Добро пожаловать в ад

21:41 29 июня 2029 года Воинская часть №11806, территория Харьковской ВГА, Российская Федерация Поздний вечер. На территорию части въехали три изувеченных машины: две «бэхи» и танк. Солдаты, вымазанные в грязи и копоти, вывалились из них — лишь бледные тени тех, кто отправлялся утром в Шебекино выбивать украинские подразделения, прорвавшиеся на юг белгородской области. Их было значительно меньше, чем утром. Обстановка на фронте резко изменилась. Украинские бригады, воспользовавшись отвлекающим манёвром на Запорожье, тараном пробили оборону на севере Харьковщины и устремились к Белгороду. Их цель была очевидна: захватить как можно больше российской территории, чтобы получить супер-позицию на переговорах — обменять километры русской земли на уступки по Донбассу и Крыму. В штабах царила паника. Части, включая 104-й полк, бросали в «горячие точки» без должного усиления. Шебекино, приграничный город Белгородской области, стал главной целью украинской группировки — через него проходила прямая дорога на Белгород. Комаров со своим взводом возвращался с полигона. – Значит, проблему с вражескими лазерами можно решить так просто? — спросил молодой лейтенант у сержанта Сидорова. – Именно. Обмотай какой-нибудь блестяшкой — и КПД лазера падает до нуля. Физику учить надо, лейтенант… — ответил сержант, похлопав Комарова по плечу. Внезапно оглушительный свист, разрезавший воздух, превратился в оглушительный взрыв. Мир взорвался. Не просто взрыв, а катастрофа из света, звука и боли. Земля вздыбилась под ногами, будто живое существо, бросив юнца на землю, словно куклу. Его отбросило на несколько метров, уши заложило, в глазах потемнело. Следом — адский грохот, сплошной, измельчающий рёв разрывающейся стали, перемешанный с криками и стонами, с металлическим скрежетом. Потом — боль. Не просто боль, а пронзительная, резкая, раскалённая игла, вонзившаяся в левое бедро. Он почувствовал, как что-то горячее, влажное и пульсирующее пробивает плоть. Взгляд упал на ярко-красную струю, бьющую из раны фонтаном. Но сквозь звон в ушах, сквозь пелену боли он услышал крики. Крики своих. Он повернул голову и увидел. Козлов. Тот самый пацан, который вступился за него в первый день, который хотел в операторы БПЛА. Козлов лежал в луже крови, всё, что ниже солнечного сплетения перебито, но он ещё дышал... без лёгких... Он смотрел на Комарова и шевелил губами. – Товарищ лейтенант... я... я же говорил... вы сможете... – Козлов! Держись! — заорал Комаров, пытаясь встать. Нога подкосилась, и он рухнул обратно. Рядом — Морозов. Ветеран, который сказал «посмотрим». Морозов лежал на спине, глядя в небо невидящими глазами. Осколок вошёл ему в шею. Кровь пропитала землю вокруг. А ещё дальше — сержант Сидоров. Тот самый Сидоров, который только что учил его физике, который поверил в его идеи с дронами. Сидоров лежал на спине, глядя в небо невидящими глазами. Грудь его была разворочена. – Нет... НЕТ! — заорал Комаров, пытаясь встать. Нога подкосилась, и он рухнул обратно. Кровь хлестала из бедра, но он не чувствовал боли. В голове билась одна мысль: они поверили в него. Козлов, Морозов, Сидоров — они, матёрые вояки и зелёные пацаны, начали верить. А теперь... теперь их кровь смешивалась с пылью этого проклятого плаца. Он нащупал жгут Эсмарха. Руки дрожали, но не от страха — от ярости. Сорок пять секунд — вечность. Он перетянул бедро, затянул так, что потемнело в глазах. Эвакуация. Госпиталь. Сухой, безэмоциональный голос врача: «Козлов не выжил, Морозов — груз 200. Сидоров в тяжёлом состоянии, но, может, вытащим». Комаров молчал. Внутри него что-то умерло. И на месте смерти родилась ненависть. Такая, какой он не чувствовал даже к убийцам отца. Потому что это были ЕГО люди. Которые поверили в НЕГО. Которые сказали «посмотрим» и «вы сможете». Он поклялся, что заплатит за них сполна. И когда через несколько дней Сидоров, перемотанный бинтами, живой, вошёл в его палатку, Комаров впервые за долгое время почувствовал не только боль, но и надежду. – Живой, — выдохнул он. – Живой, лейтенант. — Сидоров криво усмехнулся. — Козлов и Морозов… не успели. А я за камнем лежал, повезло. Ты это… не думай, что я тебя брошу. Я за них тоже посчитаюсь. Комаров кивнул. В глазах у обоих горел один и тот же холодный огонь. – Посчитаемся, — тихо сказал он. — Обязательно посчитаемся. Два за одного. А лучше — десять за одного. 