До встречи с тобой

9:57 3 июля 2029 года Лофт Измайловского Кремля, г. Москва, Российская Федерация Начались первые летние дни в лучшем городе земли. Недавно закончились командирские курсы у курсантов по всей стране. В атмосфере спешной подготовки к обороне, генеральный штаб ждал момента выпуска своих кадров из военных училищ для скорейшего закрытия возможных прорывов ВСУ и небольшого "интернационального легиона", отправленного на Украину в качестве замены международной коалиции, которая отправилась давить международных террористов, захвативших власть в Ираке. Это была просторная комната, когда-то бывшая до революции мануфактурным цехом, подстроенная под приём гостей и праздники молодёжи. В углу комнаты стоял огромный "царь-диван", способный вместить человек 10-15, перед ним был большой стеклянный столик с разной едой и выпивкой, которую ранее не могли себе позволить курсанты, но, конечно, в основном именно выпивкой. Выпускники явно готовились к моменту замены курсантских погон на погоны с одним просветом и двумя звёздочками, желая хотя бы один день прожить без ограничений начальства. Но в лучших традициях подобных мероприятий кто-нибудь обязательно захочет поиграть в гонку "кто быстрее запишется на кодирование", которую обязательно кто-нибудь подхватит и втянет других. На углу дивана сидели стройный блондин и брюнет, решив обсудить происходящее торжество алкоголизма. – Чувак, эта вечеринка - отстой. Я, бля, ненавижу этих людей. — Сказал утомлённым, но трезвым голосом разлёгшийся курсант Комаров. – Кто пригласил сюда всех этих идиотов? — Вторил ему черноволосый мужчина. – Я не знаю, Дим... кстати, я что-то нашего Степашку не вижу, где он? – Да вон там на полу валяется с "вагинатором" в руках и приспущенными штанами. — Сказал Бочаров, указывая глазами на их валяющегося на ковре друга, явно не в трезвом состоянии, со странными устройством из стакана, губки и презерватива в правой руке. – Бля, Димка, что с ним? – Шара, Витя у нас любитель ОЧЕНЬ острых ощущений. Он попросил меня дать что-то мощное. Вот я отсыпал немного "мяу-мяу". Он как принял, так сразу его в трип унесло. Он начал орать, чтобы ему дали секс, пришлось импровизировать. – «Мяу-мяу»? – Тебе лучше об этом не знать. – И прям в таком состоянии мы его повезём на общий сбор? – Не совсем, я рассчитал ему дозу и он придёт в более-менее нормальное состояние через несколько часов. – Ладно... Дим, как тебе идея отсюда свалить? – Можем, правда дальше будешь сам, я поеду к Лерке. – А с Витькой что? – Мы не будем бросать нашего друга как в прошлый раз, я оставлю ему денег на шаурму, коктейль, беляш + такси до общего сбора. — Сказал Димка, после чего вышел вместе с другом из лофта В это же время – Алло, пап, тут такое дело... мне нужно обратно домой — говорила Шурка своему отцу по телефону. Вечеринка по случаю успешной защиты красного диплома скатилась в драку и игру в литрбол. – Шура! Не надо мне ебать мозги! Буду я ещё из-за всякой хуйни сливать в трубу потраченные деньги за аренду, еду и выпивку! Если тебе так нужна охрана - ищи себе сопровождение, может кто-то и вызовется защитить такую неблагодарную девку как ты! — гневно высказался Вишневский, которому явно было не до своей дочери, после чего сбросил трубку. Шура была унижена словами своего отца, понимая, что без согласования с отцом ничего сделать не может. Возможно, здесь она подумала о каком-то первом шаге своей самостоятельности не на словах, а на деле. 10 минут спустя – Ну, здесь мы пожалуй и разойдёмся. Лерка писала, что уже на вокзале, я пойду. — сказал Димка, пожав десницей руку блондина и похлопав его по плечу второй рукой. – Давай тогда, увидимся на пункте сбора. — Сказал спокойным голосом Шарапов, после чего развернулся через левое плечо, решив идти куда глаза глядят. В этот момент он думал лишь о следующем дне, который перевернёт его жизнь. О войне, которая даст ему то, ради чего он просыпался каждое утро последние пять лет — шанс отомстить. За отца, которого западные наёмники пытали в плену под Запорожьем. За те три дня, что полковник Шарапов умирал медленной смертью, пока где-то в Вашингтоне и Лондоне политики потирали руки, отправляя очередные партии оружия и наёмников. За холодное тело, которое просто выбросили. Эта война была его личной войной. И он хотел не просто победы — он хотел, чтобы те, кто спонсирует эту бойню, заплатили. Чтобы каждый доллар, вложенный в убийство русских солдат, вернулся к ним кровавым бумерангом. Думая о великом, он совершенно не заметил как наткнулся на девушку-блондинку. Она была облачена в длинное чёрное платье, словно сотканное из ночи, с тонким кружевным вырезом и рукавами, обнимающими её руки, а образ завершали острые сапоги, тяжёлый кулон и серьги-кинжалы, придающие ей вид роковой королевы тьмы. Вишневская резко отстранилась и недовольно сузила глаза. – Эй, аккуратнее! — её голос был твёрдым, почти требовательным. Новоиспечённый офицер не выразил ни капли смущения. Он молча посмотрел на неё, затем хладнокровно ответил: – Не ожидал, что здесь кто-то будет. – Неправда. Вы просто не смотрите под ноги, — Сказала дочь олигарха. – И вообще, мне не нравится, когда незнакомцы касаются меня без разрешения. Шарапов медленно выпрямился, скрестив руки на груди. Что-то в её взгляде — не просто высокомерие, а затравленность, которую она пытается спрятать за холодом — зацепило его. Он знал этот взгляд. Он сам так смотрел на мир первые полгода после смерти отца.. – Я понял. Но у меня нет привычки оправдываться за случайности. Вишневская слегка наклонила голову, изучая его. Он был одет в парадную тёмно-голубую форму выделяющимися золотыми петлицами, погонами с 1 голубым просветом и двумя звёздочками, а также золотым ремнём, к которому была прикреплена кобура с пистолетом Макарова. На груди красовался значок «за окончание военного ВУЗа», видимо единственная награда, которую он пока заслуживает. – Спешили? Важные дела? Или просто убегаете от своей шумной компании? Шарапов слегка сузил глаза, изучая её реакцию. – Не люблю шумных сборищ, особенно когда все пьяны и говорят глупости. Она усмехнулась, покачав головой. – Понимаю. Я бы тоже предпочла тишину, но отец не дал мне вернуться домой. Шарапов кивнул, но его голос остался ровным: – Это неудивительно. Люди часто хотят контролировать других, особенно своих детей. – Контролировать? — Вишневская резко повернулась к нему. — Да