вышли… Рада повернулась к Октябрине, наткнувшись на ледяной ужас, подтверждающий её правоту. Виктор, Мирослав… все, кто стоял у входа в тоннель. Теперь их там не было. Лидер, мужчина с бледным, словно высеченным из льда лицом, поднял руку с кольцом. Оно вспыхнуло тусклым стальным светом.       — Прекратить сопротивление. Сдача оставшихся мятежников облегчит участь заложников, — его голос был ровным, будто он зачитывал очередной приказ Белевцова. Впрочем да, так оно и было.       Октябрина мгновенно выдвинулась вперёд, их собственные кольца ответили тревожным свечением. Завязался безмолвный, но яростный поединок силовых полей — невидимые барьеры сталкивались с шипящим звуком рвущейся магии. Воздух заколебался.       Один из охранников, молодой, с узким лицом, отделился от группы. Его кольцо вспыхнуло, и он, не целясь особо, метнул разряд в сторону кучки детей, которых Виктория пыталась оттеснить к скале.       Тонкая жужжащая молния, сконцентрированная и смертоносная, прошила воздух. Девочка с котом — та самая, что всё ещё прижимала к себе пушистый комок — застыла. Разряд ударил ей прямо в грудь. Тельце дёрнулось и безвольно осело на камни.       Октябрина судорожно перевела взгляд, но понимание уже пришло к ней, и она яростно рассекла воздух рукой, посылая мощнейшее заклятие, на секунду ослепившее их.       Кот не убежал. Он жалобно, пронзительно замяукал, прыгнул на бездыханную грудь своей хозяйки, уткнулся мордочкой в её щёку, а потом лёг, свернувшись калачиком, точно пытаясь укрыть её своим маленьким телом. Его зелёные глаза, полые от животного ужаса и непонятной боли, смотрели в её раскрытые, навсегда застывшие.       У Рады перехватило дыхание. Всё внутри сжалось в ледяной болезненный ком. Не девочка — хоть это и было чудовищно. Кот. Этот жалобный звук, эта преданность за гранью смерти… Перед глазами встала Наги. Её Наги. Фамильяр, чья смерть отозвалась в ней самой разбитым сердцем, пустотой, которая никогда не затянется. И этот кот — он был частью девочки. И сейчас он умирал вместе с ней, от разрыва связи, от горя, которое невыносимо даже для зверя.       Это понимание, эта резкая ноющая боль потери, наложившаяся на старую рану, заставила её замереть на долю секунды. Она смотрела на кота, на его неподвижную шёрстку, и мир сузился до этой одной точки несправедливости.       Этой доли секунды хватило.       Другой охранник, женщина с тёмными волосами, заметила её неподвижность. Её кольцо блеснуло, и она провела рукой по воздуху быстрым режущим жестом.       Невидимый клинок из сжатого воздуха со свистом рассек пространство. Рада инстинктивно рванулась в сторону, но было поздно. Острое жгучее лезвие магии скользнуло по её левому плечу. Раздался звук рвущейся ткани — пиджак располосовало пополам от плеча до локтя. Следом пришла боль — горячая, режущая. На обнажённой коже, от ключицы вниз, зияла глубокая ровная царапина, из которой тут же выступила алая кровь, быстро пропитывая рубашку.       Боль вернула её в реальность — резко и жестоко. Она вскрикнула, больше от ярости, чем от страдания, и отпрыгнула за уступ скалы, спасаясь от следующего удара. Кровь текла по руке, мешая движению, но адреналин уже глушил ощущения.       — Рада! — крикнула Виктория, отстреливаясь в сторону нападавших.       Октябрина, видя ранение ученицы и гибель ребёнка, издала низкий рык. Её кольцо вспыхнуло ослепительно. «Хватит!» — прогремел её голос, и волна сырой необузданной силы, подобной удару стихии, рванула от неё, заставляя охранников с кольцами отступить на шаг — их барьеры затрещали под напором.       Но это была лишь передышка. Из тоннеля доносились новые шаги. Их время истекало.       Октябрина, бледная как смерть, крикнула, не отрывая взгляда от противников:       — Сейчас же к школе! Быстро!       Рада, прижимая ладонь к кровавой ране на плече, кивнула. Боль от пореза была ничем по сравнению с той старой ноющей болью в груди, которую снова разбередил вид верного кота на теле его мёртвой хозяйки. Но теперь в этой боли не было места параличу. Была только холодная ясная решимость. Её выбор и сторона стали третьей в этом конфликте — не дать забрать жизни.       Она бросила последний взгляд на маленькое тельце и лежащего рядом с ним кота, сжала зубы и рванула за Викторией под прикрытие грохочущих заклинаний и вспышек колец, превращавших скалистую расщелину в преддверие ада.       