Проверка на прочность

14:51 4 июня 2029 года Воинская часть №11806, территория Харьковской ВГА, Российская Федерация Рассвет, едва тронув небосвод розоватыми красками, озарил колонну грузовиков «Урал», въезжающих на территорию части. Грохот моторов стих на плацу, где потрёпанный «Наступлением Гурулёва» 104-й десантно-штурмовой полк ожидал пополнения. Среди новоприбывших были Комаров, Бочаров и Степанцов. Они, как и другие, молчаливо переносили формальности: распределение по казармам, разбор вещей – рутина, растворявшаяся в предвкушении главного. Их влекло к святая святых – принятию командования первым боевым подразделением. Это долгожданное событие состоялось вскоре после окончания формальных процедур, в военно-полевом лагере, скрытом в глубине лесного массива. Говорили, что такое расположение стало следствием трагического опыта – удара артиллерии по части во время построения, унесшего жизни многих солдат. Этот горький урок заставил пересмотреть правила безопасности. Дверь брезентовой палатки откинулась, и в проём протиснулся лейтенант Комаров. Он, ростом 171 см, чувствовал себя карликом среди исполинов. Взвод, выстроившийся перед ним, казался шеренгой дубов – сержанты и старшины, каждый под два метра, с лицами, изборожденными временем и войной, смотрели на него с нескрываемым презрением. Комаров, всего лишь лейтенант, назначенный командовать этим взводом по приказу сверху, был для них олицетворением всего того, кого они больше всего ненавидели — молодого, не нюхавшего пороха «пиджака», который свои лейтенантские звёзды получил за четыре месяца ускоренных курсов, а не за кровь и пот. Комаров встал смирно, его маленькая фигура казалась ещё меньше на фоне этих гор в камуфляже. Голос его был спокойным, но в нём чувствовалась напряжённость. – Здравия желаю, товарищи. Я — лейтенант Комаров, принимаю командование вашим взводом. Тишина. Гробовая, тягучая тишина, прерываемая лишь шуршанием сухих листьев под сапогами. А потом кто-то в задних рядах хмыкнул. Хмык прокатился по шеренге, превращаясь в откровенные усмешки. Солдаты переглядывались, и в их глазах читалось одно: «Ну и кого нам прислали?» Старшина Петров, бородатый мужчина с лицом, изрезанным шрамами, сделал небольшой шаг вперёд. В его глазах горело желание поставить выскочку на место. – Слышь, лейтенант, — начал он, не утруждая себя уставными формальностями, — ты это... ты хоть представляешь, куда попал? Ты хоть раз под обстрелом был? Хоть одного «двухсотого» своими глазами видел? — Он сплюнул под ноги. — Мы тут войну каждый день нюхаем, пока вы там в академиях штаны просиживали. А теперь ты пришёл нами командовать? Чему ты нас научишь? Как рапорты писать? Младший сержант Симонов, стоявший чуть поодаль, хмыкнул и добавил с ехидцей: – Может, он нам про расположение шевронов на парадке расскажет? Или про то, как правильно постель заправлять? Это мы, конечно, без понятия, война всё замела... Сержант Уткин, здоровый детина с кулаками-кувалдами, подхватил: – Да ладно, Симонов, может, он стратег. Щас как начнёт нам тактику наполеоновских войн расписывать! Мы-то, тёмные, только автоматом стрелять умеем. По шеренге прокатился смех. Комаров стоял, впитывая каждое слово, каждый насмешливый взгляд. Внутри всё кипело, но он заставлял себя молчать. Он знал, что они правы. Четыре месяца ускоренных курсов против годов окопной жизни — что он мог им дать? Ничего, кроме теории. И тут из задних рядов раздался молодой, чуть дрожащий голос: – А пусть он скажет, что умеет. Может, не всё так плохо? Все обернулись. Рядовой Козлов — совсем пацан, лет девятнадцати, с круглым лицом и всё ещё детскими глазами — стоял, вжав голову в плечи, будто сам испугался своей смелости. – Ты заткнись, салага, — рявкнул Уткин. — Тебя не спросили. – Да ладно тебе, — вмешался ефрейтор Морозов, пожилой, с сединой в висках и нашивкой за Чечню на груди. Он говорил негромко, но с такой уверенной хрипотцой, что Уткин сразу заткнулся. — Пусть пацан скажет. Интересно же, что этот лейтенант нам предложит. Морозов