он меня в буквальном смысле продать хочет! Выдать меня замуж за какого-то отпрыска коммерса из людоедского племени — по-вашему, это нормально?! Шарапов усмехнулся, но в его глазах не было веселья. – Это предсказуемо. Власть имущие редко смотрят на чувства своих детей, если перед ними имеется выгода. Мой отец погиб из-за таких же "власть имущих". Только не наших — западных. Им тоже было плевать на чувства. На жизни. На всё, кроме доллара. Она тяжело выдохнула, её пальцы сжались в кулак. – Конечно, предсказуемо. Но мне-то от этого не легче! У меня есть собственные амбиции, а не только обязанность быть безмолвной женой. Шарапов внимательно посмотрел на неё. – И что вы собираетесь делать? – Пока не знаю, но мне нужен кто-то, кто может меня сопроводить. Кто-то, кто не боится постоять за себя и других. Он на секунду задумался, затем ровным голосом спросил: – Давайте без лишних слов, хотите, чтобы я был вашим телохранителем? – Не совсем. Мне нужно сопровождение до дома на Рублёвке. На улицах уже который год процветает этническая мафия и я хочу чувствовать себя в безопасности. А вы, похоже, умеете держать себя в руках. Блондин кивнул. Почему он согласился? Мог бы просто уйти. Но что-то в этой девушке — её отчаянная попытка вырваться из клетки — напомнила ему его самого. Того Лёшку, который в 16 лет орал на детдомовских воспитателей, что он не сломается. – Допустим. Я согласен. Она ухмыльнулась. – Надеюсь, вы не против, если я буду поддразнивать вас за рост? Шарапов медленно шагнул ближе. Между ними проскочило что-то — не просто искра, а взаимное узнавание. – Делайте, как считаете нужным. Но помните: чем больше шкаф, тем громче падает, и я могу защитить даже несмотря на то, что я вас ниже. Она на секунду задержала на нём взгляд. Впервые за вечер её улыбка стала не дежурной, а настоящей. – Договорились. Заключив своего рода сделку, те направились через центр Москвы, не желая цеплять на себя взгляды этнической мафии, глубоко засевшей на юге, юго-западе, востоке и севере столицы. В первые минуты компаньон Вишневской не проявлял и грамма внимания, отвечая односложно и будто бы без какого либо интереса. Но Шура чувствовала: этот человек слушает иначе, чем другие. Он не просто кивает — он впитывает, анализирует, запоминает. Пройдя несколько километров, те остановились в небольшом кафе, близкого к центру Москвы. – ...Как вы относитесь к войне, что сейчас идёт на Украине? — Спросила Вишневская у будущего вояки. – Ровно как и к любой другой войне, куда меня посылает Родина — как к военной необходимости. Но для меня это не просто приказ. — Он сделал паузу, впервые позволяя себе говорить о личном с посторонним человеком. — Мой отец погиб в Первую кампанию. Под Запорожьем. Попал в плен раненым. Его пытали наёмники — поляки, американцы, те, кто едет туда убивать русских за доллары. А потом просто выбросили тело. Он говорил спокойно, но Вишневская почувствовала, как в воздухе повисла тяжесть. Она интуитивно подалась вперёд, забыв о своей обычной отстранённости. – Господи... Вов, я... мне очень жаль. – Не надо жалеть. — Его голос стал твёрже. — Мне нужно другое. Мне нужно, чтобы это не повторилось, а те, кто убивает наших, знали: за каждого своего мы придём и спросим по полной, поэтому я иду на фронт. Не за ордена, не за карьеру, мне на это плевать. За отца и тех наших в колонне, которых "Хаймарсы" накрыли. За всех. – Но это же... это бесконечная война получится. Кровь за кровь. – А ты предлагаешь простить? — Он посмотрел на неё так, что ей стало не по себе. — Скажи это моей матери, которая получила цинк. Скажи это детям вроде меня, которые остались без отцов. В этой войне нет места абстрактному гуманизму, Шура. Есть мы и те, кто пришёл нас убивать. Я выбираю быть тем, кто убивает первым. Она хотела возразить — её либеральные инстинкты требовали найти компромисс, осудить эскалацию, но слова застряли в горле. Потому что она видела его глаза. В них не было ненависти в том смысле, как её обычно показывают в новостях. Там была холодная, расчётливая, вымороженная годами решимость. И это пугало сильнее любой истерики. – Есть человек, — продолжил Шарапов, не отрывая взгляда от чашки с остывшим кофе, — которому я хочу служить — Владимир Макаров. Слышал о нём? Вишневская вздрогнула. Имя Макарова было ей знакомо — отец как-то упоминал его в разговорах с партнёрами, называя "опасным радикалом" и "террористом, которому место в тюрьме, а не в политике". Но то, как Лёша произнёс это имя... с благоговением, почти с религиозным трепетом. – Макаров? — переспросила она осторожно. — Тот, который... из ЧВК? Которого турки ловили? – Тот самый. — В голосе Шарапова впервые за весь вечер появилась теплота. — Он прошёл Чечню, Сирию, тюрьму, его пытались сломать, заставить замолчать, уничтожить, а он выжил и теперь собирает таких же, как я, кому есть что терять, но нечего бояться. Тех, кто знает, что западные "партнёры" — это не добрые дяди, а хищники, которые только и ждут, чтобы мы ослабли. – Лёш, но Макаров... — она замялась, подбирая слова. — Говорят, он военный преступник. Что его люди... – Его люди воюют. — перебил Шарапов. — А не сидят в штабах и не считают барыши от распила бюджета. Да, Макаров жёсток. А с кем воевать прикажешь мягко? С наёмниками, которые режут пленных? С теми, кто бьёт по жилым кварталам? Если для защиты русских людей нужно стать чудовищем — я стану. И Макаров даст мне на это право. Вишневская молчала, потрясённая. Она выросла в мире, где всё решали деньги и связи, где конфликты улаживались юристами, а не автоматами. И вдруг перед ней сидел человек, для которого кровная месть была не пережитком прошлого, а двигателем жизни. Человек, готовый присягнуть тому, кого её отец назвал бы врагом государства. – Ты... ты правда пойдёшь к нему? — спросила она тихо. – Когда закончу здесь. Если выживу и покажу себя. Макаров не берёт всех подряд. Надо заслужить. Но я заслужу. Ради отца. Ради того, чтобы его смерть не была напрасной. Я присягну Макарову и пойду за ним до конца. Потому что он единственный, кто реально воюет, а не торгует родиной. В его голосе звучала такая убеждённость, что Шура не нашлась, что ответить. Она только смотрела на него — на этого невысокого блондина с тёмно-зелёными глазами, в которых горел огонь, способный сжечь дотла целый мир. И впервые в жизни ей стало страшно не от внешней угрозы, а от понимания, что этот огонь её