Октябрина осталась одна против четверых. Осознание этого заставило Радамиру бросить последний взгляд на женщину. Она успела дождаться, когда Октябрина посмотрела на неё и кивнула. Прощалась. Сама не верила в другой исход, но была готова сдерживать их до последнего.       — Где наши? — спросила Рада, догнав Викторию.       Они двигались не к школе, и когда открылся вид на внутренний двор, Рада поняла почему. Из-за вспышек ничего не было видно, но пройти через это пекло было невозможно. Виктория следовала к воротам школы, понимая, что даже в лесу дети выживут скорее, чем в этом пепелище.       — Мы почти ничего не успели увидеть. Был взрыв, а потом на нас посыпались камни. Потом я увидела Октябрину и побежала к ней, — Виктория перевела дыхание, в её лице читался жуткий испуг. — Я не знаю, что с другими. Ты не видела её?       Она спрашивала про Веронику. Но Рада покачала головой, не забирая, но и не давая шанс.       — Александр он…       — И Павел с Сергеем, — кивнула Виктория, обрывая её и сама не говоря, что они и без того поняли.       Выйдя к воротам, Виктория замерла. Столб перемещений у подножия был у ворот, но ей пришлось выбирать из двух зол. Из воздуха у столба появлялись люди — один за другим.       Рада резко остановилась, она уже было выдвинула руку, но Виктория резко схватила её за запястье, держа зрительный контакт с одним из мужчин, что заметил их первым.       Чувствуя на себе обращённые взгляды, готовые в любую секунду послать электрический импульс прямиком в сердце, Рада удивлённо посмотрела на Викторию, которая одной рукой держала её, а другую, ладонью вверх, подняла в воздух.       — Дайте пройти детям! Они не мятежники! — громко произнесла она.       Вести переговоры сейчас… когда на их глазах убили одного из детей. Рада была готова в любой момент выдернуть руку и ответить стократ за заклятие, но Виктория настроена была решительно.       Прибывшая охрана переглянулась между собой.       — Только дети! — прокричал в ответ грубый женский голос из толпы.       Виктория кивнула. Рада судорожно бегала глазами по их лицам, желая увидеть хоть одну дрогнувшую мышцу в знак усмешки. Обмана. Но ничего такого не было. Виктория отпустила руку одного из мальчишек, указывая на ворота.       Несмело он пошёл первый, за ним остальные. Они смотрели перед собой, казалось, почти не дышали. Но их взглядами провожали абсолютно все присутствующие.       Рада боялась поверить, боялась даже дать себе надежду, но последняя спина молчаливо скрылась в горе, оставляя их вдвоём перед толпой охраны.       — Бартенева, Старцева. Мне жаль, но в отношении вас был отдан отдельный приказ.       Радамира не успела отшатнуться, как залпы заклятий полетели в их сторону. Виктория среагировала молниеносно, будто и ждала. Заклятия полетели в её щит, оглушительно разбиваясь и растрескивая его.       — Бежим, бежим, бежим, — взревела Радамира, складывая пальцы крестом и направляя их то и дело из-за щита в толпу.       В этот раз Виктория согласилась.       Они побежали по холму вверх, замедляясь и петляя. Виктория остановилась, когда они подошли слишком близко. Она вскинула руку вверх и сжала руку в кулак, проворачивая запястье. Из безоблачного неба вспыхнула яркая вспышка молнии, ударив точно посередине надвигающейся охраны, заставляя расступиться. Мощь была смертоносной. Не останавливаясь, она вытянула другую руку, пока Рада держала щит, и толкнула её резко вперёд ладонью, опрокидывая на спину несколько человек. Точечные мелкие заклятия срывались с кончиков её пальцев. Она билась, пока Рада старалась не допустить ранения ни себя, ни самого лучшего дуэлянта в истории Колдовстворца. Сейчас, глядя на неё, она могла точно заверить — во всей истории Колдовстворца.       Но их было слишком много. Щит раскалывался, а Виктория выдыхалась. Девушки быстро побежали к школе, для них путь был отрезан.       Когда щит Радамиры окончательно раскололся, ударяя их волной, пришлось разделиться в гуще событий. Виктория, как успела заметить Радамира, побежала к главному входу, сама же Рада скользнула в дыру в разрушенной стене и быстро направилась к западному крылу. Основной бой сместился на улицу. В школе же она переступала через обломки балок, где-то сбоку видела безжизненные тела, но не стремилась узнать, кто там лежит. Нет. Не сейчас. Оплакивать потом. Сейчас ей хотелось убедиться, что всех успели вывести, кого нашли. И даже то, что она может наткнуться на множество трупов у тоннеля, её не останавливало.       