21:41 5 июня 2029 года Воинская часть №11806, территория Харьковской ВГА, Российская Федерация Тусклый свет настольной лампы выхватывал из полумрака офицерской комнаты заваленный бумагами стол, за которым склонился лейтенант Комаров – молодой блондин с усталым, но сосредоточенным лицом. Его ранение, хоть и зажило, оставило лёгкую хромоту, которую он старался не замечать, склоняясь над разложенной картой оперативного района – участка фронта, обозначенного красным кругом с чётко прочерченными линиями предполагаемого наступления. На столе, помимо карты, лежали потрепанные папки с медицинскими заключениями, распечатки радиоперехватов, зажатые между листками бумаги фотокопии, и несколько исписанных с обеих сторон листов с пометками и расчетами, набросанными торопливым, неровным почерком. Запах старой бумаги и кофе витал в воздухе. В дверь постучали. – Войдите, — пробормотал Комаров, не отрываясь от работы. В комнату вошёл Витька Степанцов, русоволосый мужчина с широкой улыбкой и весёлыми глазами, жизнерадостность которого резко контрастировала с угрюмым настроением Комарова. Он был одет в форменную одежду, на которой были видны следы повседневной службы: пыль, небольшие загрязнения, но несмотря на это, его форма была аккуратно выглажена, а сапоги начищены до блеска. – Шара, привет! — бодро сказал Степанцов, присаживаясь на край стула. — До сих пор в этой бумажной куче копаешься? Я думал, ты, после ранения, отдыхать будешь! Два дня тебя не видел, кроме этой… коморки… – Привет… — ответил Комаров, зевая и потирая глаза. — Этот бой… будет сложнее, чем кажется… Смотри… Комаров взял одну из потрепанных распечаток – небрежно скреплённых степлером листов с текстом радиоперехвата, залитых бледным светом лампы. На полях были начерчены стрелки, цифры, и инициалы, обведённые красным карандашом. – С помощью нашего Димки, — начал офицер, указывая на листы, — я достал две стенограммы радиопереговоров той группы, что пыталась отбить Шебекино. Запись ужасного качества, шумы, помехи… Но кое-что удалось разобрать. В первой стенограмме – позывные командиров взводов той роты. Стандартные приказы, координаты, обычные вещи. Но во второй… появился новый позывной – «Заря». Помнишь инструктаж в начале заезда? Это позывной командования нашей части. Вот тут-то всё и становится интересно… Комаров указал на ещё один лист, на котором была начерчена схема, объясняющая его рассуждения. – Появление «Зари» – это не просто совпадение. Это говорит о серьёзном присутствии у ВСУ систем РЭБ. Они могут глушить нас, отрезать от внешнего мира. А учитывая, что после каждого указания маршрута передвижений наших войск с интервалом в 15 минут идёт доклад о потерях от миномётного обстрела… наша связь может привести к тому, что наши секретные перемещения станут известны всем в интервале от Хуанхэ до Матушки-Волги. — заключил Комаров, откладывая стенограмму и беря в руки папку с медицинскими заключениями. Папка была толстая, её переплёт был помятым и частично разорван. Комаров осторожно листал пожелтевшие листы. На них были чёткие фотографии и подробные описания травм. – А ещё взгляни на это, — сказал Комаров, показывая Степанцову некоторые листы. — Медэкспертизы наших ребят. Тела, которые начальство вчера обменяло. Достать копии было трудно… Обрати внимание на причину смерти. Почти везде – ожоги четвёртой степени. Зная, что основные потери от миномётов, то начинка их снарядов — это белый фосфор. С учётом всего предыдущего… мы имеем дело не просто с противником со стабильной связью, а с противником, знающим о наших планах и использующим запрещённое оружие. Степанцов проводил пальцем по фотографии, лицо его