Глава пятая. Одиночество и его жалкие последствия

Без Кэрри квартира превратилась в подобие заброшенной станции метро — пусто, пыльно и пахнет тщетностью существования. Даже кот, обычно демонстрирующий уровень эмпатии старого кирпича, сегодня смотрел на Хилса с немым укором: "Ну и где наше ежедневное шоу безумия? Где та сумасшедшая, что кормила меня сгущенкой в два часа ночи?" Хилс распластался на диване, сливаясь в экзистенциальном единении с потрескавшимся кожзамом. Вентилятор, некогда участвовавший в шаманских плясках Кэрри, теперь монотонно гудел, будто читал поминальную молитву по их былому веселью. — Вот она, свобода, — пронеслось в голове у Хилса, и он тут же осознал, что свобода — это когда некому помешать тебе пятый раз за вечер переслушивать один и тот же депрессивный трек про несчастную любовь и разбитые мечты. Телефон лежал рядом, мертвый и равнодушный. Ни сообщений, ни пропущенных звонков. Кэрри, конечно же, была там, где всегда — в эпицентре хаоса, среди смеха, музыки и наверняка уже успела устроить какую-нибудь дичь, достойную попадания в полицейский протокол. Холодильник встретил Хилса зияющей пустотой и банкой огурцов, которые, кажется, закатывали еще при Брежневе. — Хотя бы плесень не скучает, — философски отметил он, наблюдая, как по стенкам ползет очередная колония грибков, явно претендующая на звание самостоятельного государства. За окном завыла сирена — то ли скорая, то ли полиция, то ли сама судьба издевательски напоминала: "Эй, дружок, а не пора ли тебе уже что-то поменять?" Но Хилс был непреклонен. Он включил самый депрессивный трек из возможных (что-то про одиночество, осень и разбитые надежды, хотя на календаре вовсю бушевало лето) и уставился в потолок, представляя, как Кэрри где-то смеется, танцует и, возможно, уже успела поджечь чью-то машину. "Вот бы и мне так — бездумно и весело", — мелькнуло в голове, но тут же было задавлено грузом реальности. Нет, его удел — это остывший чай, вечно падающий вентилятор и кот, смотрящий на него с немым осуждением, будто на ошибку эволюции. И в этот момент раздался звонок в дверь. Не успел Хилс даже подняться, как дверь распахнулась, и на пороге возникла Кэрри — растрепанная, с синяком под глазом, но сияющая, как новогодняя елка. — Ты не поверишь, кого я только что подрала в баре! — объявила она, сбрасывая с ног убитые кеды, один из которых тут же утащил кот, видимо, решивший, что это его законный трофей. И вот оно — мгновенное исцеление. Потому что депрессия — это когда некому рассказать о своей хандре. А когда есть Кэрри, хандре просто не остается места — ее моментально вытесняет дикий, безумный, но такой живой хаос. Хилс вздохнул. — Ну рассказывай. И мир снова обрел краски. Не потому что ему нравилось слушать её дурацкие истори, а просто потому что это Кэрри и без её лёгкой нотки безумия было ужасно тоскливо.