посмотрел на Комарова изучающе — не враждебно, а скорее с холодным любопытством профессионала, оценивающего новобранца. – Я знаю, что вы не рады мне, — сказал он наконец, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Знаю, вы не верите, что юнец может вами командовать. И... возможно, вы правы. В шеренге наступила тишина. Никто не ожидал такого признания. – Но я здесь не для того, чтобы вам нравиться. Я здесь, чтобы выполнять свою работу. И я ожидаю, что вы будете делать то же самое. Петров скрестил руки на груди, всем видом показывая, что слова лейтенанта для него пустой звук. – Работу, — хмыкнул Петров. — Ты, лейтенант, сначала поживи с наше, повоюй. А потом посмотрим, какую ты работу делать умеешь. А пока — иди, мальчик, в бумажках своих посиди. Авось пригодишься. Комаров отпустил взвод, чувствуя спиной тяжесть недоверчивых взглядов. Первое знакомство было провалено. Вечером того же дня Комаров сидел в своей палатке, перебирая бумаги. Но мысли были далеко. Перед глазами стояли насмешливые лица солдат, их презрительные усмешки. Он вспомнил отца. В тот же день, когда формальности были закончены, Комаров узнал правду о своём предшественнике. Капитан Громов, легендарная фигура, прошедший две чеченские и сирийскую кампании, погиб две недели назад. Его накрыли украинские FPV-дроны — целый рой, четырнадцать штук на одну машину. Он даже не понял, что случилось. Для этих людей он был не просто командиром — он был отцом. А теперь вместо него прислали юнца, который даже не нюхал пороха. Комаров сидел в углу казармы, перебирая личные вещи Громова, которые ему передали «для ознакомления с делами взвода». Среди бумаг попалась старая, выцветшая фотография: молодой ещё Громов в Чечне, с такими же обветренными лицами бойцами, в грязи и палаточном лагере. На обороте карандашом: «Грозный, 95-й. Достали броники под утро. Батя выбил». Комаров замер. Он вдруг вспомнил другую фотографию, ту, что лежала у него дома. Отец. Тоже Чечня. Первая. Тоже палатки, грязь, уставшие лица. И тоже надпись: «Комроты Шарапов. Снабжение. Тылы горят, а мы работаем». Отец был военным организатором. В том аду первой чеченской, где снабжение было хуже некуда, где воровали все кому не лень, где солдаты мёрзли без спальников и ждали патроны неделями, он умудрялся доставать всё. Броники, боеприпасы, тёплые вещи, еду. Не для себя — для батальона. Он выбивал, выгрызал, вымаливал, но доставал. Его уважали не за выслугу лет, а за то, что он своих не бросал даже в снабженческом аду. «А я? — подумал Комаров. — Что я могу? Учебка, курсы, теория. А они уже полгода без зарплаты, без нормальных дронов, без запчастей. И я должен стать для них таким, каким был для своих отец. Но до него мне… как до неба». «Организатор хренов», — подумал Комаров с горечью. — «До тебя мне как до неба. Ты бы с этим взводом за день нашёл общий язык. А я... что я?» Он вспомнил, как отец однажды сказал: «Командир, сынок, это не тот, кто громче всех кричит. Это тот, кто решает проблемы солдата. Забудут они твои приказы, забудут твои звания, но запомнят, вытащил ты их из переделки или нет, накормил или забыл, обогрел или послал подальше. Запомнят и простят, или запомнят и проклянут». – Не могу я, батя, — прошептал Комаров, закрывая лицо руками. — Не умею я так. Он завидовал отцу. Завидовал той лёгкости, с которой тот решал проблемы, тому авторитету, который зарабатывал годами, а не звёздами на погонах. До отца ему было ещё расти и расти. Он убрал фотографию и вышел на улицу. Вечер опускался на лагерь сырой, промозглой мглой. Где-то вдалеке ухала артиллерия. В палатку заглянул младший сержант Симонов. Увидев осунувшееся лицо лейтенанта, он хмыкнул, но всё же вошёл. В его движениях сквозила та особая, ленивая уверенность человека, который видел смерть ближе, чем иные видят своё отражение в зеркале. – Разрешите, товарищ лейтенант? — спросил он таким тоном, будто само обращение было для него оскорбительным. Комаров кивнул, пряча усталость за маской спокойствия. – Садись, Симонов... Тот не сел. Остался