Без права на молчание

19:28 1 апреля 2029 года Подвал жилого дома, г. Балаклея, территория Харьковской ВГА, Российская Федерация Наступление захлебнулось в ноябре. Армия застыла на достигнутых рубежах, и Северский Донец стал новой линией фронта. В окопах по ту сторону реки сидели украинцы, готовые к реваншу. В окопах по другую — те, кто выжил в мясорубке «Наступления Гурулёва». Министерство обороны лихорадочно искало ресурсы. Из Африки и Сирии начали отзывать добровольческие формирования. ЧВК «Вагнер», или «оркестранты», как их называли свои, потянулись эшелонами на запад. Их задача состояла в том, чтобы купировать возможный прорыв и заткнуть дыры, которые регулярная армия уже не могла закрыть своими силами. Балаклея пала ещё в декабре. Город, перемолотый артиллерией, переходил из рук в руки трижды, пока окончательно не остался за российскими войсками. Однако население не смирилось с поражением своей армии. Подполье, диверсии, убийства комендантов стали обычной практикой для этих мест. Чтобы унять недовольство, командование передало город под комендатуру «Русского Ударного Корпуса», ранее представляешь из себя сборную солянку из РНЕ, интербригад НБП и Русского Имперского Движения. Это были люди, для которых женевская конвенция - это никогда не надоедающий анекдот, и которые знают только один метод убеждения. Комендантом назначили Михаила Шарова. Подвал пах сыростью, ржавчиной и чем-то сладковато-гнилостным — запахом, который не выветривается годами, если в помещении регулярно пытают людей. Бетонные стены покрылись черной плесенью, с потолка капало, в углу стояла лужа, в которой плавали окурки. Единственный источник света — голая лампочка на скрученном проводе — раскачивался от сквозняка, заставляя тени плясать на стенах. К Х-образному кресту из грубо сколоченных досок был прибит молодой человек, лет двадцати трёх, худой до прозрачности. Длинные каштановые волосы слиплись от пота и грязи. Лицо перекошено — когда-то неправильно срослась челюсть после перелома. Руки, синие от постоянных наручников, безжизненно висели вдоль перекладины. Тело представляло собой карту жестокости: синяки накладывались на ссадины, ссадины — на порезы. Нижние рёбра торчали под неестественным углом — их ломали, и они срослись криво. Он спал, точнее, провалился в забытьё — состояние на грани жизни и смерти, когда организм отключается, чтобы не сойти с ума от боли. Резкий, режущий уши вой дудки вонзился в тишину. Парень дернулся, застонал, с трудом разлепил веки. Глаза опухли, под ними залегли черные мешки — несколько суток без сна делают своё дело. Перед ним, на шаткой табуретке, сидел черноволосый мужчина, крупный, с бледной кожей и карими глазами, в которых плясали веселые чертики. Военная форма — без опознавательных знаков, шевронов и всего, что могло бы его идентифицировать. В руке он держал алюминиевую кружку, от которой шел пар. — Ебать, очнулся? А я уж думал, ты решил проспать самое интересное, — голос у мужчины был спокойный, даже ласковый. Таким тоном разговаривают с детьми или любимыми животными. Парень попытался что-то сказать, но из горла вырвался только сиплый хрип. Глотка пересохла так, что язык прилип к нёбу. — Во-о-оды? — протянул мучитель, изображая сочувствие. — Хочешь водички? Он поднес кружку к губам пленника — тот потянулся, раскрыл рот, в глазах мелькнула надежда, но в последний момент мужчина убрал кружку и медленно, с наслаждением, начал лить воду на пол. Прозрачная струя ударялась о пыльный бетон, собиралась в лужицу, убегала в щели. Парень смотрел на это, и по щекам его потекли слезы от бессильной