11.1. Холод фарфора

       Крики, скрежет, шипение.        Гулкая тьма смыкалась вокруг, глаза отказывались различать хоть что-то, но уши жили своей жизнью. Вдалеке раздался пронзительный свист — точно кто-то подзывал собак. Сзади заскрипело, будто тяжёлое тело опустилось на старую раскладушку, а сверху мерно закапала вода. Капля за секунду — впору было отмерять время по этим ледяным ударам о камень. Кто-то закричал, и эхо, многократно усиленное коридором, прокатилось волной, заставив её вздрогнуть.        Нет. Это было вчера? Или месяц назад?        Радамира резко качнула головой, с усилием осознавая себя сидящей на стуле. Мышцы непроизвольно дёрнулись, но рот был намертво заклеен — не снаружи, а изнутри, будто губы склеились тягучим, липким страхом.        Имя прозвучало в сознании, возвращая её к реальности. Её имя. Красивое, звучное. Радамира. Рада миру или мир ей рад? Склеенные губы не позволили даже усмехнуться. Но точно ли это её имя? Радамира помнила, как её называли так.       «Радамира, Радамира, Радамира…»       Она поморщилась от резких голосов в голове, которые выкрикивали это имя с разными интонациями, перекрывая друг друга.        — Радамира…        Её снова качнуло, к горлу подступила тошнота. Эта интонация была куда резче, чем те, что звучали в голове.        — …палочки в руках не было. Эксперименты и наша общая история доказывают: кольцо неспособно на такую магию… — Рада вздрогнула, пытаясь заглушить внешний шум, но в черепе всё звучало: «Радамира, Радамира, Радамира». — И в силу всех изложенных фактов… Радамира Бартенева признана невиновной Верховным Магическим судом.        Как же ей хотелось закричать, заткнуть их! Они мешали. Эти голоса перекрывали её, сплетались с чужими, будто желая взорвать ей мозг изнутри.        Тело не слушалось, действовало инстинктивно. Её куда-то подняли, повели, усадили. Грязная материя перестала ощущаться на коже, позволяя вдохнуть свободнее. Кажется, завязка сорочки натёрла бок. Сквозь туман в сознании проступила текстура грубого полотна платья — не её, пахнущего дезинфекцией и чужим потом. Руки лежали на коленях: тонкие, бледные, с синеватыми прожилками на запястьях. Чужие руки.        Её куда-то повели. Пол под ногами был скользким, отполированным до блеска частой уборкой. Свет ламп резал глаза после долгой темноты. Она не видела лиц, только тёмные силуэты в мантиях. Никто с ней не заговаривал. Только руки под локти — не грубо, а с отстранённой профессиональностью, с какой ведут опасный, но уже обезвреженный механизм.        Дверь закрылась. Щелчок замка прозвучал негромко, но окончательно.        — Радамира, о, Салазар…        «Радамира, Радамира, Радамира»        Она отшатнулась, как от пощёчины, и в её остекленевших глазах мелькнула настоящая, дикая ярость. Салазар. Это имя стало крюком, зацепившимся за что-то скользкое и важное в темноте её сознания. Не её. Чужое. Но оно вызывало вспышку — запах старой кожи, чернил и холодного камня. И… удовлетворение. Глубокое, тихое, как бездонный колодец. Удовлетворение от хорошо решённой задачи. Чьей?        Тишина.        Какие-то руки. Женские, с тонким браслетом на запястье. Снова повели. Куда? Зачем? Пол то качался, как палуба в шторм, то снова становился скользким и неподвижным.        «Радамира…»        В мыслях или наяву? Голос был мягким, женским, но в нём дрожала сталь. Голос, который пытался достучаться. Рада зажмурилась. Не надо достукиваться. Стены слишком тонкие, они могут треснуть, и тогда оттуда хлынет… что? Пепел? Вода? Крики?        Воздух обжигающей волной прокатился по лёгким. Не дым. Чистый, холодный, пахнущий хвоей и сыростью. Уличный воздух. Она остановилась, жадно втягивая его, как утопающий. Рука с браслетом мягко, но настойчиво подтолкнула её вперёд.        Вдалеке прокричала ворона. Звук был резким, живым, чуждым. Зачем он здесь? Вороны кричат над полем боя. Или… над падалью. Она оглянулась, пытаясь найти чёрное перо на блестящем полу, но увидела только свет, льющейся из высокого окна. Без решётки. Просто окна.

***

       Таисия отрешённо сжала подлокотники кресла, до крови закусив губу, не сводя глаз с Радамиры. Та медленно соединяла осколки разбитой тарелки. Она поранила пальцы, но Таисия не прерывала её. Щека до сих пор горела от пощёчины, и больше она не решалась ничего предпринять. Было ясно: любое резкое движение, любое неправильное слово могло обрушить хрупкую, только что установившуюся тишину и вернуть ту дикую, молчаливую ярость, с которой Рада вырвалась из машины и едва не сломала ей руку.        — Фарфор, — медленно, смакуя каждую букву, протянула Радамира. Она не смотрела на Таисию. Её взгляд был прикован к осколку в пальцах — тонкому, почти прозрачному краю, отливающему радугой. Это было красиво. Хрупко. Как кость.        Её голос звучал слабо и хрипловато, но Таисию он вгонял в панику. Не от силы — от этой отстранённой, безжизненной интонации. Словно Рада читала доклад о постороннем предмете. Таисия сжала подлокотники сильнее, шумно сглотнув.        — Керамика, — осторожно поправила она, стараясь придать голосу уверенность, чтобы выстроить хоть какой-то диалог. Любой мостик.        Радамира повернулась к ней с той же замедленной грацией, что была в каждом её движении. И Таисии это нравилось — она предпочитала эту медлительность тем бешеным выпадам, что были часом ранее, когда она забирала её из Сумраграда. Медлительность означала обработку. Обработку информации, реальности. Может, это был шанс.        Но взгляд Рады оставался пустым. Не враждебным. Просто… пустым. Она смотрела сквозь Таисию, будто та была ещё одним предметом в комнате — креслом, столом, разбитой тарелкой.        — Он сказал, что фарфор лучше держит холод, — произнесла Рада всё тем же ровным, лишённым эмоций голосом. — Для зелий. Не нагревается от магии. И… — она замерла, и её брови слегка сдвинулись, словно она прислушивалась к чему-то внутри. — И глазурь не трескается от взгляда василиска. Надо проверить.        Она повернулась обратно к осколкам и аккуратно положила собранный кусок на стол. На белой скатерти остались кровавые отпечатки её пальцев.        