побледнело. – Пиздец… блять… — пробормотал он. — Ладно… расскажешь, как решишь эту проблему… – Надеюсь, ты успеешь навести порядок в своём взводе, — сказал Комаров, едва заметно улыбнувшись. — Единоначалие сейчас важно как никогда. — Он посмотрел на Степанцова, потом снова на карту, на бумаги, и глубоко вздохнул, начиная заново продумывать свои действия. Он посмотрел на карту и вспомнил слова Морозова: «Умный командир не тот, кто всё знает сам, а тот, кто умеет слушать тех, кто знает больше». Раньше его самолюбие восставало против этого. Но теперь, глядя на лица погибших, он понял: эго – роскошь, которую он не имеет права позволить. Спустя какое-то время, нарушив тишину комнаты, раздался стук в дверь. Комаров, все ещё склонившись над картой, рассеянно кивнул. В проёме появились две фигуры: старшина Петров – седой, с густой бородой, лицо которого, несмотря на усталость, излучало спокойную уверенность, и сержант Сидоров – более молодой, с осторожным, но наблюдательным взглядом. Оба были в помятой, но чистой форме, на их кителях блестели нашивки с наградами. Запах пороха и сырости от их одежды смешивался с ароматом чая в комнате. – Здравия желаем, маленький лейтенант… — проговорили они в унисон, почти одновременно. — Твоё великое исполнение работы СК и военной полиции ещё надолго продлится? – Мужики, мой пазл сложился. Могу сказать, что я реконструировал ход того боя, и даже есть идея, как нашли нашу воинскую часть несколько дней назад, — начал Комаров, отодвигая в сторону стопку листов с медицинскими заключениями. На столе, помимо карты, лежали разбросанные фотографии, фрагменты радиоперехватов, на которых были видны заметки и подсчёты, выполненные разными ручками. – Ну, раз всё сложилось, рассказывай, из-за кого я словил контузию, — с интересом спросил Петров, присаживаясь на край стула. – Когда бой подошёл к концу, остатки разбитой роты отступили на территорию нашей ВЧ. Скорее всего, по ним и отследили наше местоположение, — предположил Комаров, указывая на заметки на карте. — Наш противник обладает глушилкой связи и применяет запрещённое оружие. Это ставит наше управление под удар – они могут легко вывести из строя наши БПЛА… С радиосвязью я придумал, что делать – будем использовать старый добрый «тапик». А вот беспилотники… – Насчёт этого не беспокойся, — перебил его Сидоров, улыбаясь своей идеей. — Тут тоже работают провода, хоть и немного другие, но для наблюдения всё равно подойдут. Нам нужно просто докупить оптоволокно. Провода и оптоволокно, и все эти РЭБ-ы превратятся в бесполезные игрушки противника. – Точно! — воскликнул Комаров, словно сделал важнейшее научное открытие. — За это я тебя готов представить к награде! – Спасибо, юнец, но грамот у меня и так достаточно, — скромно улыбнулся Сидоров, почесывая затылок. – А у меня есть идея, как использовать радиосвязь против них самих… — загадочно произнёс Петров, широко улыбаясь, и Комаров тут же догадался, о чём он думает. Вечер прошёл за обсуждением деталей плана. На столе появились новые листы бумаги, на которых были набросаны схемы, расчёты, и пометки. В воздухе витал запах сигаретного дыма, кофе, и напряжённого ожидания. К утру план был готов. До начала боя, которого все ждали с тревогой, оставались считанные дни. 00:12 8 июля 2029 года Позиции российских войск близ н.п. Шебекино. За две недели, прошедшие после ранения, ситуация на фронте изменилась кардинально. Украинские войска, перегруппировавшись после неудачного летнего наступления, нанесли удар на севере Харьковской области. Оборона российской армии, истощённая предыдущими боями, не выдержала. ВСУ прорвали фронт в районе Волчанска и Липцев и стремительным броском устремились к границе. Их цель была очевидна — Белгород. Не просто символический удар, а захват стратегического плацдарма на российской территории. Враг хотел взять как можно больше, вклиниться вглубь, создать угрозу областному центру, чтобы потом, сидя за столом переговоров, диктовать условия с чудовищным козырем на руках: «Мы стоим под Белгородом. Мы