Путь по разрушенному западному крылу был бегом сквозь кошмар. Рада перескакивала через груды обломков, скользила в лужах воды (или крови — она старалась не вглядываться), петляла между чёрными от копоти стенами. Её плечо ныло, кровь пропитала рукав и липла к коже. В ушах стоял оглушительный гул: снаружи ревела битва, драконы, а внутри здание всё стонало и трещало, готовое рухнуть.       Она свернула за угол, ведущий к служебной лестнице у самого входа в подземный тоннель, и врезалась во что-то твёрдое и живое. Сильные мужские руки схватили её за бока, едва не повалив на пол.       — Рада!       Это был Мирослав. Его лицо было испачкано сажей, в волосах — мелкие осколки штукатурки. На щеке — свежий порез, а в глазах — такая дикая смесь паники, ярости и облегчения, что у неё на мгновение перехватило дыхание.       — Искал тебя, — выдохнул он хрипло, не отпуская. Его пальцы впивались в её рваный пиджак, будто проверяя, реальна ли она. — Боялся… боялся уже…       Он не договорил. Вместо этого он резко, почти грубо притянул её к себе и прижал губы к её лбу — коротко и сильно. Но в этом прикосновении было столько накопленного страха и отчаянной нежности, что у неё внутри всё оборвалось. Это длилось меньше секунды. Он отстранился, всё ещё держа её за плечи, его взгляд сканировал её лицо, рану на плече.       — Жива. Слава Роду, — прошептал он, и его голос дрогнул.       И в этот миг Рада осознала. Остро, болезненно. Она боялась его потерять. Не абстрактно, не как союзника, а как брата. Как единственного человека, что, пусть и врал, но остался рядом с ней до последнего. Его твёрдые руки, его решительный взгляд, его присутствие, которое стало якорем в этом хаосе. Эта мысль пронзила её сильнее, чем режущее заклятие. Она была опаснее любой раны, потому что делала её уязвимой. Потому что теперь у неё было что терять. По-настоящему.       Она кивнула, не в силах вымолвить ни слова, и просто на мгновение прислонилась лбом к его груди, чувствуя под щекой грубую ткань его плаща и бешеный стук его сердца. Это был их единственный момент слабости.       — Тоннель? — спросила она, отрываясь.       — Закрыт с той стороны, — он мрачно кивнул в сторону расщелины. — К главному входу! — прокричал Мирослав, отбивая щитом серию режущих заклятий. Щит треснул, но выдержал. — Там последний рубеж! Если падёт он — школа падёт! Нужно отбить эту атаку, перегруппироваться! Белевцов где-то здесь, но его не найти, он прячется за спинами!       Они не отступали — они откатывались, сражаясь на ходу. Их стили слились в смертоносный танец. Мирослав бился грубо, мощно, его удары были похожи на удары кузнечного молота: проламывали щиты, сшибали с ног. Рада работала точнее, изворотливее: её магия разума искажала восприятие врагов на критическую секунду, заставляла их промахиваться или открываться под удары Мирослава.       Они пробились через руины западного крыла, выскочив на крытый переход во внутренний двор. Здесь был ад. Казалось, сражались все, кто ещё мог стоять на ногах. Лучи заклинаний прошивали дым, слышались крики команд, стоны раненых.       Пробегая мимо груды камней у фонтана (теперь сухого и разбитого), Рада услышала крик. Крик, от которого внутри у неё всё содрогнулось — отчаянный, громкий, вырывавшийся не изо рта, а из самой глубины души. «Не смотреть, не смотреть», — но против воли Рада всё же скользнула взглядом, уже не реагируя на голос Мирослава. В груди камней виднелись рыжие растрёпанные волосы, а над телом, что безжизненно лежало на камнях, склонилась точно такая же фигура. Как две капли, только… живая. Вероника бессмысленно держала руку сестры у губ, она не плакала, она кричала, как раненый зверь, выла на одной ноте, раскачиваясь взад-вперёд.       Рада споткнулась, сердце сжалось в ледяные тиски.       — Не смотри! — рявкнул Мирослав, грубо толкая её вперёд, под защиту полуразрушенной колоннады. — Смотри вперёд!       Они вырвались на площадь перед главным входом. Здесь кипела настоящая мясорубка. Круг, несколько оставшихся преподавателей и самые отчаянные старшеклассники сдерживали натиск превосходящих сил Управления. Среди людей в белых плащах Рада увидела Станислава. Он стоял на ступенях, ведущих к дверям, его пиджак был изорван, лицо в крови, но он отбивался с холодной расчётливой жестокостью — его заклинания находили слабые места в доспехах и щитах врагов с пугающей эффективностью.       Но и на них обрушился шквал. Охранники, преследовавшие их, соединились с другими. Их окружили.       