Таисия застыла. «Он». Кто «он»? Василиск? Отсылка к Хогвартсу, к наследнику Слизерина или к самому факультету. К тому, что она читала в отчётах. Рада говорила с призраком в своей голове. Или с памятью о нём.        — Радамира, — осторожно начала Таисия, заставляя голос звучать мягко. — Ты сейчас в безопасности. В моём доме. Никаких зелий варить не нужно. И василисков здесь нет.        Радамира не ответила. Она подняла ещё один осколок и покрутила его на свету.        — Он прав, — сказала она, на этот раз шёпотом, почти доверительно. — Фарфор… он холодный. Как лёд. Можно положить внутрь… и оно не растает. Никогда.        Она сжала осколок в ладони. Кровь выступила новой струйкой, но она, казалось, не чувствовала боли. На её лице промелькнуло что-то похожее на детское любопытство, смешанное с леденящей душу серьёзностью.        — Если положить внутрь что-то горячее… что-то, что жжётся… оно потухнет? Или сломает фарфор изнутри?        Метафора? Ужасная, кривая, но метафора того, что творилось внутри Рады? «Горячее» — ярость, боль, вина. «Фарфор» — её рассудок, который они все так хотели вернуть. А «оно»?        — Рада, — голос Таисии дрогнул. — Дай мне осколок. Пожалуйста.        Радамира посмотрела на свою окровавленную ладонь, потом на Таисию. В её глазах на миг проскользнуло что-то человеческое — смущение? Растерянность?        — Он не любит беспорядка, — пробормотала она, разжимая пальцы. Осколок, окрашенный её кровью, упал на скатерть. — Говорит, что кровь на руках — признак слабости. Неумелой работы. Надо уметь… чисто.        Она вытерла ладонь о грубую ткань платья, оставив на нём красный размазанный след. Движение было резким, почти яростным — будто она пыталась стереть не кровь, а само ощущение.        Таисия молча наблюдала, понимая: каждое слово, каждый жест Рады — это обломки её психики, плавающие на поверхности. И где-то в глубине, под этим льдом, сидело «Он». Тот самый внутренний голос, наставник, призрак. И он, похоже, был единственным, с кем Рада сейчас вела диалог. Единственным, чьи слова имели для неё смысл.        Но все предположения рассыпались, когда Рада быстро подняла голову, глядя поверх Таисии на верхние шкафчики кухни:        — Она любила овсянку по утрам.        А окружающий мир, включая саму Таисию, был для неё просто шумом, мешающим слушать. Или набором предметов — фарфором, керамикой, вещами, которые можно разбить и попытаться собрать, чтобы проверить, удержат ли они холод.        Её взгляд скользил поверх Таисии, упираясь в верхние шкафчики. В глазах не было фокуса, только отстранённое, почти мистическое созерцание.        Чей это был голос? Её собственный? Или голос из тех коридоров памяти, что пахли дымом и свежей краской? В шкафчиках не было овсянки. Там стояли чашки Таисии — скучные, фабричные, без изъянов. Рада поморщилась. Эти чашки были неправильными. Они не держали холод. Они не рассказывали историй. Они просто были.        Таисия замерла, пытаясь уловить нить, понять, кто эта «она». Мать? Кто-то из того мира, что сгорел в Колдовстворце? Она открыла рот, чтобы спросить, но на кухню вдруг повеяло свежим ветром из приоткрывшейся входной двери.        Таисия облегчённо вздохнула, невольно процарапав ногтями по ладони.        — Сэр, всё немного не так… как… это…        Она не могла подобрать слов и обернулась к вошедшему.        Профессор Реддл был безупречен, как всегда. Тёмный, безукоризненно скроенный костюм, ни намёка на пыль или складку. Лицо — холодная, отточенная маска красоты и абсолютного самообладания. Его глаза, эти тёмные, проницательные глаза, были прикованы не к ней, не к комнате, а к одной-единственной точке во вселенной.        К Радамире.        И в них бушевала тихая, безумная буря.        Внешне — ни единый мускул не дрогнул. Но внутри… внутри Том Марволо Реддл, лорд Волдеморт, наследник Слизерина, человек, делавший крестражи из собственной души, — разрывался.        Он видел её. Ту, чей ум блистал, как отполированный чёрный алмаз, чья воля гнула реальность, чья магия была столь же глубока и опасна, как его собственная. Ту, что не боялась его, спорила с ним, понимала его. Единственную, кого он допустил за свои внутренние баррикады не как слугу или врага, а как… как равную. Как свою.        А перед ним сидела… оболочка.        Бледная, в чужом, грубом платье, с пустыми глазами, уставившимися в шкафчик. Её тонкие пальцы, что могли выплеснуть магию, способную сломить волю и жизнь, сейчас беспомощно копошились в засохшей крови на скатерти. Её губы, которые произносили такие острые, точные слова, сейчас были сжаты в бессмысленную тонкую линию. От неё исходил запах дезинфекции, отчаяния — и ни намёка на смородину или табак.        Холодная ярость поднялась в нём. Ярость на тех, кто посмел это сделать. На Белевцова, на суд, на эту жалкую систему, что сломала его самый ценный, самый совершенный артефакт. В его воображении одна за другой мелькали сцены мести — подробные, изощрённые, растянутые на века. Каждая клетка его существа требовала немедленного, тотального возмездия. Но оно было совершенно не его руками.        Он испугался. Не за себя. Боялся, что эта хрупкая, разбитая оболочка — это и есть всё, что осталось. Что алмаз раскололся настолько, что его уже не собрать. Что тот ум, тот огонь, та личность, пленившая его сны долгими неделями, исчезла навсегда, оставив после себя лишь пустой сосуд, нашептывающий о фарфоре и овсянке.        И ещё глубже, под страхом, жила боль. Чудовищная, незнакомая, отвратительная в своей человеческой слабости. Боль потери. Не потери инструмента. Не потери союзника. Той единственной, кто была зеркалом, в котором он, наконец, видел не монстра, не божество, а себя. И теперь зеркало было разбито, и в осколках отражалось лишь безумие.        Всё это — ярость, страх, боль — пронеслось в нём за долю секунды. Ничто не дрогнуло на его лице. Только глаза. Только в их бездонной темноте можно было уловить отсвет этой внутренней катастрофы — вспышку агонии, тут же задавленную стальной волей.        