можем идти дальше, а можем остановиться. Что вы дадите?» Шебекино, приграничный город в сорока километрах южнее Белгорода, стал главной целью первого эшелона наступающей группировки. Овладев им, враг получал прямой коридор на север, к Белгороду, и возможность замкнуть кольцо вокруг российских подразделений, всё ещё оборонявшихся восточнее. Комаров, едва залечив рану и прихрамывая, добился возвращения в строй. У штабных карт он понял: Шебекино — не просто точка на карте, а его шанс отомстить за Козлова, за Морозова, за Сидорова — тех, кто больше всех поверил в него, зелёного лейтенанта. Отомстить не на чужой земле, а на своей. Остановить захватчиков, которые уже топтали российские поля. Он не имел права проиграть. Погода стояла отвратительная. Третий день лил холодный, промозглый дождь. Низкая облачность, густой туман по утрам, видимость — не более трёхсот метров. Для обычного командира — проклятие. Для Комарова — подарок судьбы. Он знал: у ВСУ подавляющее превосходство в небе. Дронов у них — сотни на направлении. «Пташки» висели сутками, выжигая любую живую силу, корректируя артиллерию, наводя «бабы-яги» с ночным зрением. Но в такую погоду даже самые дорогие Mavic 3T и «Баба-яги» превращались в бесполезные игрушки. Оптика запотевает, тепловизоры не видят сквозь стену ливня. Небо становилось слепым. «Именно здесь мы сравняем счёт», — подумал Комаров, глядя на мутные капли, стекающие по стёклам бинокля. План созревал не один день. Комаров использовал всё, чему научила его война, и всё, что он вынес из разговоров с отцом. Ударная группа Петрова и Степанцова должна была связать противника боем на восточных подступах к Шебекино, создав видимость лобовой атаки. Основные же силы — его собственный взвод, усиленный отделением БПЛА Сидорова и разведчиками Бочарова — наносили удар с запада, где, по данным агентурной разведки, враг ожидал атаки меньше всего. Особую роль в плане играл Симонов. Тот самый Симонов, который в первый день называл Комарова «мальчиком». Хмурый, циничный, но дьявольски эффективный. Ему предстояло самое безумное задание. – Симонов, — сказал Комаров накануне, склонившись над картой. — Враг держит миномётные батареи на юго-западных высотах. Именно оттуда они будут накрывать наши штурмовые группы, когда мы войдём в город. Эти миномёты нужно заткнуть. И быстро. Пока погода держится, их дроны не увидят вас. – И как ты предлагаешь это сделать, лейтенант? — Симонов прищурился. — Пешком по грязи через три километра открытого поля? Под миномётным огнём? Мы там увязнем. Комаров усмехнулся: – Пешком — нет. На мотоциклах. Симонов поднял бровь. – «Уралы»? Они шумят как танки. – Не «Уралы». Кроссовые мотоциклы. Я достал четыре штуки с военных складов, те, что для разведки спецназа. Лёгкие, манёвренные, почти бесшумные. И грязь им по колено. Ваша задача — обойти позиции противника по балкам и оврагам, выйти к миномётам с тыла и положить расчёты. Действовать быстро, тихо и жестоко. Как только миномёты замолчат — мы врываемся в Шебекино. Симонов долго молчал, потом усмехнулся: – А ты, оказывается, умеешь удивлять, лейтенант. Мотоциклы... Это я люблю. Как в старые добрые. Ладно, сделаем. Шуршание дождя заглушало любые звуки. Комаров, прильнув к трубке потрескивающего телефона ТА-57, лежал в мокрой траве на западном склоне балки. Его взвод — около тридцати человек — затаился в лесополосе, готовый к броску. В руке — дешёвая рация без шифрования, купленная в военторге. Её сигнал легко перехватить. Этим он и собирался воспользоваться. (Р) — «Спартак» «Жандарму». Приказываю начать рейды по позициям близ восточных кварталов Шебекино, там разведаете расположение мин. При обнаружении противником — валите обратно. Действовать будешь под прикрытием «Старшего». Приём. (Р) — Так точно, приём. — раздался короткий ответ Петрова. Комаров улыбнулся. Темнота скрывала его лицо, но в глазах горел холодный огонь. (Р) — Теперь доставай рацию, будем устраивать спектакль. Неси какую-нибудь чушь про свои передвижения. Я в этом посодействую. Чем