почему-то притягивает. – Этой войны не должно было произойти, и будь я во главе государства, я бы поступила иначе и окончила бы эту бойню за 24 часа. — автоматически ответила Шура, но фраза прозвучала неуверенно. История Шарапова задела её сильнее, чем она ожидала. – Именно поэтому вам никто не позволит стать главой государства. Войны не происходят просто так и по желанию лидеров, хотя это тоже немаловажный фактор, и порой требуется военная сила. — Шарапов говорил спокойно, без обычного высокомерия. — Вы можете кричать "Долой войну!", предлагая мне и армейской элите отправку за решётку. Можете считать нас — военных — чудовищами, знающими только слова "крушить" и "ломать". Но, к сожалению, мы необходимые чудовища. И уж поверьте, война не сможет закончиться настолько простым росчерком пера, по крайней мере, эта война уж точно. Война — это как игра в шахматы для короля одной из сторон. Ты либо побеждаешь, либо тебя загоняют в угол перед тем как убьют. Вспомните об этом, если захотите реализовать свои политические амбиции. Он замолчал, и в тишине кафе повисло напряжение. Вишневская смотрела на него — не как на случайного попутчика, а как на человека, который только что открыл ей дверь в другой мир. Мир, где её либеральные максимумы разбивались о простую человеческую боль. – Но ведь и в шахматах существует ничья, — тихо сказала она, скорее для себя, чем для него. – Ничья в шахматах наступает в двух случаях. Либо из-за невнимательности превосходящей стороны, либо когда обе стороны теряют всех воинов, способных выправить ситуацию в победное русло. — Шарапов встал, но не для того, чтобы уйти, а чтобы открыть перед ней дверь. Жест получился естественным, не наигранным. — С первой причиной далеко ходить не надо, русско-турецкая война 1877-1878 годов, когда при полной победе на фронте мы не получили желаемого из-за дипломатии. По второй причине муслимы захватили Иерусалим у крестоносцев, ровно как и Персия с Византией потеряли влияние на Ближнем Востоке из-за взаимных войн во время арабских завоеваний. И подобная ничья в долгосрочной перспективе может оказаться даже хуже, чем военное поражение. Нужна ли нам такая ничья? Они вышли из кафе, и ночной воздух Москвы окутал их. Шура шла рядом, чувствуя странное волнение. Этот человек — лейтенант, почти мальчик — говорил с ней как равный. Нет, не как равный. Как тот, кто видел жизнь с изнанки, о которой она, дочь олигарха, не имела понятия. Вынужденные компаньоны продолжили свой путь от Измайловского кремля до Рублёвки. По дороге Шура то и дело ловила себя на том, что рассматривает его профиль. Резкие черты, шрам над бровью (откуда?), руки с мозолями — не такие, как у её университетских ухажёров. И глаза. Глаза, в которых горел холодный огонь. – Ты всегда такой молчаливый? — спросила она, когда они свернули на тихую улицу. – Когда есть о чём молчать — да. – А сейчас есть о чём? Он покосился на неё. В темноте её глаза блестели, и в них не было прежней колючести. – Сейчас я думаю, почему я всё ещё здесь. Должен был уже уйти. – А почему не ушёл? Он остановился. Она тоже. Между ними повисла та особенная тишина, которая бывает только перед чем-то важным. – Потому что ты напомнила мне, за что я воюю. — сказал он тихо. — Не абстрактную идею. А за тех, кто не может защитить себя сам. За тех, кого пытаются запереть в клетки. Ты права, Шура, твой отец — такой же, как те западные политики. Для него ты — актив. Инструмент. Расходный материал для сделки. И я ненавижу таких людей. Ненавижу так же сильно, как тех наёмников, что убили моего отца. Она смотрела на него, и в груди разрасталось тепло. Никто никогда не говорил с ней так. Никто не видел в ней не "дочь Вишневского", а человека. – Лёш... — прошептала она, впервые называя его по имени. – Пойдём, — он мягко тронул её за локоть. — Нам ещё идти. Внезапно офицер почувствовал, как воротник кителя резко надавил на его горло, и он чуть не опрокинулся назад. Обернувшись, он заметил только ухоженную руку Вишневской, схватившуюся за его шиворот и направляющую его в просторный светлый торговый центр. – Что на этот раз? — Спросил Шарапов, глубоко вздыхая, но в голосе не было раздражения — только лёгкое удивление и тень улыбки. – Я говорила тебе про своего циничного папашу? — Ответила вопросом на вопрос Вишневская, начав копошиться в отделе париков. – Сказала пару слов о браке по расчёту, а так практически ни слова. — сказал офицер, наблюдая за ней с неподдельным интересом. – Я не позволю ему это реализовать. Я заметила, что он последнее время стал меня попрекать куском хлеба из-за моего несогласия. Пойду ва-банк и откажусь от своих привилегий и знатной фамилии ради жизни вне золотой клетки... — Начала рассказывать о своих планах блондинка, нацепив элегантными движениями чёрный парик, подстриженный под каре, после чего повернулась к офицеру. — Как я выгляжу? — Спросила Вишневская, и в этом вопросе было что-то новое — она действительно ждала его мнения, не играла. Шарапов замер. В чёрном парике, с этими серьгами-кинжалами, она была... другой. Но он вдруг понял, что ему нравится та, прежняя, настоящая. Та, что открылась ему в кафе. – Шура, блонд каре тебе идёт больше. — Сказал офицер, сам не заметивший, как перешёл на «ты» и уменьшительно-ласкательные имена. Она улыбнулась — тепло, искренне. – Шура? Хах! Уже перешли на имена, лейтенант Комаров? Впрочем, тебе можно называть меня по имени. – Ты уже по крайней мере не чужая, можно и отбросить уставные условности, думаю обращение как к Шуре тебе нравится. – У меня будет псевдоним. Теперь можешь меня именовать Миланой Новиковой. – Для меня ты всё равно останешься Шурой Вишневской. – Хах, я нахожу это чем-то милым. С приподнятым настроением они подошли к кассе и оплатили новые аксессуары и чёрный парик, продолжив свой путь к дому на Рублёвке. Теперь они шли ближе — почти касаясь плечами. – И что ты будешь делать дальше после того, как напялишь себе на голову этот парик? – Я во время учёбы ездила в Ставрополь на практику, исполняла там обязанности помощницы губернатора. Подам резюме, устроюсь на этой должности, выпрошу для себя служебное жильё и начну жить самостоятельно без денег отца. – И когда ты начала об этом задумываться? – С момента известий про планы отца. – А до этого? Шура вздохнула. С ним хотелось быть честной. До конца. – Не задумывалась, меня всё устраивало. Я была зациклена на учёбе и жизни в