Он сделал шаг вперёд. Один. Мягко, почти бесшумно. Но этого хватило, чтобы Радамира почувствовала. Не увидела — её взгляд всё ещё блуждал где-то в районе шкафчика. Она почувствовала его присутствие, как чувствуют смену давления перед бурей.        Она медленно, с той же неестественной плавностью, повернула голову. Её пустой взгляд скользнул по Таисии, замершей в кресле, и остановился на нём.        На секунду в её глазах что-то промелькнуло. Не узнавание. Не страх. Не радость. Что-то вроде… смутного интереса. Словно она увидела сложный, красивый узор на стене. Или редкую, незнакомую бабочку, которую хочется рассмотреть поближе, а потом — пришпилить.        Она наклонила голову набок. Грубое полотнище платья сползло с её плеча, обнажив ключицу — слишком острую, — и начало глубокого, небрежно залеченного шрама, портящего белую кожу.        — Вы… холодный, — прошептала она тем же ровным, лишённым эмоций тоном, каким говорила о фарфоре. — Как лёд. Или… как фарфор. Вы держите холод внутри? Или он держит вас?        Тома пронзило. Он чувствовал себя этим холодом. И сейчас этот холод внутри него трещал от невыносимого напряжения.        Он не ответил. Не мог. Любой звук, сорвавшийся с его губ сейчас, мог быть чем угодно — от ледяной команды до безумного крика. Вместо этого он сделал ещё один шаг. И ещё. Пока не оказался рядом со столом. Пока не встал между Радой и Таисией, полностью игнорируя последнюю, будто её не существовало.        Он медленно, с невероятной, почти церемониальной осторожностью, опустился на одно колено перед её стулом. Чтобы быть с ней на одном уровне. Чтобы не давить ростом. Этот жест был настолько немыслимым для него, настолько человеческим, что Таисия едва не вскрикнула от шока.        Его тёмные глаза, теперь так близко, впивались в лицо Рады, ища. Ища хоть щель, хоть трещину, хоть отсвет её в этой пустоте.        — Радамира, — произнёс он. Его голос был тихим, низким, идеально контролируемым. Но в самом его тембре, в едва уловимой вибрации, звучала та же сталь, что готова была сломаться. — Ты знаешь, кто я?        Она продолжала смотреть на него с тем же отстранённым любопытством. Её рука потянулась, медленно, неуверенно. Не к его лицу. К тёмной, идеальной ткани его пиджака на груди. Кончики её пальцев, всё ещё в засохшей крови, коснулись воротника.        — Чёрное, — констатировала она. — Глубокое. Как… как вода в колодце. Туда можно что-нибудь бросить? И услышать эхо?        Её палец надавил чуть сильнее, будто проверяя плотность ткани. Или пытаясь нащупать то, что под ней. Сердце, которое он когда-то ей показал.        Том закрыл глаза на долю секунды. Внутри него что-то рухнуло и вновь собралось в новую, чудовищную конфигурацию. Весь его мир, все его планы, его бессмертное, холодное существование — всё это вдруг сошлось в одну точку. В эту сломанную девушку, тыкающую пальцем в его грудь и говорящую о колодцах.        Он поймал её руку в свою. Нежно, но неотвратимо. Её кожа была холодной. Его — тоже.        — Ты знаешь меня, — сказал он, и в этот раз в его голосе прозвучала неумолимая, гипнотическая сила. Не приказ, а констатация абсолютной, непреложной истины. — Я — единственная реальность, которая для тебя имеет значение. Всё остальное — шум. Ты слышишь меня?        Она замерла, глядя на их соединённые руки. Её брови снова слегка сдвинулись. Казалось, она прислушивается не к его словам, а к чему-то внутри себя. К тому внутреннему голосу, с которым вела диалог.        — Он… говорит, что вы здесь, — прошептала она наконец, поднимая на него взгляд. И впервые за весь вечер в её глазах появился проблеск чего-то, отдалённо напоминающего осознание. Не полное, не ясное. Скорее, смутное узнавание дорогого, но забытого предмета. — Он говорит… что вы пришли забрать то, что ваше.        Том почувствовал, как по его позвоночнику пробежала волна леденящего триумфа, смешанного с бешеной, всепоглощающей жадностью. Да. Именно так. Она всё ещё там. Замкнутая в себе, разбитая, но там. И она по-прежнему знает главное: она — его.        — Совершенно верно, — его голос приобрёл ту самую, знакомую ей, гипнотическую мягкость, под которой скрывалась сталь. — Я пришёл забрать своё. А моё — это ты. Каждая твоя мысль. Каждая частица твоего существа. Всё, что было, есть и будет.        Он поднялся, не отпуская её руки, и потянул её за собой, заставляя встать. Радамира подчинилась, покорная, как тень. Её движения были неуверенными, словно она забыла, как пользоваться ногами.        Таисия, бледная как полотно, не могла вымолвить ни слова. Впервые она видела профессора… таким. Не сломленным, а поражённым.        Том обернулся к Раде, которая стояла, слегка покачиваясь, глядя на него снизу вверх с тем же странным, заворожённым выражением. Он не успел вывести её в коридор, как она резко схватилась за дверной косяк, останавливаясь и вырывая свою руку.        — Она сказала остаться…        Таисия встала, обхватывая себя за плечи.        Том замер, непонимающе выгнув бровь.        — Кто она?        Рада вместо ответа оторвалась от дверного косяка и быстро подошла к окну. Её пальцы коснулись белой тюли, и с громким треском она сорвала её. Таисия вздрогнула, беспомощно оглядываясь на профессора. Реддл молчал, глядя, как девушка замерла, казалось, она даже не дышала.        — Я не понимаю, что она видит, с кем разговаривает, — с отчаянием выдохнула Таисия. — В Сумраграде страшные существа. Они искажают психику, но она не пробыла там так долго. Неделя. Мне кажется, то сражение… это оно с ней сделало.        Радамира их будто не слышала, она всё смотрела на ткань в своих руках. Не моргая и не шевелясь.        Потерять дом, фамильяра, друзей, школу, будущее, а затем собственными руками убить родного брата той магией, существование которой не смогли всерьёз рассматривать на суде. Конечно, это должно было оставить след, но не выжечь её целиком. Что-то должно было остаться. Том знал обо всём со слов Таисии, Долохова и бывшего учителя Радамиры Ростислава, который немедля написал ему о судьбе ученицы, прося дать ответ. Ответ, который хоть что-то мог прояснить, ведь Реддл этот год был в её разуме дольше, чем Ростислав за все годы обучения. Ростислав надеялся понять, но так и не понял. Не поверил до конца, будто не хотел признавать эту силу.        