Сердце, заложенное в долг

10:23 30 сентября 2028 Усадьба Вишневских на Рублёвке Пробуждение Александры Вишневской было церемонией, отточенной до ритуала. Сознание возвращалось к ней медленно, нежно ласкаемое утренним солнцем, что пробивалось сквозь тройной слой панорамных окон. Первое, что она ощутила, — прохладную гладкость шёлка, скользящего по обнажённому плечу. Простыни из коллекции Frette, стоимостью в скромный автомобиль, всегда были единственной тканью, достойной касаться её кожи после долгой ночи. Она потянулась, как сытая кошка, всем телом, с наслаждением разминая каждый позвонок на анатомически безупречном матрасе Hästens, который подстраивался под малейший изгиб её стройного тела, даря чувство невесомости. В воздухе витал сложный, с нотами табака и ванили, созданный эксклюзивно для неё, аромат её любимых свечей Byredo. Шура ненавидела запах сигаретного дыма, но боготворила его парфюмерную интерпретацию, считая это иронией истинного гедониста. Она лениво отбросила плед из кашемира и викуньи, взглянув на своё отражение в зеркальном потолке. На неё смотрела молодая женщина, которой никто не дал бы её двадцати пяти — лёгкая, почти девичья угловатость в ключицах, свежая, бледно-белая кожа, не тронутая ни единой морщинкой, и копна светлых волос, разметавшаяся по подушке. Она улыбнулась своему отражению. Утро было бы идеальным, если бы не одно «но». — Где... мой кашемир? — прошептала она, глядя на пустую бархатную вешалку, где ещё вчера висели её идеальные, выверенные до миллиметра брюки. В роскошной комнате рублёвского дома с дорогой отделкой, с тремя тоннами лепнины, дочь олигарха Вишневского искала свою повседневную одежду, которой не было в её шкафах. Александра, прикрыв своё тело пледом, искренне недоумевала, куда делись её привычные брюки и блузка с красным галстуком. Поиски прервал очередной приступ голода. С кухни, расположенной в другом крыле дома, донёсся едва уловимый аромат свежемолотого кофе. Не того суррогата, что пьют простые смертные, а её любимого — Panama Geisha, по семь тысяч долларов за килограмм. Шура могла различить его в сложнейшей композиции запахов, как парфюмер узнаёт верхние ноты. Мысль о горьковатом, обжигающем вкусе на языке на мгновение перебила даже возмущение пропажей гардероба. Она была гедонисткой до мозга костей — жизнь без её маленьких, тщательно подобранных удовольствий, от шёлка на бёдрах до ноты бергамота в утреннем чае, казалась ей бессмысленной и серой. Она действительно была хороша собой. Высокая, стройная и светловолосая девушка с голубыми глазами и бледно-белой кожей. Несмотря на свою привлекательную внешность, получила репутацию «мажорки» из-за высокого происхождения, поэтому у неё практически никогда не было отношений. Вернее, были — скоротечные романы, вспыхивавшие и гаснувшие под вспышками камер. Ей льстило внимание ухоженных мужчин из её круга, нравились дорогие подарки, прикосновения и пьянящее чувство власти, когда очередной наследник империи был у её ног. Но ровно до того момента, когда дело доходило до постели. Шура оставалась той ещё недотрогой, и её избирательность, её жестокое «нет» в самый последний момент породили больше сплетен, чем мог бы породить откровенный разврат. И сейчас, закутавшись в плед, она чувствовала, как привычный утренний голод вытесняется другим чувством — глухим раздражением. В один из моментов её «поисков» к ней в комнату заглянул отец - Владимир Вишневский. – Доброе утро, Шурочка. Я вижу ты уже проснулась? Одевайся, завтрак стынет — спокойным и немного заботливым голосом сказал отец семейства. Шура взглянула на отца с удивлением. Обычно он никогда так к ней не обращался уже несколько лет. – Привет, пап... да я бы оделась, только куда делись мои блузка с брюками? И что это за тряпки из публичного дома? — сказала Шурочка в ответ, с вопрошающим голосом, указывая на откровенное кружевное нечто голубого цвета, разложенное на кровати. Вишневский сдержанно усмехнулся, взяв наряд в руки. – Вообще-то, я думал, это в твоём вкусе. Ты же у нас любишь всё полупрозрачное и вызывающее, разве нет? — он подколол её, прищурившись. — Помнится, на прошлой неделе ты уверяла, что такие топы уже практически все носят. – Потому что носят, пап! Это мода, а не гаремные тряпки! — фыркнула Александра, скрестив руки на пледе. — Так кто этот щедрый спонсор? – Это подарок от господина Ермекова, моего