личное удовольствие. Многие люди правы, говоря, что за деньги счастье не купишь. Но быть несчастной лучше в мерседесе, чем пешком, не правда ли? Однако у богатой жизни есть и обратная сторона — отсутствие какого-либо доверия к окружающим. Понимаешь, мне сложно кому-то доверять. Безусловно, я пользуюсь репутацией вечной отличницы, но для большинства людей я стерва с богатыми родителями. И их доводы небезосновательны. Я действительно часто бываю грубой и высокомерной... О бунтарстве и говорить не стоит... В меня влюблялось много юношей моего возраста, но я ни разу не видела в их глазах искренности. Будто они мне врали лишь для того, чтобы получить от меня деньги. Даже на этом мероприятии в честь успешной защиты диплома меня позвали лишь потому, что мой папаша может оплатить их гулянку. Жизнь в золотой клетке равноценна пожизненному несчастью, потому что любой отпрыск — это инструмент воздействия для главы семьи, которому всё равно на чувства своих детей. И, пожалуй, сегодня настал момент, чтобы начать что-то менять... — Она замолчала, собираясь с мыслями. — А почему ты решил идти в армию? В ответ на вопрос он умолк на несколько секунд. Такое чувство, будто думал, что сказать, но не находил слов. А потом заговорил — и это был не тот холодный, отстранённый офицер, который вёл её через Москву. – Мой отец... он не просто погиб. Его убили зверски, с особой жестокостью. Наёмники. Люди, которые приехали на Украину убивать русских за деньги. Им плевать было, кто перед ними — комбат или рядовой. Для них мы все «орки», которых надо давить. И знаешь, кто за ними стоит? Весь этот так называемый «цивилизованный Запад». Британия, Франция, Америка — все они спонсируют эту бойню. Они дают деньги, оружие, прикрытие. А в ответ получают ослабленную Россию. — Он говорил тихо, но в каждом слове чувствовалась такая сила, что Шура невольно затаила дыхание. — Я иду в армию не за славой. Не за наградами. Я иду туда, чтобы найти тех, кто убил моего отца, и тех, кто за ними стоит. И сделать так, чтобы они никогда больше не смогли причинить вред ни одному русскому человеку. – Это... это же просто месть, — тихо сказала Вишневская. – Это справедливость, — поправил он. — А ещё... есть человек, которому я хочу служить. Он прошел Чечню, Сирию, Африку. Его предали, посадили в тюрьму, но он выжил и создал свою армию из таких, как я — из тех, кому терять нечего, кто знает цену этой войне. Он говорит просто: Россия первична, остальное — как повезёт. И я сделаю всё, чтобы защитить русских. Любой ценой. Вишневская смотрела на него и чувствовала, как внутри всё переворачивается. Этот человек был опасен. В нём горела такая ненависть, такая решимость, что становилось страшно. Но почему-то именно сейчас, глядя в его глаза, она впервые за долгое время почувствовала себя... в безопасности. С ним. – Ты правда веришь в то, что говоришь? — спросила она почти шёпотом. – Это единственное, во что я верю. Они снова замолчали, погружённые в свои мысли. Шура думала о том, как странно устроена жизнь: она мечтала вырваться из одной клетки, а встретила человека, который добровольно идёт в другую — в пекло войны. И почему-то эта встреча казалась ей судьбоносной. – Ты выглядишь моложе своих лет… Сколько тебе, кстати? — поинтересовалась Шурка, прищурившись, чтобы сменить тему. – Двадцать один, — равнодушно ответил Комаров, не сразу осознав, что проговорился. – То есть, в шестнадцать лет ты пошёл в академию? Невероятно! — Блондинка подняла бровь, заметив несостыковку. Офицер заметно напрягся, глаза его расширились. – Это… неважно, — пробормотал он. – Послушай, я не собираюсь тебя сдавать военной полиции, — усмехнулась Вишневская. — Так что можешь расслабиться. Владимир Комаров — это твой псевдоним? Комаров кивнул, с облегчением выдыхая. — Да, Алексей Шарапов… это имя из прошлого. Оно ничего для меня не значит. – А для меня ты — Лёша, — сказала Шурка, её взгляд стал мягче. — И между нами не должно быть лжи. Я рада знакомству с настоящим тобой. Они миновали МКАД, и городская суета осталась позади. Солнце, склоняясь к горизонту, расписывало небо невероятными красками — нежно-розовый плавно перетекал в огненно-красный, создавая завораживающий пейзаж. Рублевка встретила их роскошными особняками, утопающими в зелени, и каждый поворот дороги открывал всё новые и новые картины закатного великолепия. Дом Вишневских, величественный и светлый, уже был виден вдалеке, освещённый последними лучами солнца. В этот момент Шарапов почувствовал лёгкое беспокойство, заметив напряжение на лице Вишневской, которое она пыталась скрыть за вежливой улыбкой. Её обычно яркие глаза были притушены, а в движениях появилась какая-то нерешительность. – Ну, вот, видимо мы уже на месте. На этом, пожалуй, наши пути и разойдутся. Прощай, Шура. — Сказал офицер, повернувшись через левое плечо на 180°, намереваясь уйти. Его слова прозвучали как удар, холодный и окончательный. Вишневская ожидала прощания, но внутри всё перевернулось. Не просто колебание, а целая буря эмоций. Стоит ли отпускать его, этого знакомого всего лишь день человека, на такой холодной, безразличной ноте? Внезапно осознание пришло с резкой, острой ясностью. Может быть, он — не просто знакомый, а единственный человек, которому она доверяет? Единственный, кто не видит в ней только дочь богатого отца, кто не интересуется её деньгами, её положением. Единственный, кто, казалось, видит её настоящую. Мысль о его уходе вызвала не просто печаль, а настоящую панику, будто кто-то пытается вырвать у неё важнейшую часть самой себя. Она не хотела его терять. С усилием сдерживая слёзы и с непреодолимым желанием остановить время, она решительно сказала: – Стой, подожди... Блондин резко обернулся, его лицо, до этого выражавшее только холодную решимость, смягчилось от неожиданности. Перед ним стояла та Вишневская — не холодная и неприступная, а растерянная, уязвимая. В его голове пронеслась вся их краткая встреча: её резкость, отталкивание, запрет на любое прикосновение… А теперь это… Эта хрупкость и явная просьба остановиться резко контрастировали с образом, который он успел о ней сложить. Мысль пронеслась с ошеломляющей скоростью: «Неужели та грубость была лишь маской?» – Что? — пробормотал он, голос стал мягче, чем он сам ожидал. – Я… не хочу, чтобы ты уходил, — прошептала она, словно боясь сглазить этот нежданный порыв. — Мы практически только что