жажды, едва ли от обиды. — Вот незадача, — улыбнулся мучитель. — Шанс сгорел. А ты, я смотрю, плакать умеешь? Это хорошо, слезы очищают душу. Язычником был бы — сказал бы, что это дождь Перуна смывает скверну. Он встал, подошел ближе. Теперь парень мог рассмотреть его лицо: правильные черты, чистая кожа, никаких следов нервного тика или безумия в глазах. Абсолютное и пугающее человека, для которого происходящее — обычная рутина. — Давай сыграем в игру, — предложил Шаров. — Ты любишь игры? Я, например, обожаю. Особенно когда правила простые, а проигравший... ну, ты понимаешь. Он достал из кармана канцелярский нож, покрутил в пальцах. Лезвие блеснуло в свете лампы. — Как думаешь, какая часть тела у тебя самая ненужная? Парень замычал, задергался, пытаясь вырваться, но гвозди держали крепко. — Не слышу, — Шаров приставил ладонь к уху. — Громче, мы тут все свои. — Прошу... — выдавил пленник. Голос был жалким, тонким, как у ребенка. — «Прошу» — это не часть тела, — назидательно сказал Шаров. — Экзамен по анатомии ты, я смотрю, завалил. Придется ставить двойку. А двоечников мы наказываем. Он приблизился вплотную. От него пахло табаком, одеколоном и еще чем-то неуловимо сладким — возможно, тем самым чаем, который он только что вылил на пол. — Ты ведь уже всё рассказал, правда? — спросил Шаров доверительно. — Про папу, который не любил, про милицию ДНР, в которую не взяли из-за мерзкой татуировки, про тех мальчишек, которых ты хотел убить, но не смог. Скука смертная. Одно радует: те двое, из ДНР, живы. Представляешь, как им повезло? А тебе — нет. Он взял руку пленника, сжатую в кулак, и начал разгибать пальцы по одному. — Мизинец, — задумчиво произнес Шаров. — Маленький, почти бесполезный. Некоторые народы его вообще отрубают в знак траура. А ты будешь в трауре по своей нормальной жизни. Идёт? Он достал розовый жгут-турникет, туго перетянул основание мизинца. Палец начал синеть прямо на глазах. — Тебе ведь интересно, зачем ты здесь? — продолжал Шаров, работая со жгутом. — Где ты, кто я, почему всё это происходит. Давай угадай. Если угадаешь — скажу правду. Клянусь Перуном и Иисусом Христом, что тут у вас, христиан, принято. Он говорил это с такой искренней веселостью, будто предлагал ребенку конфету. — Угадаю... меня отпустят? — в голосе парня мелькнула надежда. Он смотрел на Шарова снизу вверх, как смотрит приговоренный на палача — с ужасом и мольбой. — Если надеешься на счастливый конец, — вздохнул Шаров, — значит, ты меня совсем не слушал. Игра не на жизнь, щенок. Игра на то, как быстро ты сломаешься. Я ставлю на пять минут. А ты? Парень всхлипнул. Слезы потекли ручьем, смешиваясь с грязью на лице. — Прошу... — снова выдохнул он. Шаров мгновенно оказался рядом. Схватил за подбородок, заглянул в глаза: — Ещё раз скажешь «прошу» — отрежу язык. Усек? Он разжал пальцы, отошел, снова уселся на табуретку. — Ладно, даю подсказку. Ты первый. Где мы? — На... на Украине, — выдавил парень. — Точнее. — В Кременной? Шаров расхохотался. Смех был громкий, искренний, заполнил весь подвал, отразился от стен. — Ох, насмешил! — он вытер слезу. — Совсем мимо! Встал, подошел, приставил нож к посиневшему мизинцу. Лезвие легко вошло в кожу, рассекло мышечную ткань, уперлось в кость. Парень закричал — тонко, по-звериному. — Тсс, — Шаров приложил палец к губам. — Детишкам спать пора. Где мы? — В Волчанске! — выкрикнул пленник сквозь слезы. — Я похож на блядского чеченского абрека, который в Волчанске сидит? — удивился Шаров и чуть надавил на лезвие, проворачивая его вокруг кости. Крик перешел в вой. — В ХАРЬКОВЕ! В ХАРЬКОВЕ!!! — О, молодец, — похвалил Шаров, вынимая нож. Кровь хлынула из разреза, закапала на пол. — Догадался. А по какому признаку? — Флаги... когда заходили... — Верно. А теперь главный вопрос: кто я? — Командир «Сомали»... «Бойкот»... — выпалил парень, захлебываясь словами. — «Бойкот» мёртв, — спокойно ответил Шаров. — из-за термобарического боеприпаса. Хорошая смерть, быстрая. Не то что тут. — Твой начальник — Мельчаков! 