Рада получила удар первой. Щит, который она держала уже на чистой силе воли, не выдержал комбинированной атаки двух колец. Его осколки, пропитанные магией, впились ей в бок и бедро. Она вскрикнула, споткнулась, чувствуя, как горячая влага растекается по ноге. Боль пронзила сознание белым светом.       — РАДА!       Мирослав бросился к ней, прикрывая своим телом, приняв на спину ещё один удар — режущее заклятие, оставившее на его плаще кровавую полосу. Он застонал, но не упал. Схватил её за руку, почти волоком оттащил за обломки мраморной балюстрады.       Они сидели, прислонившись к холодному камню, дыша рваными хриплыми вздохами. Кровь сочилась из ран Рады, стекая по камням. У Мирослава со лба капал пот, смешиваясь с грязью и кровью. Они были на последнем издыхании. Магия булькала в жилах слабым болезненным ручейком. Кончались и силы, и воля.       Из-за угла показался охранник. Не с кольцом — его кольцо, видимо, было истощено. Но в его руке была палочка, и он целился прямо в Мирослава, видя его рану.       Мирослав посмотрел на Раду. В его глазах не было страха. Было лишь ледяное решение. Он кивнул ей и рванулся вперёд, не в сторону укрытия, а прямо на охранника. Не строя щит. Не уворачиваясь.       Вместо этого его правая рука, окровавленная, выхватила из-за пояса его собственную изогнутую палочку из чёрного дерева.       — Авада Кедавра! — хрипло, срывающимся от боли голосом выкрикнул он.       Зелёный свет, неестественный и леденящий душу, вырвался из кончика его палочки и ударил охранника в грудь. Тот замер, его глаза остекленели, и он рухнул на камни, как подкошенный, без единого звука.       Использование непростительного заклятия на площади, на глазах у всех, было актом окончательного бесповоротного разрыва. Теперь для Управления Мирослав был не просто мятежником. Он был тем, кого надо уничтожить любой ценой.       Но этот выстрел дал Раде секунду. Её взгляд упал на камень рядом с её окровавленной ногой. Там лежала палочка. Простая, из орешника, выпавшая, видимо, из руки погибшего «радикала» или ученика. Она схватила её. Древесина была тёплой, почти живой. Она не отвечала ей с той же готовностью, что своя, но отзывалась — слабым, но чистым потоком.       И тогда в ней что-то переключилось. Боль, страх, отчаяние — всё это сжалось в тугой раскалённый шар ярости.       Она поднялась. Вышла из-за укрытия и встала рядом с Мирославом.       Охранники, увидев ещё одного противника, нацелились на неё.       Рада не стала строить щит. Она вложила в новую палочку всю свою боль, весь свой гнев, всю свою отчаянную решимость.       — КРУЦИО! — её голос, хриплый и срывающийся, прозвучал над площадью.       Кроваво-красный луч ударил в первого охранника, и тот согнулся в немом крике агонии, падая на землю и содрогаясь в конвульсиях.       Она не остановилась. Повернулась к другому.       — ИМПЕРИО!       Взгляд охранника помутнел. Он развернулся и с идиотской улыбкой на лице пошёл на своих, начав палить заклинаниями в спины товарищам, пока его не срезали свои же.       Это был хаос. Это была бойня. Рада и Мирослав переглянулись, и, кажется, оба поняли, в каком направлении стоит идти. Они использовали всё: и простые взрывные чары, и щиты, и запретные заклинания, которые выжигали душу, но давали результат. Они не думали о последствиях. Они думали только о том, чтобы продержаться ещё одну минуту. Чтобы дать тем, кто ещё держался у входа, шанс.       Вход в школу был почти расчищен от Управления. Станислав, Инга и люди в белых плащах оттесняли охрану дальше. Мирослав и Радамира не отходили друг от друга, продвигаясь к башне. Возле неё они остановились, давая себе передышку.       — Никто не высылает больше людей. Виктор и другие в школе, я так думаю, Белевцова они уже нашли, — выдохнул Мирослав, устало облокотившись спиной на каменную стену. — Нам продержаться осталось не так долго. Если сеть заблокировали — Круг об этом знает. Их люди везде, и как только её откроют, можно смело судить, что Управление пало.       Рада не могла ничего ответить. Она старалась отдышаться, опираясь одной рукой на стену. Но информация от Мирослава прочно закреплялась в сознании. «Не так долго».       Кусты вокруг них горели ярким магическим пламенем дракона. Наступление сумерек лишь сгущало краски, пылающие вокруг школы. Небо виднелось в оранжевом свете уходящего солнца и огня, который никто не тушил. В воздухе витал запах жжёной плоти и крови, заставляющий желудок сжиматься от тошноты и страха — как бы не развить свой тлеющий труп на округу.       