познакомились, а я… я уже… чувствую, что могу тебе доверять. Может… может, зайдёшь ко мне? Она жестом указала на особняк, рядом с которым находились. Его размеры говорили сами за себя. В его голове снова завертелись мысли. Он представлял себе этот дом, его роскошь, богатство… А рядом с ним — эта девушка, которая только что отказалась от своей обычной защитной оболочки. – Шура… — начал он, и уже не мог держать в себе удивление. — Ты… ты меня и вправду удивила. Я… я не ожидал. – Удивила? — её губы прикоснулись к улыбке, такой нежной и ранимой, что он забыл обо всём на свете. — А теперь ты удиви меня, согласившись. Он взглянул на неё, на это нежное, уязвимое лицо, и понял, что это не просто приглашение в дом. Это приглашение в её жизнь, в её сердце, скрытое под толстым слоем ледяной брони. И он хотел принять это приглашение. – Хорошо, Шура, — ответил он, улыбка задержалась на его лице. — Я зайду. И он сдержал своё слово. Он шагнул за ней, в главные ворота, любезно открытые блондинкой, и его глаза расширились от удивления. Он увидел особняк, втиснувшийся между сосновым бором и ухоженными газонами, впечатляющий не только размерами, но и безупречной элегантностью. Это была не вычурная роскошь, а скорее изысканная сдержанность, говорящая о тонком вкусе и безупречном стиле. Главный фасад, выполненный из светлого камня, украшали большие французские окна, отражающие сияние закатного солнца. Многоскатная крыша, покрытая тёмно-серой черепицей, мягко спускалась к широким верандам, обвитым плющом. Территория вокруг особняка была просторна и идеально ухожена. Газон, ровный как бильярдный стол, спускался к небольшому озеленённому пруду, в котором зеркально отражались облака. Подстриженные кусты и деревья образовывали живые изгороди, аккуратно очерчивающие клумбы с редкими цветами. Несколько скульптур, расположенных в самых незаметных уголках сада, добавляли особой интимности и изюминки ландшафту. Дорожки, выложенные брусчаткой, вили между деревьями, приглашая прогуляться. Неподалёку от особняка располагался теннисный корт и небольшой бассейн с переливающейся водой. Всё дышало спокойствием и роскошью, таким тихим великолепием, которое доступно только избранным. За высоким забором, скрытым от любопытных глаз, располагался и небольшой лес, где величественные сосны шумели над мягким мхом и цветущим вереском. Воздух был наполнен ароматом хвои и цветов, создавая атмосферу спокойствия и гармонии. Он чувствовал себя героем старого фильма, случайно попавшим в мир роскоши, недоступной его пониманию. Его военная выправка, обычно такая уверенная, немного сбилась. Он оглядывался, не в силах оторваться от великолепия, которое раскрывалось перед ним с каждым шагом. Блондинка, словно прочитав его мысли, легко смеясь, схватила его за руку и потянула вперёд, её улыбка сияла на фоне закатного солнца. Её быстрая ходьба казалась ему лёгкой и грациозной, в противоположность его неуклюжей попытке уследить за ней. Внутри особняк оказался ещё более потрясающим. Роскошные помещения, драгоценные предметы искусства, старинная мебель — всё это усиливало его ощущение нереальности происходящего. – Пойдём, я хочу тебе кое-что показать, — прошептала она, уже на втором этаже, и потянула его к балконной двери. Он последовал за ней, ещё больше поражённый. Открывшаяся перед ним картина заставила его замереть. Москва растянулась перед ними во всей своей вечерней красе. Закатное солнце окрасило небо в яркие краски, освещая бесконечный поток огней города. Вишневская стояла рядом, её силуэт вырисовывался на фоне огней, и он понял, что это не просто вид с высоты, это вид на её жизнь, на её мир, который она только что пригласила его разделить. Он молчал, впервые за весь вечер теряясь для слов. Красота открывшегося перед ним вида и нежность девушки рядом полностью поглотили его. Он чувствовал себя маленьким и беспомощным перед этим великолепием, но в то же время невероятно счастливым и привилегированным быть здесь, рядом с ней. Блондинка прикоснулась к его руке, и он почувствовал её тепло, как противовес холоду удивительной красоты Москвы под закатом. Шура мягко подтолкнула Комарова к плетёному креслу, стоявшему на балконе. — Устраивайся, Лёш. Полюбуйся ещё немного. Этот закат незабываем. – Спасибо, — пробормотал он, всё ещё поражённый увиденным. По едва заметному жесту Вишневской появилась прислуга с подносом, на котором стояли два бокала, наполненные тёмно-красным вином. Они поставили поднос и бесшумно исчезли. – Выпьем по бокальчику за нашу встречу, — предложила Вишневская, поднимая бокал. Вино в нём переливалось, как драгоценная кровь. – Я не должен, — Комаров неуверенно покачал головой. Его военная выправка срабатывала автоматически. – Разве ты откажешься от вкуснейшего вина десятилетней выдержки за такой чудесный вечер? — Вишневская улыбнулась, её глаза блестели. — Разве тебе не приятно находиться здесь, рядом со мной? Он посмотрел на неё, на вино, на огни Москвы, расстилающиеся под ними, как бесконечное море. Сопротивление таяло. — Хорошо, — сдался он, взяв бокал. Они чокнулись. Вино оказалось удивительно мягким и терпким. Комаров сделал небольшой глоток, наслаждаясь вкусом и тишиной. Он смотрел на Вишневскую, её лицо, освещённое огнями города, казалось невероятно красивым. – Знаешь… — Комаров немного замешкался, — я… я боюсь тебя потерять. Этот вечер… он был… особенным. Возможно ли… не могла бы ты дать мне свой номер телефона? Или… как-нибудь ещё связаться? Вишневская чуть склонила голову, её улыбка стала ещё загадочнее. – Ты так думаешь? – спросила она, с лёгкой иронией. – Да, – твёрдо ответил Комаров. – Я хочу… я хочу снова увидеть тебя. Мне кажется, мы могли бы… подружиться. Вишневская достала из элегантной сумочки изящную визитную карточку и протянула ему. – Вот, – сказала она тихо, – надеюсь, наша дружба будет долгой и… интересной. Комаров взял карточку, его пальцы ненадолго коснулись её пальцев. Он увидел на карточке не только номер телефона, но и адрес. «Случайно ли это?» — подумал офицер, — «Может быть, это действительно судьба и не случайная встреча?» Прошло некоторое время, прежде чем по особняку раздался громкий звонок. Шура закатила глаза и раздражённо цокнула языком, даже не пытаясь скрыть досаду. – О господи… только не это. Неужели мой папочка собственной персоной, — бросила она с кривой усмешкой и, заметив, как напрягся Шарапов, добавила: — Расслабься, это