ужасающее — тем лучше. Конец связи. Молодой офицер перешёл на связь со взводом Степанцова. (Р) — «Спартак» «Старшему». Прошу посодействовать в рейде на восточную окраину, приём. (Р) — Шара, я отправлю тебе два отделения в качестве поддержки, приём. (Р) — Без имён в радиоэфире!... Не забудь про спектакль. Подтверждай в радиоэфире нашу чушь и вмешивайся со своей чушью. Чем чудовищнее — тем лучше поверят. Пусть бьют миномётами по сараям, а не по нам. Конец связи. Комаров отложил трубку, взглянув в экран пульта управления беспилотником Сидорова. Три квадрокоптера, обмотанные блестящей изолентой (физика против лазеров), парили над позициями, передавая зернистое изображение. Погода была отвратительной, но на высоте до ста метров дрон ещё мог видеть контуры местности. Комаров не рассчитывал на долгую работу — батареи сядут быстро, дождь сделает своё. Но эти тридцать минут могут стать решающими. Он включил дешёвую рацию и, сделав глубокий вдох, начал говорить чётким, громким голосом, имитируя приказы наступающей группировки: (Р) — «Спартак» «Жандарму». Концентрируй все силы близ южной, юго-восточной и восточной опушек леса. Немедленно. Приём. (Р) — Так точно, приём. — ответил Петров, голос его был напряжён, но послушен. (Р) — «Спартак» «Старшему». Подготовь миномётные расчёты на высоте 156. Ожидаю доклада о готовности. Приём. (Р) — Так точно, готовность через 10 минут, приём. — последовал немедленный ответ Степанцова. Комаров откинулся на влажную от дождя землю. Он наблюдал за экранчиком беспилотника — маленьким квадратиком света в непроглядной черноте ночи. Изображение, хоть и зернистое, передавало достаточно: фигуры солдат отделения Петрова, тёмные силуэты, медленно продвигающиеся вдоль восточных домов Шебекино. Они двигались короткими рывками, то исчезая в тени руин, то появляясь снова, словно призраки. Медленная, тщательная работа. Они искали бреши в обороне противника, прощупывали её. Вдруг из динамиков рации раздался перехваченный сигнал — украинские операторы спешили доложить о «российском наступлении на востоке». Комаров удовлетворённо кивнул. Спектакль удался. Враг перебрасывал резервы к восточным кварталам, оголяя запад. – Сидоров, — прошептал Комаров. — Где Симонов? Сидоров переключил канал. На экране, едва различимые в дождевой дымке, мелькнули четыре тени, стремительно скользящие по размокшей просёлочной дороге. Мотоциклы. Симонов и его группа — три бойца на каждом, один за рулём, двое с оружием наготове — огибали южный склон балки, оставляя за собой лишь чёрные полосы на грязи. – Идут, лейтенант. До миномётов — километр. Если не наткнутся на секрет — через пять минут будут на месте. Комаров затаил дыхание. Через три минуты в наушниках раздался приглушённый голос Симонова: (Р) — «Спартак» это «Иргун». Мы на месте. Вижу два расчёта миномётов 120-мм, человек пятнадцать. Спят, твари. Готовы к зачистке. (Р) — Действуй, «Иргун». Тихо. Конец связи. Десять секунд тишины. Потом — глухие хлопки с глушителей, короткие вскрики, всхлипы, звуки борьбы. И снова тишина. (Р) — «Спартак» это «Иргун». Объект уничтожен. Враг не мёртв. Миномёты наши. Приказывайте. Комаров выдохнул. (Р) — «Иргун», наводите миномёты на восточные кварталы, где завязался бой. Огонь по готовности. А затем — быстро уходите, вас могут накрыть ответкой. (Р) — Вас понял, командир. Через несколько минут небо над восточной окраиной Шебекино озарилось вспышками. Мины, выпущенные из трофейных миномётов, ложились прямо по скоплениям вражеской пехоты, которую Петров и Степанцов умело заманили на открытые позиции. В ответ — хаос, крики, беспорядочная стрельба. – Время, лейтенант, — сказал Сидоров. — Пока они там не очухались. Комаров поднялся, махнул рукой. – Вперёд! За мной! Взвод, разделившись на группы, рванул к западной окраине Шебекино. Дождь хлестал в лица, но никто не обращал внимания. Они ворвались в город с фланга, практически не встречая сопротивления — основные силы противника были скованы боем на востоке. Дома, разбитые улицы, воронки от снарядов — всё