Рада не понимала, сколько прошло времени и как долго будет продолжаться «не так долго», но каждое выпущенное заклятие вызывало сухость во рту и спазмы по всему телу. Магическое истощение и физическая усталость накатывали постепенно. Но остановиться она не могла, понимая, что тогда погрузится в собственное бессилие.       — Всё кончено! — магически усиленный голос проревел на всю школу.       Охранники, бьющиеся с Мирославом, на мгновение замерли, и Мирослав ловко одним режущим заклятием снёс одному из них руку от запястья, разрезая не только плоть, но и магический проводник.       Рада услышала громкий протяжный крик, но не дала себе времени, держа разум человека напротив под своим полным контролем. Не непростительным, а намерением. Луч неожиданно ударил точно в палочку, раскалывая её на две части, но Мирослав отразил летящее в него заклятие, оглушая противника.       — Это Виктор. Они нашли Белевцова и отрезали все пути. Добиваем оставшихся и идём восстанавливать порядок! — прокричал Мирослав, посылая несколько заклятий в толпу перед школой. — Почти всё, сестрёнка…       Не теряя контроль, Рада резко повернулась в сторону другого человека. Со спины её прикрывал Мирослав, обоих охранников она лишила мыслей, невербально переходя к третьему, чьи лучи отражал Мирослав.       Вдалеке она видела, как Анастасия и Виктор добивают остальных. Видела, что оставалось и впрямь немного. Всё кончено. Круг вместе с «радикалами» взяли верх войной, не переговорами, и Раде казалось, последствия этого будут куда ужаснее, чем то, что происходило сейчас.       Мирослав резко вильнул в сторону, меняясь местами с охранником, и нить контроля Радамиры последовала точно в брата. Сильный поток, направленный на искоренение мыслей, со сбитым намерением ввёл её в неконтролируемую легилименцию.       Калейдоскоп закрутился перед глазами. Чужие воспоминания завихрились, как в каком-то исписанном ярком блокноте с картинками.       — Прости, я ничего не смогла узнать, — послышался голос Анны прямо в ушах Радамиры, заставляя её на секунду остановиться. — Рада сейчас ничего не говорит. Она со слизеринцами подружилась, но мне, кажется, и Ванде тоже, что у неё проблемы в школе. Возможно, это профессор Реддл. Ванда говорила, они конфликтуют.       Взгляд — не её, а Мирослава — устремился на смущающуюся девушку, совсем недовольную собственными словами.       — Пиши, как станет известно.       Рада не хотела вторгаться в жизнь брата, она знала, что Анна была с ними. Да, Мирослав узнавал через Анну, но это она рассматривала как проявление заботы, не более.       Резкий рывок неожиданно привёл её на кухню в доме, где напротив Мирослава сидел Антонин с задумчивым видом.       — Я уже взял себе отпуск на новогодние каникулы. Отметишь с нами, будь уверен — она сама к тебе потянется. Моя сестрица знает, что её мужа выберу я. И уж поверь, она будет счастлива, что это окажется кто-то из её знакомых, — Мирослав отпустил руку Антонина, когда заметил его довольный сытый взгляд. — Брак после учёбы, а вот что до… — Мирослав задумался, и в следующий миг его лицо посветлело. — Плевать… если будет желание, можешь раздвинуть ей ноги и раньше. Сестрица не осмелится ничего предпринять, и это будет даже лучше…       Рада не успела осознать, что услышала, как картинка резко поменялась перед глазами.       — И зачем она нам? — он тряс в руках письмо.       Перед ним сидел его одноклассник, которого Рада видела в том полуразрушенном доме.       — К чертям. Хочет выйти, так выйдет. Пойдём.       Не успели они подняться, как перед её взором воспылал огонь. Не тот, что в школе, а самый настоящий неконтролируемый пожар. Горел деревянный забор, сарай, калитка. Слышались крики, и вдруг в окне Рада увидела её. Анну. Стояла, прислонившись к стеклу. Рада чувствовала чужие эмоции — удовлетворение и триумф, когда их взгляды пересеклись.       Жар опалил её ноги, но тут же выбросил на холодный пол, сменившись какой-то отчаянной внутренней борьбой. Она чувствовала, как пальцы сжимались, ощущала чужое намерение так ясно, как своё.       Знакомое мяуканье почти вырвало её из чужого сознания, но она смогла удержаться, прикладывая все силы, чтобы завершить этот чёртов просмотр, к которому, как оказывалось, очень зря не стремилась.       Впрочем… нет.       Знать и видеть — разные вещи. Сердце рухнуло вниз ровно тогда, когда жалобное мяуканье зазвенело в ушах последний раз перед тем, как зелёная вспышка пронзила мягкую шерсть.       Откуда-то зазвучал голос, знакомый, далёкий, до одури хриплый.       — Неужто стяжал, — старуха. Яга говорила с ним, и по голосу явно улыбалась. — Да поди склянки новёхонькие… Так судьбу разложу твою: две ветви из одного корня тянутся. Пока растут обе — гложут, сплетаются, душат одна другую. Цветёт одна — другая сохнет. Уж так устроено. Пока один дышит, другой задыхается. Родная кровь, что так любима… неверная она, грязная в вас, оттого вдвоём не в пору.       Рада рухнула на землю, задыхаясь не от физической усталости, а от нахлынувшей волны чужого, но такого близкого кошмара. Перед глазами всё ещё стоял образ: зелёная вспышка, пронзившая пушистый комок. И голос Яги, как стон ветра в печной трубе: «Пока один дышит, другой задыхается».       Сильные руки подхватили её под локти, поставили на ноги. Она отшатнулась, едва удерживая равновесие. Перед ней стоял Мирослав. Его лицо было испачкано дымом и кровью, но в глазах, под густыми бровями, светилась знакомая братская тревога.       — Сестрёнка? В норме? — его голос был хриплым от крика и дыма, но мягким, каким он говорил с ней в детстве, когда она пугалась грозы.       «Сестрёнка»       Это слово прозвучало как последняя капля, переполнившая чашу. Чашу, в которой теперь плескалась не любовь, а чужая кровь, пепел сожжённого дома и ледяное безразличие в его глазах на кухне, когда он говорил о ней.       — Н-не… н-не трогай меня, — прошептала она. Голос сорвался, не слушался. Внутри всё горело и леденело одновременно.       Он отступил на шаг, удивлённо приподняв брови.       — Рада? Ты в себя приди. Легилименция — опасная штука, она могла показать тебе искажённые обрывки. Мы выиграли. Всё кончено. Посмотри вокруг.       Он жестом обвёл площадь, где их товарищи добивали последнее сопротивление. Анастасия и Виктор шли к ним, но медленно, переступая через груды обломков, ещё не близко.       «Всё кончено». Да. Для него. Для него, который уже всё рассчитал. Сжёг ненужных свидетелей. Приговорил неугодных. И спланировал её жизнь, как шахматную партию. «Плевать… можешь раздвинуть ей ноги и раньше». Спокойный деловой тон. Как будто речь шла о продаже лошади.       Она смотрела на него, и вдруг не увидела брата. Увидела тюремщика. Увидела того, кто много лет назад уже убил в ней что-то важное, а теперь, довольный, наблюдал, как она, его идеальное творение, блестяще выполняет свою роль на этом кровавом поле. И будет выполнять дальше. Потому что «всё для блага рода». Потому что «родная кровь» должна служить его амбициям. Грязная, неверная кровь, как сказала Яга.       — Т-ты… — голос её окреп, но в нём не было больше ни дрожи, ни страха. Только плоская металлическая интонация. — Т-ты убил Наги.       Это не был вопрос. Это была констатация факта, вырвавшаяся из самой глубины памяти, наконец обретшей зримый образ.       Мирослав замер. На его лице на мгновение промелькнуло нечто — не раскаяние, а быстрое, почти профессиональное оценивание ситуации. Как стратег, чей план дал неожиданную трещину.       — Это было необходимо, — сказал он так же ровно. — Она делала тебя слабой. Привязывала к дому, к прошлому. Мне нужна была ты сильная. Свободная.       «Свободная». Это слово прозвучало как насмешка.       — Свободная для ч-чего? — её голос оставался тихим, но в нём зазвенела сталь. — Чтобы быть твоим орудием? Чтобы выйти замуж за твоего прихвостня, когда тебе будет удобно? Ты не брезговал, продавая меня и моё тело! Чтобы сжечь всех, кто станет на твоём пути, как ты сжёг... сжёг Анну?       Теперь он побледнел по-настоящему. Его глаза сузились, в них вспыхнул опасный хищный блеск. Тот самый, который она видела в чужих воспоминаниях.       — Ты не понимаешь, о чём говоришь. Ты увидела обрывки, не зная контекста. Всё, что я делал, было ради тебя. Чтобы защитить тебя. Чтобы наш род возвысился, и ты была на вершине, рядом со мной.       — НЕ РЯДОМ! — крик вырвался из её горла, резкий и надтреснутый, как звук рвущейся ткани. — ПОД ТОБОЙ! В ТВОЕЙ ТЕНИ! Ты не защищал меня! Ты лепил из меня удобную для себя вещь! Ты убил её! Искалечил мою душу, а потом сидел и вытирал слёзы! Ты планировал мою жизнь, как планируют загон для скота! ТЫ СЖЁГ ЕЁ ЗАЖИВО!       Она задыхалась, слёзы гнева и невероятной всесокрушающей боли текли по её грязным щекам, но она не вытирала их. Это была боль от крушения последней иллюзии. Иллюзии о брате, о защитнике, о семье.       Мирослав смотрел на неё, и его лицо постепенно застывало в маске холодного разочарования. Как будто он смотрел на дорогой механизм, который внезапно вышел из строя.       — Я создал тебя, Радамира, — произнёс он тихо, но так, что каждое слово впивалось, как нож. — Из жалкой испуганной девочки я выковал бойца. Чемпионку Турнира. Сильнейшую менталку своего поколения. И это… это твоя благодарность? Истерика из-за кошки и каких-то надуманных обид?       Его слова были последней соломинкой. В них не было ни капли сожаления. Только холодная констатация его правоты и её неблагодарности. В этот момент она окончательно поняла: он никогда не видел в ней личность. Только проект. Инструмент. И сейчас этот инструмент дерзил.       Ярость в ней внезапно схлынула. Её сменило нечто более страшное — абсолютная леденящая пустота. Пустота, в которой оставался только один кристально ясный факт. Пока он жив, у неё нет будущего. Только путь, им проложенный. Только тень, им отбрасываемая. Он задушит любую её попытку стать собой. Как задушил Наги. Как сжёг Анну.       Кольцо на её руке стало вдруг невыносимо тяжёлым. Оно горело на пальце, как раскалённое железо, напоминая о всех тех цепях, что он на неё надел.       Она посмотрела на него. Не на брата. На препятствие. На ту самую «другую ветвь», что душит её корни. Всегда душила.       Её рука с кольцом поднялась сама собой. Не для защитного жеста. Не для атаки. Просто поднялась, будто указывая на него.       Мирослав увидел движение. Увидел её лицо, лишённое всяких эмоций. И в его глазах впервые мелькнуло не понимание, а первобытный животный инстинкт опасности. Он рванулся в сторону, его рука полетела к своей палочке.       Но он не успел.       Рада не произнесла ни слова. Она даже не подумала о заклинании. Она просто захотела. Вложила в это желание всю свою освободившуюся от иллюзий ярость, всю накопленную за годы боль, всю леденящую ясность безвыходности. Она захотела, чтобы его не стало. Чтобы эта тень наконец исчезла. Чтобы она смогла сделать вдох.       Кольцо на её пальце ответило.       Оно не вспыхнуло ярко. Оно заискрило, будто вбирая в себя весь свет вокруг, и из его темнеющей сердцевины вырвался тонкий беззвучный шипящий поток. Не зелёный луч смерти, а что-то иное — сгусток абсолютной пустоты, мгновенно и бесшумно пронзивший пространство между ними.       Магия колец — не для убийства? Возможно. Но это была не магия кольца. Это была её выкованная магия. Магия разума, достигшая такой концентрации отчаяния и воли, что стала материальной. А кольцо было лишь проводником, искривлённым и перегруженным этой немыслимой силой. Оно треснуло на её пальце, но выполнило свою последнюю функцию.       Мирослав замер в полуповороте. Его глаза, широко раскрытые, встретились с её взглядом. В них не было ненависти. Только шок. Вселенское неподдельное удивление. Удивление ремесленника, которого только что убил его собственный, самый совершенный клинок.       Потом, беззвучно, как подкошенный, он рухнул на землю. Его тело легло на окровавленные камни, совсем рядом с теми, кого они только что победили вместе.       Тишина. Далёкий треск огня. И тихие шаги, замершие в десяти метрах от них. Анастасия и Виктор остановились, глядя на эту сцену с лицами, на которых застыло полное абсолютное непонимание. Они видели, как брат с сестрой говорили. Видели, как Рада плакала. И видели, как Мирослав внезапно падает. Ни вспышки, ни крика, ничего. Только тихий окончательный звук падения тела.       Рада стояла, глядя вниз. Кольцо на её руке было тусклым и мёртвым, покрытым паутиной трещин. Она чувствовала пустоту. Такую огромную, что в ней, казалось, мог поместиться весь мир. И тишину. Тишину, в которой больше не звучал его голос.       Она слышала только эхо слов Яги. «Пока один дышит, другой задыхается». Она видела довольный взгляд Антонина. Видела безразличие в глазах брата, когда он говорил о её будущем, о её теле как о разменной монете. Видела Анну в окне горящего дома. И зелёную вспышку, оборвавшую мяуканье Наги.       Это не был порыв ярости. Это был холодный безошибочный математический вывод, достигший сознания с ужасающей ясностью. Он уже убил её однажды. Убил её веру, её невинность, её доверие. Он убил Наги, чтобы вытравить из неё слабость. Он спланировал её жизнь, как куклы. И он продолжит. Пока он дышит, она задыхается. В его тени. В его планах. В его «заботе», что была лишь формой владения.       И вот теперь он не дышал.       Но она чувствовала только пустоту. И тишину. И странную воющую боль где-то очень глубоко, под всеми этими слоями ясности и решимости. Боль, которая пока что не имела права голоса. И странное щемящее удовлетворение. Струна, что натягивалась в ней всё это время, вдруг разорвалась. Но это была не месть, а свобода от мести, свобода от самой природы существования.       