всего лишь театр одного актёра. Младший офицер расстегнул кожаное крепление кобуры на ремне и, взяв её в руку, положил рядом с Шурой. – Это отцовский ПМ. Думаю, он тебе нужнее, — сказал он спокойно. Шура приняла оружие с коротким благодарным кивком, без лишних эмоций, как человек, привыкший держать всё под контролем. Дверь на балкон бесшумно отворилась, и в проёме возник Владимир Вишневский. Он не ворвался, не закричал — просто вошёл неспешным шагом, окинул взглядом пару в плетёном кресле и остановился, заложив руки в карманы брюк. На нём был домашний пиджак из тёмно-синего кашемира — вещь вне времени, сшитая явно не на заказ в ателье, а созданная мастером, который понимает, что настоящий шик не в лейблах, а в том, как ткань ложится на плечи. Взгляд его скользнул по форме Шарапова с лёгким, почти неуловимым прищуром, каким оценивают не человека, а покрой кителя и качество сукна. — Шурочка, — произнёс он ровным, лишённым всякого накала тоном, — я смотрю, твой гардероб пополнился живым аксессуаром. — Он позволил себе едва заметную усмешку. — Раньше ты предпочитала общество юношей-экономистов, которые не могли отличить актив от пассива, если речь не об их личной жизни, а теперь, значит, военная форма. Что ж, по крайней мере, силуэт у неё архитектурный. Это уже прогресс. Шура даже не подумала смутиться. Она лениво откинулась в кресле и ответила с раздражением, но без истерики: — Ты закончил свой вечерний разбор искусствоведа? Этот «аксессуар» согласился проводить меня до дома, потому что кто-то из нас двоих не соизволил выделить охрану в городе, где орудует этническая мафия. И этот кто-то — ты, папочка. Так что либо аплодируй его галантности, либо не мешай. Вишневский кивнул с таким видом, словно только что выслушал отчёт младшего менеджера. — Логично. Я всегда говорил, что у тебя неплохое чувство самосохранения. Правда, выбор инструментов для его реализации оставляет пространство для манёвра. — Он перевёл взгляд на Шарапова, и в его глазах промелькнуло что-то вроде добродушного любопытства, какое бывает у коллекционера, наткнувшегося на неожиданный экспонат. — Лейтенант, загляните ко мне в кабинет через часик. Побеседуем о вашей… предприимчивости. Не бойтесь, чай предлагать не буду. Кабинет Вишневского напоминал скорее библиотеку английского клуба, чем рабочий кабинет дельца. Тёмное дерево, книжные шкафы с настоящими фолиантами, на стене — небольшая картина Айвазовского, подлинность которой не вызывала сомнений. Сам хозяин сидел в кресле с высокой спинкой, закинув ногу на ногу, и при появлении лейтенанта не сделал ни одного лишнего движения, лишь указал раскрытой ладонью на стул напротив. — Присаживайтесь, лейтенант. И позвольте начать без предисловий, потому что я не любитель тратить время на риторические экивоки. — Вишневский говорил спокойно, даже чуть лениво, но каждое его слово было выверено так, словно он расставлял фигуры на доске. — Вы, я полагаю, уже поняли, что я не стану разыгрывать классическую сцену «отец-тиран и нежелательный ухажёр». Это дурной театр, а я предпочитаю хорошую драматургию. Вместо этого я предложу вам небольшой экскурс в генетику и социологию — исключительно из симпатии к вашей выдержке. Он выдержал короткую паузу, поправив манжету рубашки — белой, с запонками из чёрного оникса. — Существует расхожее наблюдение, которое я имел возможность многократно верифицировать на коллегах по цеху. Когда оба родителя сильны и богаты, их дети, как правило, вырастают потребителями без навыков. Они, чаще всего, наследники империй, но не строители оных. У них есть всё, кроме умения создавать. Это, знаете ли, бич второго поколения — деньги развращают, если не подкреплены необходимостью бороться. А вот когда родители принадлежат к разным мирам, разного финансового положения и, скажем так, разной внутренней закалки, результат становится непредсказуемым. Получается коктейль, который может либо взорвать лабораторию, либо стать основой для нового сорта бренди. Он усмехнулся собственному сравнению и, чуть сменив позу, продолжил — теперь в его голосе проступили нотки ленивого, почти развлекающегося воспоминания. — Шура — именно такой коктейль. С одной стороны, я — человек, который вышел из самой сердцевины советского глубинного государства — партийной номенклатуры. Знаете, что это было такое, лейтенант? Формально так вообще ничего, всё таки по закону у них не было права владеть заводами, газетами, пароходами как Мистер Твистер. Но фактически эта каста владела всем. Отдельная страна внутри страны, со своими распределителями, курортами, автомобилями, связью, предметами роскоши и пайками. Им не требовалось право собственности — у них и так была абсолютная власть, а власть, как вы, надеюсь, понимаете, даёт куда больше, чем любая бумажка о владении. Они жили так, будто коммунизм уже наступил — исключительно для них, разумеется, не для простых смертных же. И при этом, заметьте, они были самой безвкусной и убогой элитой в русской истории. Я презираю ту эпоху всеми фибрами души, и если бы мне предложили вернуться туда хоть на день, я бы, пожалуй, предпочёл эмиграцию в Северную Корею — там, по крайней мере, архитектурный стиль честнее в своём тоталитарном убожестве. Не потому, что я против привилегий, они у меня и сейчас есть, а потому, что я против того, как они были обставлены. Серванты из ДСП, золотые унитазы в хрущёвках, охотничьи домики, обшитые пластиком, — это ж убожество, возведённое в ранг нормы. Он сделал лёгкий жест рукой, словно отгоняя неприятное воспоминание. — Самое трагичное, что эта публика благополучно перекочевала в нынешнюю российскую элиту. Фамилии поменялись, но вкус остался прежним. Вы, лейтенант, ведь пока шли сюда, наверняка заметили эти архитектурные кошмары из псевдоготических башенок, лепнины в три слоя и золотых ворот с вензелями. Наследники партийных сановников и новые нувориши понастроили себе «замков», которые поражают воображение лишь своей чудовищной безвкусицей. Я смотрю на них из окон собственного дома и каждый раз испытываю почти физическую боль. Мой особняк, смею заметить, стоит тут как немой укор этому торжеству пошлости — классические пропорции, никакой мишуры, никаких попыток казаться Версалем. Надеюсь, вы оценили, когда подходили. Впрочем, это я отвлёкся. Он вернулся к прежнему тону — спокойному, чуть отстранённому. — Так вот, с другой стороны — мать Шуры. — Вишневский