Она моргнула, её взгляд скользнул мимо него, в глубь комнаты. Там, в углах, за спиной Таисии, у книжной полки, в проёме двери — шевелились тени. Не одна. Множество. Бесформенные, тягучие, они ползли по стенам, сливаясь с узором обоев, на мгновение обретая смутные черты — знакомый профиль, вспышку улыбки, прядь волос — и снова расплываясь. Они шептались. Хором.       «Радамира… Радамира…»        — Молоко дорогое, кашу нужно варить на воде, — начала Рада, и слова потекли быстрее, запутаннее, вырываясь клубками. — И носки она всегда штопала. Она… она умеет уходить. Тихо. Так, чтобы даже дверь не скрипнула. Чтобы осталась только эта… эта тишина после. Которая звенит в ушах. И запах дешёвого мыла. Она…        Рада замолкла, её дыхание стало частым, поверхностным. Она смотрела сквозь Реддла, в пустоту, где маячил кто-то только ей известный.        — Она говорит, что я похожа на него. Что у меня такой же взгляд. Что это опасно. Что с таким взглядом остаёшься одна. И она… она не хочет быть рядом с опасностью. Она хочет… тишины. Простой, глупой тишины.        Его терпение начинало трескаться.        — Довольно, — сказал профессор, и в его голосе не осталось ничего, кроме власти. Он резко шагнул вперёд, его рука схватила Раду за запястье. Не нежно. Твёрдо. Жестоко. Чтобы вырвать из этого ступора. — Приди в себя. Ты сильнее этого. Сильнее их. И ты сейчас же перестанешь нести этот бред и пойдёшь со мной.        Боль от его захвата, резкая и конкретная, пронзила туман.        Рада дёрнулась с силой, которую нельзя было ожидать от её истощённого тела, и её свободная рука взметнулась вверх.        Звук был негромким, но отчётливым. Её ладонь, липкая от засохшей крови, со всей силы ударила его по щеке.        В комнате повисла абсолютная, оглушающая тишина. Даже воздух, казалось, перестал двигаться.        Таисия застыла, её глаза стали огромными от чистого, беспомощного шока. Она видела, как профессор Реддл… позволил ударить его. Он не отшвырнул её заклинанием, не убил на месте. Он просто… стоял. Схватив её за руку, с тонкой, алой полоской на идеально бледной коже щеки.        На лице Тома не дрогнул ни один мускул. Но в его глазах что-то произошло. Не ярость. Не унижение. Что-то вроде… вспышки странного, искривлённого понимания. А может, признания. Да, она была сломлена. Но даже в этом состоянии она бросала вызов. Она била. В этом был отзвук той Радамиры, которую он знал. Огненной, непокорной, живой. И это — эта искра сопротивления, пусть и дикого, животного — было тем, за что можно было ухватиться. Это было лучше, чем пустота.        Он не отпустил её запястье. Наоборот, его хватка стала ещё твёрже, почти болезненной. Он потянул её к себе, сокращая расстояние между ними до нуля. Теперь их лица были в сантиметрах друг от друга. Она дышала часто, прерывисто, её глаза, широко раскрытые, метались, пытаясь поймать фокус на его лице.        — Вот видишь, — низким голосом прошептал он. — Ты не хочешь тишины. Ты хочешь чувствовать. Даже если это боль. Даже если это ярость. Даже если это я.        Она смотрела на него, а во взгляде боролись безумие и осознание. Призраки в коридоре расплывались, исчезали, не выдержав интенсивности этого реального, физического столкновения.        Рада замерла на мгновение, её взгляд упал на его губы, на ту тонкую, холодную линию. А потом, с той же дикой, необъяснимой непосредственностью, с какой говорила о фарфоре и била его, она резко рванулась вперёд и прижалась губами к его.        Это не был поцелуй. Она отстранилась сразу же. Рада тяжело дышала, глядя на него с новым выражением — не пустоты, а какого-то опустошённого, шокового понимания содеянного.        Том медленно провёл большим пальцем по своей щеке, стирая след её ладони и, возможно, влагу от её губ. Его лицо оставалось непроницаемым. Он вглядывался в неё, стараясь разгадать: зачем она это сделала? Все её действия были или кем-то продиктованы, или вспышкой осознанности — малой, совсем крохотной, но с этим можно было работать.        Таисия дёрнулась от резкого хлопка двери, но лишь она. Радамира сделала шаг в сторону, и удерживать её Том не стал. Она прошла мимо Таисии и перед ней встала знакомая фигура, в которую она уткнулась носом.        — Дай ей пройти, — велел Реддл, не сводя глаз с девушки.        Но то, что мужчина послушно отошёл, сдвинуло вместе с ним и Радамиру. Она осторожно коснулась пуговиц на его рубашке, будто пересчитывая их.        — М-милорд…        Антонин становился всё бледнее, а Реддл пытался понять, что она делает. Найти хоть какую-то следственную связь её поступкам, и решение придёт. Он ждал.        В желании отодвинуть девушку от столь близкого контакта Долохов мягко надавил ей на предплечье.        — Не прикасайся к ней и не останавливай, — процедил Реддл уже с меньшей вольностью, отдавая чёткий приказ.        Антонин опустил руки по швам, терпя девичьи прикосновения к пуговицам. И вдруг Рада резко рванула одну из них, тут же отойдя в сторону и рассматривая тёмно-коричневую пуговицу. Она сжала её в ладони и прошла мимо Антонина, даже не подняв на него взгляд.        — Иди за ней и не останавливай, что бы она ни делала. Если будет причинять себе боль — позовёшь меня, — он кивнул Таисии, дождавшись, когда та сорвётся с места, уходя за Радамирой.        На кухне они остались вдвоём. Антонин бросил взгляд на торчащие нитки, где раньше была пуговица, вздыхая так глубоко, будто всё это время не дышал вовсе.        — Есть объяснения? — опустил на него взгляд Реддл, не позволяя доле отчаяния проступить на лице.        Антонин стоял, не в силах пошевелиться, под пристальным, ледяным взглядом Реддла. Воздух на тесной кухне стал густым и тяжёлым. Антонин почувствовал, как подмышки его рубашки становятся влажными.        — М-милорд, — начал он, голос звучал хрипло. — Эта пуговица… с моего старого мундира из Колдовстворца. Просто… пуговица. Мирослав, он… — Антонин сглотнул, его взгляд метнулся к дверному проёму, за которым скрылась Рада. — Он как-то заметил, что у меня одна оторвалась и болтается. У него запасная была. Вот и всё. Я её так и не пришил. Просто… носил в кармане. А потом, когда мундир сносился, перешил на эту рубашку. Просто так. Без… без всякого смысла.        Он говорил правду. Тусклую, бытовую правду. Не было в этом ни тайного знака, ни плана. Была просто мелкая услуга между однокурсниками, забытая всеми, кроме того, кто её оказал, и того, кто её получил. Пустяк. Случайность.        Именно это и было самым ужасающим.        Реддл медленно перевёл взгляд с Антонина на дверной проём. Его лицо оставалось непроницаемым, но в глубине тёмных глаз копошилось холодное, неудовлетворённое раздражение. Он искал логику, схему, нить Ариадны в этом лабиринте безумия. А нашёл… пуговицу.       Абсолютная, идиотская случайность оказалась мощнее всех его расчётов. Она прорвалась сквозь барьер её психики, заставив вырвать этот кусок пластмассы и кости. Как её магия смогла определить оттенок Мирослава спустя столько времени? Том знал наверняка — столь тонкая работа интуиции ему неподвластна, но в её разуме происходило другое, кардинально отличающееся от всех присутствующих.        В тесном пространстве дома хлопнула дверь в уборную, потом послышался звук льющейся воды. Таисия что-то тихо и настойчиво говорила.        — Она ведёт себя… избирательно, — тихо произнёс Реддл, больше размышляя вслух, чем обращаясь к Антонину. — Не реагирует на прямые вопросы. Игнорирует приказы. Но цепляется за случайные детали. За звук ткани. За пуговицу. Её сознание не разрушено. Оно… рассыпано. И осколки всплывают хаотично.        Он повернулся к Антонину, и его взгляд стал острым, аналитическим.        — Как мы и говорили, ты останешься. Но ты станешь частью фона. Как этот стол. Как эта трещина на потолке. Ты не существуешь для неё как Антонин Долохов. Ты — мужчина с пуговицей, которую она забрала. И больше ничего. Если она снова проявит к тебе интерес — не двигайся. Не говори. Дай Таисии или мне среагировать.        Антонин кивнул, слишком быстро, с облегчением. Его отстранили, но не устранили. Он был низведён до уровня мебели, и это было куда лучше, чем быть признанным угрозой.        Из гостиной, которая была одновременно и спальней с одной застеленной кроватью, донёсся звук — не смех, а что-то вроде ритмичного постукивания. Туда-сюда. Туда-сюда.        Реддл вышел из кухни в короткий коридор. Из открытой двери ванной лился свет и пар. Таисия, стоя над Радамирой, пыталась вымыть кровь с её рук. Рада сидела на краю ванны, где набиралась вода. Она сидела неподвижно, как кукла, и стучала окровавленным осколком фарфора по кафельной раковине. Тук-тук. Тук-тук.        — Оставь, — тихо сказал Реддл Таисии. Та вздрогнула и отползла в сторону, вытирая руки о полотенце.        Реддл присел на корточки перед Радой. Он не пытался отнять осколок. Он смотрел на её лицо. Она смотрела на точку на стене за его головой, её губы беззвучно шевелились.        — Что он говорит? — спросил Реддл так же тихо.        Она перевела на него пустой взгляд.        — Кто?        — Тот, кто говорит с тобой. Про фарфор. Про холод. — Он не улыбался. Это был эксперимент.        Она наклонила голову, будто прислушиваясь. Тук-тук. Осколок стукнул ещё раз.        — Он говорит… что фарфор боится огня. А огонь… боится воды. А вода боится… — она замялась, её брови сдвинулись, — …льда. А лёд… он не боится ничего. Он просто есть. Он ждёт.        — Ждёт чего?        — Пока его не возьмут в руку. Тёплую руку. И тогда… он растает. И останется мокрое пятно. И его тоже можно будет стереть.        Она подняла осколок и медленно, очень медленно, провела его острым краем по своему предплечью, рядом со свежим шрамом. Не с силой, а с любопытством. Кожа побелела под давлением, но не порвалась.        Реддл не двигался. Он наблюдал. Он видел не самоповреждение, а процесс. Поиск границ. Между остриём и кожей. Между холодом и теплом. Между болью и её отсутствием. Она будто… будто изучала их заново. Слушала звуки, проверяла границы, как ребёнок, который жуёт землю, желая узнать её вкус из интереса.        — А пуговица? — спросил он, не меняя тона. — Чего боится пуговица?        Она замерла. Её пальцы разжались, и осколок со звоном упал в раковину. Другая рука полезла в карман платья и вынула тёмно-коричневую пуговицу. Она зажала её в кулаке, потом разжала ладонь и стала рассматривать.        — Она… не боится. Она просто… пришита. Или нет. Её можно оторвать. — Она посмотрела на Реддла, и в её глазах на миг мелькнуло что-то вроде детского озорства, ужасно неуместного здесь, среди кафеля и крови. — Я оторвала. Ниточки трещали тихо. Тише, чем фарфор.        Радамира замолкла, снова уставившись на пуговицу. Потом её лицо исказилось. Не яростью. Горечью. Такое взрослое, такое усталое выражение, что оно казалось чужим на её юном лице.        — Теперь она моя. И ниточки болтаются. — Она подняла на Реддла взгляд, и в нём была неподдельная, искренняя растерянность. — Что теперь делать с оторванной пуговицей? Её же нельзя пришить обратно. Ниточки порваны.        Это был самый здравый вопрос, который она задала за весь вечер. Вопрос о невозможности возврата. О необратимом повреждении самых простых, бытовых связей.        Реддл медленно поднялся. Его тень накрыла её.        — Её можно выбросить, — сказал он просто. — Или положить в коробку. И забыть. Или… — он сделал паузу, — …сжать в кулаке так сильно, чтобы она врезалась в кожу. И тогда она станет частью руки. И её уже не потеряешь. Даже если захочешь.        Она смотрела на него, её пальцы сжались вокруг пуговицы, костяшки побелели.        — Это будет больно, — прошептала она.        — Да.        — А если я не хочу боли?        — Тогда выбрось её в окно. И никогда не ищи.        Она сидела, сжимая и разжимая кулак, раздираемая этим простым, мучительным выбором. Выбросить память о простом жесте? Или превратить её в собственную рану?        