делового партнёра. Он хочет, чтобы сегодня на встрече ты выглядела как принцесса с золотом, камнями, всем полагающимся антуражем. Так что будь добра, приведи себя в порядок. Жду в столовой. Отец вышел, оставив Шуру завершать прихорашивание. Но зерно сомнения уже было посеяно, и она поверх надетого наряда нацепила золотое покрывало от кровати, дабы хоть немного прикрыться. Наконец она пришла к столу, где все были в сборе, в частности сам Вишневский. Её отец был высоким мужчиной, с ярко выраженным животом в силу богатой жизни без занятий спортом, голубыми глазами, светлыми волосами с залысинами и слегка смуглой после загара на дорогих курортах кожей. – Познакомься с нашими уважаемыми господами, доченька. Мансур и Ерасыл Ермековы — произнёс он, и в его голосе проскользнула едва уловимая ирония, адресованная, впрочем, только дочери. Александра окинула гостей взглядом, каким смотрят на экзотических, но не слишком чистоплотных животных в зоопарке. Первым был отец семейства - Мансур. Довольно схож по внешности с её отцом, но у него была стандартная для восточных народов тёмная смуглая кожа, чёрные волосы и карие глаза. Сын же от отца отличался лишь более низким ростом и чуть более худым телосложением. – Ассалам Алейкум! — сказал младший из Ермековых, масляно улыбнувшись. Это приветствие явно было непривычным для Шуры, она помнит его по дням в РАНХиГСе, когда он превратился в притон людей нерусской национальности. – Э... Уалейкум Ассалам?... — процедила Вишневская, брезгливо поджав губы и едва удостоив говорящего взглядом. С этими словами она села за стол, положив одну ногу на другую во властной позе, к которой уже давно привыкла. – Неліктен болашақ келін үлкендерге осылай отырады?! Бұл ашуланшақ! (Перевод: Почему будущая невестка так сидит при старших?! Это возмутительно!) — возмущённо высказался отец казахского семейства, сверля взглядом Владимира. Вишневский тяжело вздохнул, глядя прямо на дочь и даже не поворачиваясь к гостю. Он спокойно заговорил по-русски с долей брезгливости. – Шура, наши гости считают, что ты нарушаешь их традиции. Видите ли, женщина не должна сидеть, скрестив ноги, перед такими-то важными господами. Сделай милость, сядь как паинька, чтобы они перестали кудахтать. Шура криво усмехнулась, не меняя позы. – Прелесть какая. Вроде это они у нас в гостях, а не мы у них. С какой стати я должна соблюдать обычаи каких-то дикарей в моём собственном доме? Омерзительно, — она смерила Мансура брезгливым взглядом. — И вообще, от их присутствия у меня начинает болеть голова. – Ия, бұл не! Қалыңдық дәстүрді мүлдем білмейді! Оны тәрбиелік соққылармен тәрбиелеу керек, басқаша емес! (Перевод: Да что ж это такое! Невеста совершенно не знает традиций! Её надо воспитывать воспитательными ударами, не иначе!) — взорвался Мансур, тыча пальцем в Шуру. Вишневский, сохраняя маску скучающего терпения, обратился к дочери: – Теперь им не нравятся скрещенные руки. Это, оказывается, жест закрытости и неуважения. — Он позволил себе лёгкую усмешку. — Будь добра, расслабься. Я понимаю, зрелище отталкивающее даже для меня, но нам нужно, чтобы этот балаган закончился хотя бы без мордобоя. – Ладно. Сменю позу только для того, чтобы не слышать этого нечленораздельного рёва, — сказала Вишневская, брезгливо поморщившись и разжав руки и ноги. На том конфликт и угас. Ужин бы и дальше прошёл без каких-либо инцидентов, если бы не чаепитие... – Қалыңдық! шай құюға барыңыз! (Перевод: Невеста! Иди разливай чай!) — окликнул старший Ермеков Шуру, явно что-то от неё требуя. Шура замерла с чашкой в руке, медленно переведя ледяной взгляд на отца. – Пап, это существо обращается ко мне на языке, который режет слух. Чего ему надобно, старче? Вишневский, прикрыв глаза, с мученическим видом перевёл: – Шура, этот... уважаемый господин желает, чтобы ты исполнила священный долг хозяйки и налила ему чаю. Я бы и сам налил, но им нужна именно ты. – Он что, не в состоянии самостоятельно поднять чайник? — она окинула Мансура взглядом, полным ледяного презрения. — Какая жалкая, беспомощная картина. Мне брезгливо даже приближаться к нему, не то что обслуживать эту... пародию на человека. – Шура, пожалуйста, просто налей этому господину чай, чтобы он заткнулся, — выдохнул Вишневский, уже не скрывая брезгливости в голосе. — Чем быстрее мы пройдём этот унизительный ритуал, тем скорее они