стоять, опершись плечом о деревянный столб, поддерживающий палатку. Смотрел сверху вниз, с лёгким прищуром, как смотрят на нашкодившего щенка. – Ну что, «командир»? — начал он, растягивая слова. — Освоился уже? Бумажки перекладывать научился? Или может, нам всем построиться и выслушать очередную лекцию о важности беспилотников? Комаров сжал зубы, но промолчал. Симонов усмехнулся, достал сигарету, прикурил прямо в палатке, демонстративно пуская дым в сторону офицера. – Ты, главное, не обижайся. Я не со зла. Просто... смешно мне. Сидит тут мальчик, которому мать ещё форму гладила, и пытается учить воевать мужиков, которые два года в окопах провели. – Я знаю, что у меня мало опыта, — тихо сказал Комаров. – Мало? — Симонов рассмеялся, но смех вышел невесёлым. — У тебя его нет, лейтенант. Ноль. Пустота. Вы там, в своих академиях, за четыре месяца чему научиться успели? Тактику по учебникам зубрили? Карты чертили? А под миномётным обстрелом лежать не пробовали? А когда у тебя на руках сосед кишки наружу вываливает, а медик погиб — не приходилось? Он глубоко затянулся, разглядывая Комарова сквозь пелену дыма. – Ты бы хоть спросил для начала, что здесь на самом деле творится. Или тебя в штабе накачали победными реляциями? Комаров молчал, понимая, что любой ответ только раззадорит сержанта. Симонов, видимо, расценил это как приглашение к разговору. – Ладно, слушай тогда, раз уж командовать нами назначен. Может, хоть поймёшь, в каком дерьме мы все сидим. Он бросил окурок на земляной пол, растёр носком сапога. – Прошлой осенью, когда это ваше... «Наступление Гурулёва» началось... Ты по телеку, небось, видел — «победный марш», «освобождение исконных территорий»? — Симонов скривился. — А мы в это время перли в лоб на укрепрайоны без разведки, без поддержки, без нормальной связи. Командование решило, что раз мобилизовали полстраны, можно шапками закидать. Только шапки эти быстро в клочья разлетались. Он замолчал на секунду, и в его глазах мелькнуло что-то тёмное. – Семьдесят тысяч наших полегло за полтора месяца. Кого-то убили, кого-то ранили, кто-то пропал без вести. А результат? Взяли несколько бабкосёл, такой ценой, что лучше бы не брали вовсе. Пиррова победа. Комаров вздрогнул. Семьдесят тысяч — это было страшнее любых сводок, любых новостей. – И знаешь, что самое хреновое? — продолжал Симонов, понизив голос. — После такого в частях по семьдесят процентов отказников было. Мужики просто не шли. Говорили: «Стоять по стойке смирно буду, людей на тот свет не поведу». Это тебе не по телеку кричать «ура», это здесь, в окопах, когда понимаешь, что твоя жизнь для генералов — просто цифра в отчёте. Он ткнул пальцем в стенку палатки. – А это, лейтенант, 76-я дивизия. Показательная элита. Лучшие из лучших. И если у нас такой ад, ты представляешь, что в обычных частях творится? Там вообще, наверное, уже никого не осталось. Одни трупы и дезертиры. Комаров хотел что-то сказать, но Симонов остановил его жестом. – Погоди, это ещё цветочки. Про удар по части слышал? Ну, когда артиллерия накрыла построение, человек двести сразу... – Слышал, — тихо ответил Комаров. – Думаешь, случайность? — Симонов наклонился ближе, и в его глазах горела злая усмешка. — Местные навели, лейтенант. Мирные жители. Бабушки, дедушки, молодые мамаши с колясками. Те самые, которых мы пришли «защищать». Они нас оккупантами считают. Всей душой за ВСУ топят, каждое наше передвижение передают, каждый склад с боекомплектом. Он выпрямился, скрестив руки на груди. – Ты пойми одну вещь, мальчик. Здесь нет «мирных». Здесь каждый второй — информатор, каждый третий — партизан, каждый четвёртый — с автоматом в подполье. И они нас ненавидят. Не боятся — ненавидят. Лютой, звериной ненавистью. Ты сам в этом убедишься, если, конечно, не убьют в первый же день. Комаров молчал. Симонов докурил, притушил бычок о подошву и вдруг заговорил тише, жёстче: – А теперь про дроны, лейтенант. Ты, наверное, думаешь, что БПЛА — это какая-то суперновинка, которой можно всех удивить? Хрен там. Украина