произнёс это слово с такой интонацией, словно речь шла о вышедшем из моды аксессуаре. — «Мисс Москва — 1995». Весьма фотогеничная особа, которая искренне полагала, что титул и смазливое личико — это пропуск в мир больших денег. И, надо признать, она этот пропуск получила, правда, когда выяснилось, что в этом мире нужно не только позировать, но и соответствовать, она предприняла неуклюжую и заведомо неудачную попытку выйти из игры. Подробности опущу — они не делают чести ни одной из сторон, а я не люблю говорить о покойниках дурно… если они того не заслужили. Он улыбнулся краешком губ, и в этой улыбке не было ни капли тепла. — Есть ещё нынешняя мачеха, которая сейчас окопалась в Лондоне и воображает себя как минимум графиней. Пфф... Существо с интеллектом болонки и амбициями куртизанки. Я держу её на балансе исключительно из эстетических соображений: у неё от природы хорошая кожа и правильные пропорции, а такие вещи, знаете ли, с возрастом не теряют цены, если вовремя обновлять гардероб, но всерьёз воспринимать её невозможно — это всё равно что обсуждать биржевые сводки с манекеном. Он сложил кончики пальцев домиком. — Таким образом, возвращаясь к Шуре: я понятия не имею, в кого она пойдёт. Во мне есть и деловая хватка, и здоровый цинизм, и умение считать на десять ходов вперёд — наследие, знаете ли, тех самых номенклатурных игр, где неосторожное слово могло стоить карьеры, а хороший вкус — это уже моя личная революция против семейного наследия. В её матери — способность очаровывать и паразитировать на чужом успехе. В мачехе — чистой воды гедонизм, лишённый какой бы то ни было цели, кроме собственного удовольствия. Какая из этих трёх линий победит — я не знаю. И вы не знаете. И сама Шура, я более чем уверен, не знает. Он сделал лёгкую паузу, словно приглашая собеседника осмыслить сказанное. — Именно поэтому, лейтенант, я вам искренне советую искать женщину попроще из своего круга с понятной биографией и предсказуемым характером. Оставьте Александру её среде; пусть сначала покажет, кто она такая, и лишь потом заманивает в свою орбиту других. Я говорю это без всякой враждебности, поверьте. Исключительно из сострадания к вашей молодости и вашим, я полагаю, не самым циничным представлениям о жизни. Вы кажетесь мне человеком, который привык действовать прямо, а с Вишневскими прямо не получается — мы слишком долго играли в шахматы ещё до вашего рождения. Шарапов выслушал всю эту тираду молча. Что-то в ровном, почти доброжелательном тоне Вишневского вызывало доверие не потому, что тот был самым искренним человеком на земле, а потому, что говорил слишком гладко, умно и… правильно. Это сбивало с толку. Лейтенант не нашёл в его словах ни единой прямой угрозы, ни одного грубого выпада — напротив, ему только что дали отеческий совет, подкреплённый житейской мудростью. И всё же где-то на периферии сознания царапало ощущение, что его только что провели, но он не мог понять, как именно и в какой момент. — Я вас услышал, — ответил он наконец, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо. — Вот и славно. — Вишневский улыбнулся с видом человека, который завершил приятную беседу и теперь может вернуться к более важным делам. — Ступайте. Форма вам к лицу, но ботинки, увы, выдают гарнизонного портного. Смените при случае — детали решают всё, в том числе и первое впечатление. Лейтенант поднялся и вышел, всё ещё переваривая услышанное. В коридоре его ждала Шура. Она стояла, прислонившись спиной к стене и скрестив руки на груди. В её позе не было сплошное скептическое ожидание. — Ну, — произнесла она без предисловий, — пересказывай давай. Я этого спектакля не слышала, но общий смысл предполагаю. Шарапов, всё ещё хмурясь, передал суть беседы — и про детей богатых родителей, которые становятся бездарными потребителями, и про её мать, которая «неудачно вышла из игры», и про мачеху-болонку, и про совет искать женщину попроще. Он старался воспроизвести формулировки как можно точнее, хотя некоторые фразы уже начинали казаться ему двусмысленными. Шура слушала внимательно, ни разу не перебив. Когда он закончил, она медленно кивнула, и на её губах появилась нехорошая усмешка. — Всё понятно, классика жанра. Давай разжую тебе на уровне армейской табуретки, Лёш, потому что ты, кажется, ещё не до конца понял, с кем имел честь беседовать. Она начала загибать пальцы. — Про то, что якобы «дети двух сильных и богатых родителей — потребители без навыков», это он тебя, Лёш, мягко предупреждает, что я, возможно, пустышка, а ты, как человек из другого мира, на это повёлся и не понимаешь в чём проблема. Но на самом деле это комплимент самому себе, мол, я, Вишневский, силён, а вот остальные богачи все дураки. Заодно он подкладывает тебе сомнение: а вдруг я действительно просто прожигаю жизнь и явно не та, с кем стоит связываться? Сей сомнение, как говорили в старых учебниках по пропаганде. Она загнула второй палец. — История про мою мать... Лёш, он её прямо при мне убил. Я это знаю, он знает, что я знаю, но вслух мы это не обсуждаем. А тебе он подал это под соусом хроники девяностых, чтобы ты понял, что в этой семье люди мягко, красиво и бесследно исчезают, если переходят дорогу. И ты только что получил предупреждение. Не угрозу — предупреждение. Чувствуешь разницу? Она загнула третий палец. — Про мою мачеху. Тут всё просто. Он тебе сказал прямым текстом, что женщина для него — это либо актив, либо декорация. Мачеха — декорация, которую можно сменить, когда надоест. Я для него пока актив, который он пытается выгодно пристроить. Ты — потенциальный покупатель, но несостоятельный. Поэтому он тебе и советует искать женщину попроще: мол, не по карману, нищеброд. Она загнула четвёртый палец. — Самый изящный пункт: «я не знаю, в кого она пойдёт». Это вообще шедевр. Он говорит не «она плохая», а «она непредсказуема, я сам её боюсь». Хотя на самом деле ничего он не боится — он просто выставляет меня в твоих глазах тёмной лошадкой, с которой лучше не связываться. При этом сам же признаётся, что я могу пойти в него — то есть стать человеком с характером и хваткой, но это подано как риск, а не как достоинство. Ты улавливаешь, как это работает? Он не соврал ни в чём, но расставил акценты так, что ты сейчас должен думать: «Она, конечно, интересная, но себе дороже». Она убрала руку и посмотрела Шарапову прямо в глаза, после чего чуть повысила голос. — Лёша, алло, тебя