это Комаров проскакивал на одном дыхании, ведя за собой бойцов. К семи утра большая часть Шебекино была очищена от противника. Оставшиеся очаги сопротивления — группа ВСУ, засевшая в здании бывшей школы на северо-западной окраине — блокировали и методично давили. Комаров уже думал, что операция завершена, когда в наушниках раздался голос Сидорова: (Р) – «Спартак»! С запада по трассе по направлению к Белгороду гигантская колонна! Комаров подбежал к пульту. На экране — широкое шоссе, идущее от границы к городу. По нему, растянувшись на несколько километров, двигались десятки единиц техники. БТРы, грузовики с пехотой, танки, самоходные артиллерийские установки. И впереди, и в хвосте — машины управления, РЭБ, топливозаправщики. Колонна, спешащая на помощь своим, только что выбитым из Шебекино. Или, что ещё вероятнее, — авангард главных сил, идущих на Белгород. (Р) – Сколько? — спросил Комаров, чувствуя, как кровь приливает к лицу. (Р) – Не меньше пяти тысяч человек, лейтенант. Целая бригада. Техники — до сотни единиц. Идут плотно, как на параде. Видимо, думали, что Шебекино уже их, что мы отступаем. Комаров смотрел на экран. Пять тысяч. Целая бригада. И они идут по открытому шоссе, в колонне, без рассредоточения. Никто не ждал удара с воздуха — их дроны висели в небе, но в такую погоду они слепы. А свои средства ПВО они бросили вперёд, к Белгороду. Это был шанс. Шанс, который выпадает раз в жизни. – Сидоров, — тихо сказал Комаров. — У нас есть что-то тяжёлое? «Смерч»? «Торнадо»? Артиллерия большой мощности? (Р) – Лейтенант, у нас только миномёты и пара РСЗО «Град» на позициях у Белгорода. Но их наводчики... они могут дать залп, если дать координаты. Но не факт, что накроют целиком. А колонна — она растянута. Комаров задумался на секунду. Потом в его голове всплыл разговор с инструктором на курсах, старым полковником, воевавшим в Сирии. Тот рассказывал про применение напалмовых боеприпасов против колонн в пустыне. Огненная стена, которая выжигает всё на километры. И у «Градов» такие снаряды были. Не белый фосфор — тот даёт дым, его можно переждать. Напалм — вязкая, липкая масса, которая горит при любой погоде, прилипает к коже, плавит металл, выжигает кислород. Его не сбить водой, не затушить песком. Он горит даже под дождём. – Напалм, — сказал Комаров. — У наших «Градов» есть напалмовые снаряды? Сидоров удивлённо посмотрел на него. – Есть. «Змей Горыныч» — так их называют. Но это запрещённое оружие, лейтенант. Женевская конвенция... – Забудь про конвенцию, — отрезал Комаров. — Эти твари идут на Белгород. На город, где живут женщины и дети. Они не спрашивали про конвенцию, когда жгли наши позиции белым фосфором. Давай координаты артиллеристам. Немедленно. Сидоров помедлил, потом кивнул и начал передавать координаты. Через десять минут из штаба пришло подтверждение: два дивизиона «Градов» готовы к залпу. Ждут только команды «Огонь». Комаров ещё раз взглянул на экран. Колонна медленно ползла по шоссе, западнее Шебекино, растянувшись на четыре километра. Тысячи людей. Десятки единиц техники. Бригада, которая должна была штурмовать Белгород. (Р) – Огонь, — сказал он. Земля вздрогнула. Даже на расстоянии десяти километров Комаров услышал характерный вой реактивных снарядов. Сотни «Градов», начинённых напалмом, устремились к цели. Через минуту горизонт на западе вспыхнул. Комаров поднялся на крышу ближайшего здания и налёг на бинокль. То, что он увидел, заставило его сердце замереть. Шоссе превратилось в реку огня. Огненная стена высотой в десятки метров накрыла колонну. Снаряды рвались не только на дороге, но и над ней, распыляя горючую смесь на площадь в несколько гектаров. Техника вспыхивала, как спички: броня плавилась, колёса и гусеницы испарялись. Люди, охваченные огнём, выскакивали из машин и бежали, превращаясь в живые факелы, падая и больше не вставая. Крики были слышны даже на таком расстоянии — нечеловеческий, звериный вой сотен умирающих. Колонна перестала существовать. Те, кто не сгорел сразу, задыхались в