выигрывает «малое небо» уже который год. У них этих птичек — как грязи. И запомни, мальчик: они не от хорошей жизни в дроны ударили. В 2022-м, во время первой украинской, у них не было нормальной авиации, не было нормального ПВО, артиллерия развалена. А дроны — дёшево и сердито. И это им тогда очень помогло. Они особенно вложились в FPV, в разведку и в сбросы ближе к концу первой украинской войны. Через их стену дронов мы ещё в прошлом году могли просочиться на мотоциклах. А теперь? — Он покачал головой. — Теперь они сделали выводы. У них каждый взвод имеет свои «пташки», у каждого окопа — оператор. Просочиться даже малой группой — уже удача, дай бог. Их дроны висят над полем боя круглосуточно. Пять-шесть «птичек» в воздухе — и ты не высунешься. А мы? У нас на весь полк — несколько старых «Орланов», и те половину времени в ремонте. Он помолчал, глядя куда-то в сторону. – И никто не знает, когда эта лавочка прикроется. Когда у нас появятся нормальные средства РЭБ, а свои дроны научатся сбивать чужие. Может, через полгода. Может, никогда. А пока мы тут, в этой мясорубке, — беззащитные мишени. Так что, лейтенант, не надо нам рассказывать про дроны как про что-то новое и удивительное. Скажи лучше, как ты достанешь то, что нам критически не хватает. Потому что без этого мы все тут поляжем, даже не поняв, откуда прилетело. Он развернулся, направляясь к выходу, но у самого выхода остановился и бросил через плечо: – Ладно. Посмотрим, на что ты способен. Может, через годик, если выживешь, и научишься чему-нибудь. Если выживешь. И вышел, оставив Комарова одного в полумраке палатки. Слова сержанта тяжелым грузом легли на плечи, придавливая к земле. Война оказалась совсем не такой, как он себе представлял. И отец, с его умением находить выход из любого ада, казался сейчас недосягаемым идеалом, к которому, возможно, никогда не приблизиться. Ночью Комаров не спал. Он сидел в своей комнатушке, заваленный бумагами, но мысли были не о них. Он думал об отце. Вспоминал его рассказы о Первой чеченской — не парадные версии, а настоящие, солдатские. Как отец, будучи командиром роты, умудрялся в условиях тотального развала снабжения находить для своих людей тёплые вещи, патроны, еду. Как он договаривался с лётчиками, чтобы те сбрасывали грузы не в штаб, а прямо на позиции. Как он умел выбивать из тыловиков то, что положено по штату, но никогда не доходило до передка. «Он мог достать всё, — думал Комаров. — Из любого ада. А я... я даже эти три коптера на свои деньги купил, потому что по официальным каналам их не выбить. Я жалок по сравнению с ним. Мне до него расти и расти». Месть за отца отошла куда-то на задний план. Она всё ещё была там, в глубине, как тупая ноющая боль, но сейчас перед ним стояли совсем другие задачи. Зарплата бойцам, которые его презирают. Техника, которая не работает. Боеприпасы, которых нет. Бюрократия, которая душит. И люди, которые ждут, что он сломается. «Не дождётесь», — подумал он и уткнулся в очередной рапорт. На следующее утро Комаров собрал взвод. Он выглядел ещё более бледным, чем вчера, под глазами залегли тени, но голос звучал твёрдо. – Товарищи, у меня есть предложения по реорганизации. Он развернул импровизированную схему, нарисованную от руки. Петров хмыкнул, Симонов скрестил руки на груди, Уткин демонстративно зевнул. – Начнём со штурмового звена. Его задача – молниеносный захват позиций противника. Крупная штурмовая группа неизбежно привлечёт внимание вражеских беспилотников, поэтому каждое звено будет состоять из четырёх человек. Оно будет вооружено стрелковым оружием и "трубами". Это авангард, скорость – его приоритет. Создадим два штурмовых звена. Отделение огневой поддержки будет состоять из 10 человек ввиду наличия тяжёлого вооружения. Его задачи - огневое подавление противника и прикрытие штурмового звена огневым валом. Потому в отделение будет входить снайперская пара под командованием ефрейтора Иванова, вооружённая привычной для них СВД, единственный имеющийся у нас расчёт АГС-17, расчёт