Реддл понял, что дальше давить нельзя. Сегодня она исчерпала свой лимит столкновений с реальностью. Ей нужно было не решение, а пауза.        — Ей нужно принять ванну, — осторожно произнесла Таисия, обходя их и выключая воду. — Я помогу.        Реддл не ушёл, он отодвинулся, давая пространство Таисии. Встал, прислонившись к косяку, его руки были скрещены на груди. В его взгляде не было ни вуайеризма, ни смущения. Была только сосредоточенная наблюдательность. Её тело не было для него новостью. Были ночи в Хогвартсе, тихие и жадные, полные взаимного изучения, власти и странной, извращённой близости. У неё не было родинок, но были шрамы, он знал каждый, но новые заставили заострить на них внимание.        Таисия промолчала, проглотив неловкость. Вздохнув, она подошла к Раде, которая стояла посреди комнаты, безвольно свесив руки.        — Давай, Рада… — голос Таисии дрогнул на полу-имени. Она осторожно взяла её за край грубого платья. — Помоги мне.        Рада не помогала, но и не сопротивлялась. Она позволяла Таисии стянуть с неё платье, потом бельё. Стояла на холодном кафельном полу, худая, бледная, в синяках и ссадинах, со свежим, розовым шрамом на руке и старой сеткой мелких шрамов на спине. Она не стыдилась. Стыд требовал осознания себя, а она была разобранным механизмом.        Таисия, стараясь не смотреть прямо, помогла ей переступить через высокий борт ванны и лечь в горячую воду. Рада ахнула — коротко, без эмоций, — когда тепло обожгло кожу, и затем обмякла, уставившись на пар, стелющийся к потолку.        — В Сумраграде… — тихо, словно оправдываясь за комфорт, проговорила Таисия, беря с полки кусок серого хозяйственного мыла и жёсткую мочалку из люфы, — …обливают из шланга. Холодно.        Намылив мочалку, Таисия присела на корточки рядом с ванной и, затаив дыхание, осторожно провела ею по плечу Рады.        Контакт грубой ткани с кожей стал спусковым крючком.        Рада вздрогнула всем телом. Она рванулась в воде, ударившись спиной о борт. Вода хлынула через край, окатив Таисию. Та вскрикнула и отпрянула, выронив мыло.        — Нет! — выдохнула Рада, сжимаясь в воде, её глаза, широко раскрытые, смотрели на Таисию с внезапной, ясной враждебностью. — Ты! Никогда!        Таисия замерла, вытирая с лица воду. Обида — острая и горькая — кольнула её под рёбра. «Ты! Никогда!» После всего, что было, после её попыток загладить вину в далёком прошлом… Эти слова резали по живому. Она сжала губы и бросила взгляд на Реддла.        — Почему? — спросила она прямо, и в её голосе звучал не столько упрёк, сколько усталое недоумение. — Как её тогда помыть, если она никого не подпускает?        Реддл не ответил сразу. Он повесил пиджак, закатал рукава, подошёл и поднял мочалку. Опустил руку в воду, чувствуя, как кожа приятно расслабилась от тепла. Рада не отпрянула. Наоборот, её взгляд прилип к его движению.        — Ты однажды оставила её умирать, Таисия, — произнёс Реддл спокойно, без упрёка, констатируя факт. — По уважительной причине. Под давлением. Но факт остаётся. Её память глубоко запрятана, но она всё ещё в ней, и обрывки, что вырываются, могут быть совершенно противоречивыми.        Его рука осторожно коснулась её спины, сперва пальцами, и лишь потом он позволил мочалке коснуться её. Рада не шевельнулась. Он начал мыть ей спину плавными, уверенными движениями, подтверждая собственную теорию. Грязь и старые следы крови растворялись в воде.        Он никогда её не предавал. Использовал. Манипулировал. Ставил под удар. Но никогда не отворачивался, когда она была на краю. Даже если это он её туда ставил. Для её подсознания это простая арифметика: Таисия — опасность (потенциальная, прошлая, неважно). Реддл — опасность (реальная, настоящая). Но его опасность предсказуема. И, что важнее, она… желанна. Доверие к Таисии было заново слеплено, но держалось на очень тонкой нити из предубеждения и страха. Доверие к нему было слепым, но абсолютным.        Рада, кажется, слушала. Её тело под его руками было расслабленным. Она смотрела на пену, плавающую на воде. Его рука медленно обогнула грудь, не задерживаясь, механически смывая грязь, и спустилась к животу.        — Холодная, — внезапно сказала она, не глядя на него.        — Вода? — спросил Реддл, не прекращая движений.        — Нет.        Таисия стояла у двери, слушая этот странный, безумный диалог. И понимала. Обида медленно уступала место леденящему пониманию. Рада не простила. И никогда, возможно, не простит. Её доверие было вещью тотальной. Раз сломанное — оно не восстанавливалось. Оно заменялось чем-то другим.        Реддл наклонился, чтобы сполоснуть её спину чистой водой из ковшика. В этот момент Рада подняла руку из воды. Её пальцы были в мыльной пене. Медленно, с сосредоточенным видом ребёнка, который делает что-то очень важное, она провела мокрым, замыленным указательным пальцем по его щеке, от скулы к подбородку, оставляя белую полосу на его идеально бледной коже.        Он замер. Не отстранился. Позволил.        Она посмотрела на свою работу, её голова склонилась набок.        — Маска, — прошептала она. — Из мыла. Она растает.        — Все маски растают, — тихо ответил он, глядя ей прямо в глаза.        — И ваша?        — И моя.        Она кивнула, как будто это был вполне удовлетворительный ответ, и опустила руку обратно в воду.        — Таисия, — он, не оборачиваясь, кивнул в сторону гостиной. — Приготовь ей постель. И принеси что-нибудь лёгкое. Чай. Тёплое молоко. Неважно.        На этот раз Таисия не спорила. Она просто кивнула, повернулась и вышла, тихо прикрыв дверь. Она осталась за тонкой фанерной преградой, прислонившись к стене, и слушала тишину, изредка нарушаемую всплесками воды и низким, ровным голосом профессора, что-то шептавшим Раде — слова, которые она уже не была вправе слышать.        Когда его рука с намыленной мочалкой опустилась ниже, скользнув по плоскости живота к более интимным участкам, Реддл поднял голову и пристально взглянул на её лицо. Он искал хоть какую-то реакцию — смущение, протест, воспоминание. Но в её глазах не было ничего, кроме той же пустой, слегка заинтересованной концентрации, с какой она смотрела на пену в воде или на мыльную полосу на его щеке. Более того, почувствовав его движение, она слегка раздвинула ноги в тёплой воде — не как приглашение, а как чисто утилитарный, инстинктивный жест, облегчающий доступ. Как ребёнок, помогающий врачу осмотреть горло.        