уберутся. Вишневская, поджав губы и стараясь держаться как можно дальше от Ермекова-младшего, медленно подошла к старшему. Она налила ему ровно полчашки, затем столько же отцу, себе и, с выражением крайнего отвращения на лице, Ермекову-младшему. Такие нормы были объяснимы для Вишневского, ведь он любил переливать чай в блюдце и столько ему было вполне достаточно. Однако у казахов это вызвало негодование. – Сіз қонақтарға арналған шайға өкінесіз бе?!! (Тебе что, жалко чая для гостей?!!) — заорал на блондинку старший казах. Шура скривилась, словно учуяла нечистоты. – Фу, пап, скажи этому... что от его крика у меня вибрирует барабанная перепонка. Что опять не так? Отец с кривой усмешкой пояснил: – Им кажется, что чая мало. У конкретно этих аулбаев традиция: гостю наливают до краёв, как в ауле, пока пиала не переполнится. Это демонстрация щедрости. Долей, пожалуйста, чтобы они, наконец, отстали от тебя со своим пещерным этикетом. По окончании чаепития младший Ермеков продолжил к ней лезть и пытаться лапать интимные места. В один момент Шура, испытывая почти физическое отвращение, брезгливо стряхнула его руку, словно ядовитое насекомое, и плеснула в его сторону горячим чаем. Ерасыл взвыл от боли. – Папаша! Прекращай этот халяльный цирк! Какого чёрта ты позволяешь какому-то грязному аулбаю хватать твою дочь, как кусок мяса на базаре? — с ледяным отвращением процедила Вишневская. Вишневский скрипнул зубами, сжав вилку так, что побелели костяшки. Он был на грани того, чтобы самому врезать наглому щенку. — Жас, балғын, мінсіз acquisition~ (Перевод: Молодая, свежая, идеальное приобретение) — сказал младший Ермеков на смеси «французского с нижегородским», потирая обожжённую руку. — Приобретение? — переспросила Шура ледяным тоном. В её глазах была глубочайшая, всепоглощающая брезгливость. — Ты, грязное животное, считаешь меня вещью, которую можно купить? — Она неспешно, с видом величайшего омерзения, залепила ему звонкую пощёчину. — Даже прикасаться к тебе противно. Её взгляд переместился на отца. – Так, папаша. Я правильно понимаю, что ты решил продать меня, словно племенной скот, этому... — она кивнула на Ермековых, — скоту? Тебе даже смотреть на них. Вишневский сжал виски. – Ты думаешь, я здесь сижу и наслаждаюсь этим зловонием? — выпалил он, кивая в сторону гостей. — Я полнстью разорён, доченька. Эти двое — моя единственная соломинка. Без их денег всё, что я строил тридцать лет, рухнет. — Он замолчал, а потом взорвался: — А тебе вообще какое дело, когда у тебя всё здесь есть? У тебя есть свой дом, есть отец... Я дал тебе то, чего я сам хотел, но тебе даже этого мало, почему?! Ты неблагодарная! Чем я тебя не устраиваю? – Беру свои слова назад, до этого ты меня вполне устраивал, а сейчас..., — холодно произнесла Шура. — Продать родную дочь этим нечистоплотным дикарям, чтобы спасти свой бизнес... – Александра Владимировна, не волноваться, я вам обеспечу... много денег... хорошо жить... — залепетал на ломаном русском старший из Ермековых, приближаясь к ней. Он всё ещё считал её своей будущей невесткой. Шура резко отшатнулась, выставив вперёд руку в жесте величайшего омерзения. — Не смей ко мне приближаться, грязное животное! — ледяным тоном отчеканила она. — Я лучше приму постриг в монахини, чем позволю этим мерзким существам ко мне прикоснуться. С этими словами Вишневская широкими шагами вышла из столовой, на прощание с грохотом хлопнув дверью. В тишине столовой остались только двое: русский олигарх и казахский богатей. Вишневский сидел, уронив голову на руки. Его план рухнул. Триста миллионов, которые могли спасти его империю, утекали сквозь пальцы, как вода. — Біз оны бағаламаған шығармыз... Мінезі. Ол... мен ойлағаннан әлдеқайда күрделі... (Возможно, мы недооценили её... Характер. Он... намного сложнее, чем я думал...) — сказал заунывным голосом Ермеков-старший, усаживаясь обратно за стол. Вишневский поднял на него глаза. В них была пустота человека, который только что понял, что его жизнь, его дело, его имя — всё, чему он посвятил десятилетия — рассыпается в прах. Сделка, которая должна была вернуть ему всё, провалилась. И теперь вопрос спасения бизнеса, который ещё минуту назад казался таким близким, снова отодвинулся в недосягаемую даль. А дочь, которую он только что пытался продать, возможно, стала его единственным союзником, которого он только что потерял навсегда.