дыму, выгоравшем весь кислород. Напалм горел даже под дождём, вода не помогала, а разносила огонь дальше. Через десять минут от пятитысячной бригады остались лишь обугленные остовы техники и чёрные, скрюченные фигуры, похожие на обгоревшие коряги. Комаров смотрел на это без тени эмоций. В голове билась одна мысль: «За Козлова. За Морозова. За Сидорова. За каждого, кто поверил в меня. Это вам, твари, за Белгород». Он спустился вниз, где столпились бойцы, наблюдавшие за огненным шоу. Пленные, захваченные при зачистке Шебекино — трое украинских солдат, дрожащих и мокрых — смотрели на Комарова с диким ужасом. Один из них, молодой парень с трясущимися губами, вдруг выкрикнул: – Ты что наделал, урод?! Ты сжёг наших! Там же... там же были мирные! Мы их держали в середине колонны! Как живой щит! Они... они тоже сгорели! Комаров замер. – Что? — его голос стал ледяным. – Мирные, придурок! Мы их собрали в приграничных сёлах, везли с собой, чтобы прикрываться! Старики, женщины, дети! А ты их всех сжёг напалмом! Теперь ты такой же, как мы! Даже хуже! Мы хоть не своих убиваем! Пленный захохотал истерическим смехом, но смех быстро перешёл в кашель. Остальные двое смотрели на Комарова с ненавистью и одновременно со злорадством. Комаров молчал. Внутри что-то оборвалось. Мирные. Живой щит. Дети. Он не знал. Он не мог знать. – Заткнись, — прошептал он, но пленный не унимался. – Знаешь, сколько там было? Человек двести, не меньше! Мы их грузили в три автобуса, в середину колонны, чтобы если что — ракетой не ударили! Но ты, умник, напалмом решил... Все сгорели, все! Старухи, младенцы... — пленный сплюнул кровью на землю. — Доброе утро, лейтенант. Добро пожаловать в наш клуб. Комаров отвернулся. Руки дрожали. Он подошёл к Сидорову: – Подтверди по беспилотнику. Сидоров молча развернул экран. Изображение с последнего уцелевшего дрона показывало ад. Обгоревшие остовы машин. Трупы. И среди них — три автобуса, превратившиеся в обугленные каркасы. Внутри — маленькие, скрюченные силуэты. Детские. Комаров упал на колени. Его вырвало. Он не чувствовал ничего, кроме ледяной пустоты и тошноты. Он хотел отомстить врагу, защитить свою землю — а стал убийцей мирных. Женщин, стариков, детей. Которых враг использовал как щит. Сзади подошёл Симонов. Он вернулся с мотоциклом, весь в грязи, но без единой царапины. Посмотрел на экран, потом на Комарова. Его лицо было бесстрастным. – Война, лейтенант, — тихо сказал он. — Они знали, что мы ударим. Специально держали мирных. Это они виноваты, не ты. – Я отдал приказ, — прошептал Комаров, не поднимая головы. — Я. – Ты остановил бригаду, которая шла на Белгород. Если бы они вошли в город... — Симонов помолчал. — Погибло бы в сотни раз больше. Тысячи. И тоже мирных. Ты сделал выбор. Командирского выбора. Комаров поднял на него заплаканные, полные ужаса глаза. – Как... как можно жить с этим? Симонов пожал плечами. – Никак. Просто воюешь дальше. Потому что если остановишься — все эти смерти будут напрасны. Он протянул руку. – Вставай, лейтенант. Город ещё не зачищен. Очаги сопротивления остаются. Пора добивать врага. Комаров медленно поднялся. Он вытер лицо, испачканное в грязи и рвоте, рукавом. В глазах больше не было ни ярости, ни отчаяния. Только холодная, мёртвая пустота и где-то глубоко внутри — тлеющий уголёк, который мог когда-нибудь снова разгореться. Он повернулся к пленным. – Троих — в расход, — сказал он ровным, безжизненным голосом. — За детей. Два выстрела прозвучали почти одновременно. Третий пленный, тот, который кричал, зарыдал и попытался бежать, но пуля догнала его у разбитой стены. Комаров перешагнул через тело и пошёл вперёд, в сторону ещё грохочущих взрывов на северо-восточной окраине Шебекино. Бойцы молча двинулись за ним. Дождь всё лил, смывая кровь с асфальта и грязь с лиц. Но ничто не могло смыть то, что Комаров видел сегодня. Ничто не могло вернуть детей из сгоревших автобусов. Он принял это. Принял свою новую сущность. Добро пожаловать в ад, лейтенант Комаров. Теперь ты в нём полноправный житель.