РПГ-7, и три пулемётчика, вооружённых ПКМ-ами. Далее - звено эвакуации. Оно будет состоять из 5 человек. Название говорит само за себя, они должны стабилизировать 300-х и вывозить их с поля боя, осуществлять подвоз провизии и боеприпасов. Ну, и последнее - отделение БПЛА и управления. Его задачи ясны даже из названия. Его цель - координация действий взвода, разведка, связь и управление. Оно будет состоять из 6 человек - трёх операторов БПЛА, связиста, замкомандира Нечаева и меня как командира собственной персоной. — Он замолчал, собираясь с мыслями. — Я походил по нескольким военторгам и нашёл для вас три беспилотника. Не панацея, я понимаю. Украина выигрывает небо у нас уже который год. Но это — то, чего нам критически не хватает. Глаза. Без них мы слепые щенки в этой мясорубке. – Лейтенант, вы хоть понимаете, что дроны — не панацея? Они жрут руки. Нам нужен каждый ствол, а вы хотите посадить людей за пульты, чтобы они картинки смотрели? Пока они картинки смотрят, пехота без прикрытия останется. Да и три ваших квадрика — это капля в море. У ВСУ их сотни на направление. – Я знаю, — спокойно ответил Комаров. — Но лучшая защита от дрона — свой дрон, который увидит его раньше. Громова накрыли роем — четырнадцать штук на одну машину. Не потому, что он был слепой, а потому, что у них этих машин в разы больше, чем у нас средств борьбы. Но если мы хоть что-то не начнём делать — мы так и останемся расходным материалом. Три дрона — это три глаза. Лучше, чем ни одного. Вы же сами говорили, Симонов: «просочиться малыми группами — уже удача». Значит, шансы есть, если мы их увидим первыми. Симонов хмыкнул, но не огрызнулся. В его глазах мелькнуло что-то вроде уважения. – Ладно, — буркнул он. — Глаза так глаза. Но смотри, лейтенант, обещал ты нам дронов — добудь. И не только их. Петров прав: аптечки, патроны и гранаты нужны. Без этого все твои перестроения — пустая трата времени. Петров добавил, почесывая бороду: – И броники бы нормальные, лейтенант. А то у некоторых третья степень защиты против дронов — как бумага. Осколок от «птички» прошивает насквозь. Комаров кивнул. Он знал, что они правы. Все его новшества ничего не стоили, если не решить главную проблему — снабжение. – Будут вам патроны, — сказал он, и в голосе его прозвучала та самая сталь, которую отец умел включать, когда обещал своим солдатам. — Будут и дроны, и броники. Не сразу, не всё, но я обещаю. Я это выбью. Как мой отец выбивал. После построения к нему подошли двое. Козлов, тот самый молодой, и Морозов. – Лейтенант, – Козлов мялся, но в глазах горел интерес. – А можно я в отделение БПЛА? Я с детства с квадрокоптерами на даче летал. Разберусь. Комаров посмотрел на него. Пацан, совсем пацан. Но глаза живые, не потухшие. – Посмотрим. Если Сидоров одобрит — почему нет. Морозов хмыкнул, закуривая. – А ты ничего, лейтенант. Дёрганый, зелёный, но башкой варишь. Я, может, и не верю в твои идеи, но... посмотрим. Дам время. Он похлопал Комарова по плечу и ушёл, уводя счастливого Козлова. Симонов посмотрел на него долгим взглядом. Ничего не сказал, но в глазах мелькнуло что-то похожее на... интерес? Прошло несколько дней. Комаров вгрызался в бюрократию, как голодный пёс в кость. Рапорты, запросы, докладные, объяснительные. Он писал их десятками, ходил по инстанциям, стоял в очередях к снабженцам, ловил начальство в коридорах. Танк с заклинившим двигателем так и стоял мёртвым грузом, второй — с разбитым прицелом. Зарплату бойцам задерживали второй месяц. Он почти не спал. Мешки под глазами стали такими глубокими, будто их вырезали ножом. Руки дрожали от недосыпа и постоянного напряжения. В какой-то момент он поймал себя на том, что засыпает прямо за столом, уткнувшись лицом в бумаги. В комнату вошёл Бочаров. Увидев друга, он присвистнул: – Шара, ты чего как выжатый лимон? Ты на себя в зеркало смотрел? Тебя за эти дни раза в два поубавило. Комаров поднял на него мутные глаза. — Дим... ты не поверишь... Эта армейская бюрократия... она меня просто съедает заживо. Ты представляешь, чтобы