Это отсутствие реакции было значимее любого протеста или согласия. Оно говорило о полном, тотальном отключении той части её, что отвечала за стыд, за личные границы, за сексуальность как нечто отдельное. Она была просто телом, которое нужно было очистить. А его прикосновения были частью процедуры. Ни больше, ни меньше.        Именно эта полная, абсолютная отстранённость с её стороны и стала для него самым жёстким испытанием. Потому что её тело… оно было знакомым. Он помнил его под своими руками в другом контексте — в темноте его кабинета, в пылу борьбы за власть, в редкие моменты, когда их взаимное манипулирование перетекало во что-то более примитивное, физическое, одинаково опасное для них обоих. Он помнил вкус её кожи, звук её сдавленного смеха, брошенного ему в лицо, напряжение её мышц под его пальцами. И сейчас это же тело было под его руками — пассивное, сломанное, лишённое всего того огня, что делал его её. И от этого оно становилось одновременно и невыносимо чужим, и мучительно знакомым.        Гнев — холодный, острый — кольнул его где-то глубоко внутри. Гнев на тех, кто её сломал. Гнев на неё саму, за то, что позволила сломаться. И… да, было другое. Простое, мужское, животное узнавание. Тепло воды, гладкость кожи под мыльной пеной, близость. Его кровь, предательски, на долю секунды, отозвалась на это.        Он резко, почти грубо, опустил взгляд обратно на свою работу. Его пальцы, держащие мочалку, на мгновение сжались так, что костяшки побелели. Он заставил себя дышать ровно. Заставил воспринимать это как процедуру. Будто перед ним не живая женщина, а сложный механизм, который необходимо очистить от нагара перед починкой.        Контроль. Всегда и только контроль.        Он продолжил мыть её, его движения стали чуть более быстрыми, чуть более резкими, но не теряющими методичности. Он промыл её, смыл остатки грязи и запаха Сумраграда с отстранённой жестокостью хирурга, вырезающего некротическую ткань. Каждое прикосновение было теперь не просто гигиеническим актом, а маленькой победой над самим собой. Он доказывал себе, что его воля сильнее любого биологического импульса, сильнее памяти о прошлой близости.        — Всё, — хрипло выдохнул он наконец. Профессор опустил мочалку и сполоснул её чистой водой, уже не глядя на неё, а сосредоточившись на движении ковшика.        Он протянул руку, чтобы помочь ей подняться. Его ладонь была влажной и, как ему показалось, слишком горячей. Она взялась за неё, её пальцы были холодными и скользкими. Он вытащил её из ванны и тут же, почти бросив, накинул на неё большое грубое полотенце, заслонив от себя её наготу. Действуя теперь почти на автомате, он стал вытирать её, растирая кожу полотенцем с такой силой, что на бледной коже проступили розовые полосы. Он делал это грубо, без прежней расчётливой осторожности, будто пытаясь стереть с её кожи не только воду, но и то странное напряжение, что сковало его самого.        — Он говорил, что грязь — это память, — её голос прозвучал неожиданно прямо у него над ухом. Она стояла, покорная его резким движениям, глядя куда-то в пространство. — Что нельзя мыться слишком тщательно, а то сотрёшь себя.        Её слова, эта безумная философия, как ледяная вода, окатили его. Они вернули ему фокус. Он замедлил движения, чувствуя, как внутренняя дрожь — не волнения, а чистой, нерастраченной энергии — медленно уходит.        — Кто говорил? — спросил он, и его голос снова приобрёл привычную, плоскую интонацию.        — Человек в стенах. Там, где было тихо и пахло землёй.        Внезапная догадка пронзила его голову. Память услужливо подкинула ему моменты, когда Рада в теле ребёнка раскладывала конфеты по квартире.        — Тот человек был жив?        — Уже нет.        Тени… тени, о которых она говорила. Наводящие страх, но не причиняющие серьёзной опасности. Она видела их? Нет. Больше. Она говорила с ними, и они ей что-то рассказывали? Почему она слушала их и действительно ли они говорили?        — Я должна уйти.        Том повернулся к ней уже с её спальными вещами в руках.        — Куда?        Но Радамира не ответила, она прямым взглядом смотрела в угол, не моргая, не шевелясь. Том вздохнул, натягивая на неё чистое бельё. За свою жизнь он впервые кого-то одевал и впервые имел дело со свихнувшимися не в попытке что-то узнать, а… починить.        — Ты останешься здесь сегодня. С этой пуговицей. Решай, что с ней делать. Утром расскажешь.        Он дал ей задачу. Маленькую, абсурдную задачу в её разрушенном мире. Задачу, которая удерживала бы её здесь, в этом маленьком доме, а не уносила в глубины собственного кошмара.        И, к его удивлению, она кивнула. Один раз. Коротко. И перестала смотреть на него, уставившись на свой кулак с пуговицей, полностью погрузившись в эту новую, тихую дилемму.        Реддл вышел из ванной, держа её за руку, и провёл в комнату, где Таисия металась между комодом и кроватью.        Тесное пространство давило. Стены, обои с незамысловатым цветочным узором, скрипучая половица у порога — всё это было так далеко от готических сводов Хогвартса, от кабинета в подземельях Слизерина. И тем не менее, он был здесь.        — Всё готово, профессор, — тихо сказала Таисия, поправляя последнюю складку на одеяле. Её голос дрожал от усталости и скрытого напряжения.        Реддл обернулся, оценивая обстановку. Одна комната. Одна двуспальная кровать. Диван-кровать в гостиной, на котором уже сидел Антонин, с готовностью отказавшийся от удобств и примеряясь с ролью фона.        — Спасибо, Таисия, — произнёс Реддл, и его голос, обычно такой безличный, приобрёл лёгкий, едва уловимый оттенок… признательности? — За дом. За оперативность. За… всё это.        Радамира никак не реагировала, она опустилась на кровать. Её спина была ровной, а взгляд устремлён на шторы.        