51-я армия! Шаров вздохнул, отошел, сел на табуретку. Достал пачку сигарет, закурил, глядя на пленника сквозь дым. — Сдаешься? — спросил он. Парень молчал, только всхлипывал. — Ты проиграл, — констатировал Шаров. — Но, как честный человек, я дам тебе ответ. Меня зовут Михаил Шаров, я комендант этого города и командир Русского Ударного Корпуса. А ты... просто оказался не в то время не в том месте. Он встал, подошел вплотную, положил руку на плечо пленнику — почти ласково. — Вагнера пришли, знаешь? — сказал он доверительно. — Три дня назад эшелон разгрузили. Хорошие ребята, обстрелянные из Африки и Сирии. Им всё равно, кого убивать. Они пришли сюда, потому что наступление встало, офицеров нет, одни зелёные сержанты, а Гурулёв просрал семдесят тысяч жизней. А теперь будут умирать эти и такие, как ты. И такие, как я. Война, она никого не щадит. Он глубоко затянулся, выпустил дым в лицо пленнику. — Но пока война идет, я здесь — царь и бог. В Балаклее меня боятся больше, чем артобстрелов. Знаешь почему? Потому что артобстрел — это быстро, а я — медленно. Я могу пытать человека неделю, месяц, год. Мне не жалко. Мне это просто нравится. Он присел на корточки, заглянул в глаза: — Ты думаешь, зачем я тебя мучаю? Информация? Ты уже всё сказал. Месть? Мне плевать на твоих друзей. Так вот, мальчик, я это делаю, потому что могу. Это моё право — делать с тобой что хочу. И пока ты висишь здесь и орёшь, а кровь идет — я чувствую, что живу. Он взял руку пленника, повертел разрезанный палец. — Снимите это с меня, — прошептал парень. — Отрежьте... пожалуйста... Шаров улыбнулся. Та же спокойная, ласковая улыбка. — Попроси как следует. — Отрежь! ОТРЕЖЬ ЕГО! — Вот теперь я выиграл, — удовлетворенно кивнул Шаров. Он достал нож, взял палец покрепче и начал резать — не быстро, со вкусом, давая пленнику прочувствовать каждое движение лезвия. Кровь хлестала, парень орал так, что, наверное, было слышно на улице, но кого это волновало? В городе, где комендант — Шаров, никто не обращал внимания на крики из подвалов. Когда мизинец отделился и упал на пол, Шаров поднял его, повертел в пальцах, словно диковинку. — Сувенир, — пояснил он. — У меня целая коллекция. Он бросил палец в банку, стоящую в углу, где уже плавало в формалине несколько таких же трофеев. Парень висел на кресте, теряя сознание. Кровь капала с руки, смешиваясь с водой на полу. — Не засыпай, — ласково сказал Шаров, похлопав его по щеке. — Мы только начали. У тебя же ещё девять пальцев есть. А потом уши, нос, глаза... Война длинная, мальчик, а я никуда не спешу. Он вернулся на табуретку, закурил новую сигарету и включил маленький радиоприемник, стоящий на полу. Оттуда заиграла какая-то старая русская песня. Шаров закрыл глаза, покачиваясь в такт, и улыбался. Где-то наверху, в городе, жили люди, которые боялись выходить на улицу после заката. Где-то за рекой, в окопах, сидели солдаты, готовые умереть. Где-то в Москве политики решали судьбы мира. А здесь, в подвале, пахло кровью и железом, и человек в форме без опознавательных знаков слушал музыку и улыбался. Потому что он мог и он так хотел, а война — это время, когда такие, как Шаров, наконец-то могут быть собой.