просто получить разрешение на ремонт техники, мне пришлось написать три рапорта, каждый из которых прошёл через пять инстанций! А потом ещё неделю ждать согласования с вышестоящим командованием! И это только начало! Он указал на груду бумаг в углу комнаты. — Вот, посмотри. Запросы на запчасти, акты о неисправности, доклады о состоянии боевой готовности... Весь день — это бесконечная писанина, бесконечные согласования, бесконечные отписки! И в итоге, что я имею? Два танка! Один — полностью неисправный, двигатель заклинило, как будто его в болото засунули на неделю. А второй... стрелять не может. Точнее, стреляет, но только в небо, прицел сбился, а механик, который бы это починил, уже три месяца на больничном! Два танка, один из которых не едет, другой не стреляет! Вот тебе и боевая готовность! Я сам уже не знаю, куда бежать и что делать! Я застрял в этом бумажном болоте, солдаты ждут зарплату, техника стоит без техобслуживания, а мне ещё и перед начальством отчитываться! Бочаров молча посмотрел на друга, внимательно вслушиваясь в его слова. Он понимал, что Комаров находится на грани нервного срыва, задушенный бесконечным потоком бумажной работы и беспомощностью перед неэффективной системой. — Ладно, спокойно, — сказал он, кладя руку другу на плечо. — Давай по порядку. Может, есть что-то, что я могу сделать, чтобы помочь? — По порядку, говоришь? — Комаров вытер платком вспотевший лоб. — Ну, во-первых, я задыхаюсь от этой писанины. Во-вторых, танки... В-третьих, начальство... — Он снова замолчал, сжимая кулаки. Димка терпеливо ждал, поглаживая друга по плечу. Он знал, что Комаров — человек действия, а не бумажной волокиты. Его сильная сторона — решение практических задач, а не пробивание стен бюрократии. — Слушай, — начал Димка, когда Комаров немного успокоился, — я понимаю. Это ад. Но ты не один такой. Эта система... она жрёт всех. Просто нужно найти лазейки. Может, есть какой-то обходной путь? Попробуй поговорить с кем-то из старших офицеров, кто может помочь протолкнуть необходимые бумаги, минимизировать этот ад и найти тебе нужные связи. Если надо, я попробую тебе в этом помочь. Димка помолчал, перебирая в голове варианты. Затем сменил тему, стараясь отвлечь друга. — А у меня, знаешь, всё относительно спокойно. Мой разведвзвод принял меня почти сразу. Они ценят, что я быстро могу организовать людей и наладить работу. Опыт работы помощником капитана на гражданке пригодился, оказывается. Разведка — это тоже своеобразное плавание, только вместо океана — вражеская территория. К счастью, нам серьёзное вооружение и не особо нужно. В основном наблюдение, разведка, доклады. Всякие штучки-дрючки. Он улыбнулся, вспоминая своих подчинённых. — А вот Степанцов... у него жесть. Получил обученное пополнение, но теперь дискредитирует себя в их глазах, навязывая свою картину мира и идеи коммунистической революции. Представляешь? Вместо того, чтобы командовать, он пытается их переубедить. Его прозвали политруком за это. Парень упёртый, справится с обучением, хотя... его коммунистические идеи ему сильно мешают. Из-за них он почти не в ладах с командованием, популярностью не пользуется. Зануда, конечно, но честный. Но всё будет хорошо, Шара. Ты-то справишься. Я тебя знаю. Ты всё сможешь достичь, только не загоняй себя. Найдёшь выход. Главное — не опускать руки. Бочаров встал, похлопал Комарова по плечу. — Пойду, а то меня уже ждут. Отдыхай, Шара. Всё будет хорошо. Ты сильный. Они поговорили ещё немного, и Бочаров ушёл, оставив друга с бумагами. Но Комаров впервые за несколько дней почувствовал не только усталость, но и что-то похожее на надежду. Он не знал, что за стенкой палатки, притаившись в тени, стоял Симонов. Он слышал весь разговор. Слышал, как этот «зелёный лейтенант» говорил об отце, о своей неуверенности, о попытках сделать хоть что-то. И впервые за всё время в глазах старого вояки мелькнуло что-то, отдалённо напоминающее интерес. Может, не всё потеряно. Может, из этого мальчика что-то и выйдет. Если не сломается раньше.