только что культурно, с цитатами из классики и рекомендацией сменить ботинки в пешее эротическое послали. Ты это вообще понял или ещё в процессе? Шарапов молчал несколько секунд, переваривая. Потом хмыкнул — как-то устало, но без злости. — Знаешь, я ведь почти поверил ему. Вот что самое паршивое. Я сидел и думал: «Чёрт, ведь мужик реально по факту говорит, мне стоит держаться от тебя подальше». А он просто… — он помотал головой. — Как шахматист, который объявляет мат в три хода и улыбается, глядя, как ты пытаешься найти защиту. — Именно. — Шура удовлетворённо кивнула. — Ты ему понравился, кстати. В ином случае он бы не стал читать лекцию о генетике, безвкусной элите и подборе обуви, а просто бы выставил тебя вон. Но он увидел, что ты не совсем дурак, и решил поиграть. Это его способ развлекаться из старой номенклатурной школы: замаскировать посылание в пешее эротическое под интеллектуальную дуэль, в которой ты должен проиграть и признать его превосходство. — Но ты же сейчас все его фразы мне разжевала. — Шарапов нахмурился. — Значит, я всё равно проиграл? Я только через пару минут после разговора понял, что меня нахуй послали. — Ты не проиграл, Лёш, просто не знал правил игры. А теперь знаешь. — Она чуть улыбнулась. — И, кстати, его главный просчёт: он думал, что ты уйдёшь в закат, благодарный за его очень мудрый совет, а ты вместо этого пересказал всё мне. И теперь у тебя есть не только мой номер, но и понимание, с кем имеешь дело. Это, знаешь ли, ценнее, чем победа в одной партии. Он выдохнул и невольно улыбнулся в ответ. — Значит, меня всё-таки послали. Но по неофициальной линии связь осталась. — Именно так. — Она протянула руку. — И, Лёш, возвращайся. Хотя бы для того, чтобы я могла посмотреть, как ты наконец сменишь ботинки. Он ведь прав — они действительно выдают гарнизонного портного. Шарапов пожал её руку, чувствуя, как где-то внутри отпускает напряжение. Он уходил из этого дома побеждённым, но получившим бесценный урок. И твёрдое обещание вернуться с новой обувью. Оставив позади роскошный особняк, он твердо решил, что это прощание навсегда. Его единственная цель – собрать вещи и прибыть на Павелецкий вокзал. Поездка на такси, сбор багажа и дорога до вокзала стерлись из памяти, как нечто незначительное. Пройдя досмотр, он ожидал поезд, когда его окликнули. – Шара! — Услышал он знакомый голос за спиной. Белокурый офицер повернулся в сторону исходящего звука. Он увидел знакомого ему Димку Бочарова в компании с высокой девушкой лет 25 с длинными каштановыми волосами, белой кожей и изумрудными глазами. Как однажды ему рассказывал Дима, она вытащила его из СИЗО, добившись оправдательного приговора в суде по мутному делу с гибелью экипажа лодки, где он был помощником капитана. Он поцеловал в лоб Лерку и что-то нашептал ей на ухо, после чего та послушно отошла в сторону, оставив сослуживцев наедине. — Я рад снова тебя видеть! – Взаимно... Кстати, а где Степашка? — Спросил Комаров, явно интересуясь отсутствием их общего товарища. – Я предупреждал его о последствиях, но он не воспринял их должным образом. Сидит вон там на скамейке с вещами. — Сказал Димка, указав глазами на их друга с белыми губами, со стороны выглядевшим высушенным как изюм. — Его лучше не трогать, сейчас ему очень захочется добавки, так что быть надо с ним аккуратнее, я его занесу к нам, не беспокойся. Кстати, как провёл сегодняшний день? – Ничего особенного. Ходил по родному городу и теперь я здесь. — Сказал блондин спокойным и невыразительным голосом – Ага, конечно!.. Шара, мне можешь рассказывать что угодно. Как тебе она? — Спросил с усмешкой Бочаров, явно понимая, что его друг что-то скрывает. – Ты о ком?.. - Настороженно ответил вопросом на вопрос Комаров, подумав, что он видимо что-то видел. – Леру ты и так знаешь. А так ты прекрасно понимаешь о ком я. — Произнёс Бочаров с ярко выраженной улыбкой на лице. Его друг понял, что видимо Димка видел его с Вишневской. – Ну... у неё доброе сердце... — Неуверенно сказал Комаров, явно смущаясь от заданного вопроса. – Хах!... Неужели? Я видел как ты пялился на её «Доброе Сердце». — Сказал Бочаров не скрывая своего смеха, заставив своего друга сильно покраснеть от смущения. — Я забыл свой телефон в том лофте, возвращаюсь и вижу тебя вместе с той девахой. Как забавно, в академии говорил о вреде отношений для военнослужащих, как по нарративу начальства, а сегодня пошёл по девушкам? Ты у нас ещё и развратник, друг мой? Теперь-то мы с Витькой всё знаем про тебя! — Продолжил Димка с явной иронией и нескрываемым смехом, заставив «Шару» улыбнуться. Тень от вокзала ложилась длинными полосами на перрон. Белокурый офицер, лейтенант, судя по выправке, прищурился, окидывая внимательным взглядом огромную, освещённую тусклым светом прожекторов толпу. Военные в форме перемежались с гражданскими лицами, все ожидали посадки на ночные поезда, широко раскинувшиеся на многочисленных путях. Среди этого людского моря, насчитывающего, как минимум, несколько тысяч человек, его взгляд остановился на высокой девушке. Она выделялась строгим, тёмного цвета костюмом, почти сливающимся с ночной тенью. Знакомые черты лица, элегантная чёрная стрижка каре... и, что особенно привлекло внимание лейтенанта, — небольшой чёрный чемоданчик, совершенно стандартный для перевозки зарегистрированного оружия. Раздался глухой гудок, извещающий о начале посадки, но офицер, словно загипнотизированный, продолжал смотреть на девушку. Она ненадолго подняла глаза, и в этом тусклом свете перрона он узнал свою новоиспечённую подругу. С лёгкой улыбкой, отражающей спокойствие и уверенность, он направился к своему вагону. Он знал — она сбежала от своего властного отца-олигарха, и теперь с ней всё будет хорошо. Мысли о ней, волновавшие его ещё секунду назад, не растворились — они трансформировались в тихую уверенность: он вернётся. Обязательно вернётся. Глубокий гудок локомотива, ритмичный стук колёс, и ясное, кристальное осознание, подкреплённое тёмной, ночной атмосферой и совпавшее с одной известной англоязычной песней: «We are in the army now.» А Шура, стоя на перроне и глядя вслед уходящему поезду, впервые за долгие годы чувствовала, что сделала правильный выбор. Она вырвалась из клетки. И где-то там, в темноте ночи, уезжал человек, который показал ей, что такое настоящая свобода — свобода быть собой, даже если за это придётся платить войной.