Она медленно подняла голову, чтобы уйти. Чтобы сделать первый шаг в эту новую, свободную и такую пустую жизнь.       И тогда она увидела его.       Борислав стоял у края площади, возле обгорелого скелета дерева. Он не приближался. Он просто стоял и смотрел. Смотрел на неё. Потом его взгляд медленно, с невыносимой тяжестью, сполз вниз, на землю, на неподвижную фигуру в белом плаще, лежащую у её ног.       Всё в нём обрушилось. Не сразу. Сначала просто пропал свет из глаз. Они стали плоскими, стеклянными, как у рыбы на льду. Потом мелко, предательски задрожала нижняя губа. Он не издал ни звука. Казалось, он даже перестал дышать.       Его взгляд метнулся от тела сына к лицу дочери. К её лицу, на котором не было ни слёз, ни раскаяния, только эта леденящая отстранённая пустота. К её руке с потухшим треснувшим кольцом.       Понимание ударило в него не как мысль, а как физическая сила. Он слегка пошатнулся, и его рука инстинктивно вцепилась в обгорелую кору дерева, чтобы не упасть. В его глазах, поверх стеклянного шока, проступило нечто невыразимое. Это не была ярость. Не было даже ненависти. Это был… ужас. Чистый первобытный всепоглощающий ужас. Ужас отца, увидевшего не просто смерть сына от руки дочери, а… магию, которую никто не мог постичь и которая до этого считалась абсолютно невозможной. Магию, которая нарушала все законы, все договорённости, все табу. Магию, которая делала его дочь не просто убийцей, а чем-то иным, не поддающимся определению, а значит — не поддающимся контролю или прощению.       Она только что не просто убила брата. Она убила свою дочь в глазах отца. Убила сестру в глазах семьи. Убила ту часть себя, которая могла когда-либо вернуться домой. Но где-то в глубине души голос, который кричал «я не буду мстить», навечно замолк в холодном удовлетворении. Он был прав, тот голос. Месть была сладкой. Но это была не месть обиженного ребёнка. Это был холодный акт верховного суда, вынесенного и приведённого в исполнение ею самой. И в этом была своя чудовищная правота.       Уголки её губ дрогнули. Сначала неуверенно, почти судорожно. Потом растянулись в странную неискреннюю неуклюжую улыбку. Она не доходила до глаз, которые оставались пустыми и остекленевшими. Это была улыбка не радости, а ледяного осознания завершённости. Финал поставлен. Конец истории.       Радамира сдавленно засмеялась. Звук вышел хриплым, скомканным, как ржавая пружина. Она чувствовала, как её руки перехватывают за спиной — Виктор. Глаза застилались пеленой усталости и надвигающейся пустоты, но Анастасию она видела отчётливо. Видела её лицо: благородное, разумное, полное силы и убеждённости минуту назад, а теперь искажённое полным абсолютным непониманием. Видела, как в глазах Виктора, всегда такого уверенного и расчётливого, плескался первобытный суеверный страх. Эта реакция — не гнев, не обвинение, а именно шок и ужас перед непознаваемым — вызывала в ней не волну вины, а прилив странного леденящего триумфа.       Они победили Управление? Возможно. Но она только что совершила нечто, что ставило её вне их битвы, вне их понятий о добре и зле, о допустимом и нет. Они смотрели на неё теперь не как на соратницу, а как на природное явление. На стихийное бедствие, обрушившееся на их ряды. В их ужасе было признание её силы. Силы, которая больше не нуждалась ни в чьём одобрении, ни в чьих правилах, однако…       «Перестаньте играть по их правилам, — его голос стал тише, но приобрёл гипнотическую плотность. — Вы не должны искать оправданий, вы сделали то, что должны были, то, что посчитали правильным. Вы не должны никому демонстрировать свои чувства. Ни скорбь, ни радость. Ваша сила — в вашей недосягаемости. В том, что они никогда не узнают, что вы на самом деле чувствуете. Страх? Вину? Облегчение? Спрячьте это».       «Мир стал чище. А вы — свободнее. Единственное, что от вас теперь требуется — перестать рефлексировать над тем, что того не стоило с самого начала».       Лишь один человек возносил её в ранг силы природы, не несущей ответственности за разрушения, которые она причиняет. И Рада блаженно вдохнула свежий воздух, улыбка играла на её губах, где-то слышались крики, знакомые, ужасающие от неверия, но это всё было неважно.       Ничего уже не было важно, когда взгляд её остановился на смачно-наливном красном яблоке. Плод был выброшен на камни, как в насмешку, не тронутый ни огнем, ни боем.