Таисия вздрогнула, как от удара. Она подняла на него глаза, и в них плескался целый океан страха, неуверенности и какой-то болезненной преданности. Она не была как Антонин, готовый слепо сгореть в его пламени. Таисия видела возможность, силу, холодную, чистую, всепоглощающую. Силу, которая обещала порядок и могущество. Она потянулась к этому порядку. Но доверие её было хрупким, зыбким. Она шла за ним, потому что видела в нём путь, но каждый его необъяснимый поступок — как этот, сейчас, — заставлял её внутренне содрогаться.        — Я… я рада, что смогла помочь, профессор, — выдавила она. Потом, не выдержав, её взгляд снова метнулся к двери в ванную. — Но… я боюсь её.        Признание вырвалось тихим шёпотом, полным стыда. Она боялась. Не его — её. Безумной, непредсказуемой, способной ударить, поцеловать, вырвать пуговицу и рассуждать о фарфоре с ледяной, нечеловеческой логикой.        Реддл внимательно посмотрел на неё.        — Бояться — разумно, — сказал он ровно. — Но контролировать страх — необходимо. Она не опасна для тебя. Не в том смысле, в каком ты думаешь. Её опасность… направлена внутрь. Твоя задача — наблюдать. Поддерживать быт. Быть… стабильным элементом в её нестабильном мире. Как эта стена. Как этот чайник на кухне. Ты справишься.        Его слова не были утешением - это была инструкция. Она кивнула, снова обретая хоть какую-то почву под ногами. Однако вдруг замешкалась, нервно скользнув ногтями по ладони.        Суд оправдал Радамиру, но что дальше? Что, если она не вернётся и навсегда замрёт в этом безумии, как в своей новой ипостаси? Таисия не знала об этом отношении профессора к Радамире, её оно пугало наравне с безумием Рады. Да, осколки пазла наконец сложились в её голове, но это было невозможно. Ни поверить, ни принять. Его планы другие. Он не станет взваливать на себя груз в лице обезумевшей Радамиры, которой нужен постоянный контроль. Оставит одну? Убьёт, чтобы не мучилась? Таисия боялась задать вопрос вслух, поэтому промолчала, опуская взгляд.        — Она будет спать одна?        Том бросил взгляд на Радамиру.        — Нет.        Он не сказал, что это должен быть именно он. Он просто констатировал, что это будет он. Потому что доверить это кому-то ещё, даже на одну ночь, было невозможно. Она была слишком ценна. И слишком опасна.        Остаток вечера прошёл спокойно.        Таисия быстро накрыла на кухне стол ужином: простой суп, хлеб. Антонин молча съел свою порцию стоя. Рада на предложение поесть лишь покачала головой. Реддл выпил чашку чёрного чая, его взгляд не отрывался от неё.        Ночь опустилась на маленький домик, поглотив шелест высокой травы за окном. Таисия устроилась на разложенном диване в гостиной, Антонин — на полу рядом, на одеялах. Дверь в комнату была приоткрыта.        Реддл погасил свет. Лунный свет, бледный и холодный, пробивался сквозь незанавешенное окно, выхватывая из темноты контуры кровати и её фигуру. Она сидела, поджав ноги, всё так же глядя в пустоту.        Он снял пиджак, жилет, аккуратно сложил их на единственный стул. Затем, не торопясь, лёг на кровать с краю, оставив между ними пространство. Он не прикасался к ней.        Тишину нарушало только прерывистое дыхание Антонина за стеной да собственное биение сердца — ровное, медленное, как тиканье метронома.        И тогда она пошевелилась. Медленно, как во сне, она разжала кулак, посмотрела на пуговицу, лежащую на её ладони. Потом положила её на тумбочку. И легла. Не на свою сторону, а прямо посередине, повернувшись к нему спиной, но так, что её спина почти касалась его плеча.        Он почувствовал исходящее от неё тепло — слабое, хрупкое. И дрожь. Лёгкую, почти неосязаемую дрожь, которая проходила по её телу волнами.        Он не обнял её. Не привлёк к себе. Он просто положил руку — не на неё, а на одеяло между ними, ладонью вверх. Жест, лишённый явного утешения, но предлагающий… связь. Точку контакта. Если она захочет.        Долгое время ничего не происходило. Потом её дрожь усилилась. Из горла вырвался сдавленный, совсем детский звук — не плач, а скорее стон запертого в клетке зверька.        И тогда её рука, холодная и влажная от пота, нащупала в темноте его ладонь. Радамира положила свою поверх его и замерла, будто проверяя, не оттолкнёт ли он.        Он не оттолкнул. Он позволил её руке лежать на своей. Её дрожь, передаваясь через эту единственную точку контакта, казалось, вибрировала в его собственной крови.        Том не спал. Не мог уснуть, погружённый в свои мысли, слушал её дыхание, следя за малейшим движением. И в этой бодрствующей, леденящей тишине была странная, извращённая интимность, куда более глубокая, чем любая страсть. Это была интимность хирурга, наблюдающего за биением сердца пациента на столе. Интимность архитектора, изучающего трещины в своём самом сложном сооружении.        И где-то на рассвете, когда первый сизый свет начал размывать тени в комнате, её дрожь наконец утихла. Дыхание стало глубже, ровнее. Её пальцы ослабили хватку, но не убрали руку.        Том лежал с открытыми глазами, глядя в потолок, и чувствовал вес её руки на своей. Это было тяжело. Неудобно. Напряжённо. И это было абсолютно, неоспоримо правильно. Потому что она была здесь. С ним. И всё остальное — дом, Таисия, Антонин, пуговица, высокая трава за окном — было всего лишь фоном для этого молчаливого, бесконечно сложного диалога, который только начинался.       Внутри, под всеми слоями расчёта и холодной одержимости, что-то слабо шевельнулось. Что-то вроде… странной, извращённой нежности к этому сломанному, ужасающе сильному существу, которое даже в аду своего разума искало ответ на вопрос, что делать с оторванной пуговицей.        Время было. Два месяца, после которых им следовало вернуться обратно и начинать действовать. Ему нужен был её холодный ум. Нужна была она. Но эта оболочка лишала его опоры и всех планов. Он не мог ответить и сам себе на вопрос, что делать, если всё останется в этом виде. Старался не думать об этом, пока дальние участки мозга наперекор уже составляли план.