Победитель

15:30 1 августа 2030 года Территория Военной Академии Генерального Штаба Вооруженных Сил РФ, г. Москва, Российская Федерация Солнце печёт по-московски — не египетским пеклом, а так, по-летнему, с лёгкой духотой и запахом пыли от газонов. Я стою на крыльце академии, щурюсь на свет и держу в руках папку с личным делом. «Зачислен в Военную Академию Генерального Штаба ВС РФ. Приказ №...» Сухо. Казённо. Бюрократично. Рядом Шура перелистывает свои документы. Она тоже зачислена. Наумова теперь будет учиться на стратега. Мы вместе. Это, наверное, единственное, что в этой бумажке есть хорошего. Я смотрю на здание академии за спиной. Колонны, лепнина, российский флаг над входом. Тут учат тех, кто будет командовать армиями. Тех, кто будет решать судьбы миллионов. Тех, кто станет генералами. Я стану. Звучит дико, если вспомнить, где я был год назад. Июнь 2029-ого. Командир взвода. Лейтенант, которого никто не знает, который просто делает свою работу и старается выжить. Сейчас — август тридцатого. Полковник. Командир полка. И это не предел. Невероятный карьерный рост. Я усмехаюсь про себя. Спасибо, Шурочка Вишневская. Без тебя это было бы невозможно. Ты — мой ключ, как сказал Макаров. Ты открыла мне двери, которые для обычного офицера закрыты наглухо. Люблю ли я её? Не знаю. Не думаю, что в нашу сделку входили серьёзные романтические отношения. Мы заключили союз — она даёт мне связи и поддержку, я даю ей защиту и верность. Всё честно. Всё по-взрослому. Но когда я думаю о ней... тепло становится. Где-то внутри. Может, это и есть любовь. А может, просто благодарность. С военной психологией хрен разберёшь. Популярность. Вот что изменилось ещё. Раньше мою фамилию знали только в полку. Теперь — вся страна. Тот, кто победил НАТО под Суэцем. Тот, кто разбил Левиафана западной военной машины. Герой. Газеты пишут, телевидение показывает, в интернете мемы с моей рожей. Смешно. Ещё год назад я был никем, а сейчас — кумир миллионов. В Суэц никто не верил. Макаров не верил. Сурков, наверное, тоже сомневался. Генералы в штабах закладывались на проигрыш и готовили отступление. А мы взяли и сделали. Я взял и сделал. И теперь Макаров говорит, что я вписал своё имя в историю военной мысли. Это дороже звезды Героя. Звезду дают за подвиг. А признание от Макарова — за то, что ты стал частью истории. Я достаю сигарету. Хочу закурить. Бросаю идею, всё же обещал Шуре бросить. Сука. Психологический отбор в академию — это было нечто. Месяц назад я выходил из этого здания с таким уставшим лицом, что сам себя в зеркале не узнал. Выворачивали душу. Всю подноготную. Детство, юность, войну, плен, смерть отца, мать, дядю, Макарова, Шуру... Всё, блядь, всё. Спрашивали про политические взгляды. А их у меня, если честно, нет. Были когда-то. В шестнадцать я зачитывался Марксом. Казалось, вот они, ответы на все мои вопросы. Классовая борьба, эксплуатация, революция в отдельно взятой стране. Красивая теория для умного подростка, который ищет правду. Потом появился дядя. Он вместе с Макаровым вбивал в меня национализм. Русские превыше всего, Россия для русских, Запад — враг. Тоже красиво. Тоже объясняло мир. Академия быстро стёрла марксизм. С ультранационализмом тоже поработали. Те, кто составлял моё личное дело, наверное, в ужас пришли: кандидат с такими взглядами лезет в генштаб? Пришлось объяснять, что это всё юношеское, перерос, теперь я — государственник. Врал, конечно. Но имеет ли это значение? Я и так служу двум политическим кланам сразу — Суркову через Вишневских и Макарову. Они друг друга на дух не переносят, но я нужен обоим. И это нормально. Потому что моя философия глубже любых партийных программ. Отец учил меня смотреть на своих. Макаров научил смотреть на чужих. Я научился смотреть на поле боя целиком. Вот моя идеология. Всё остальное — приложение. Нужен ли мне партбилет? Наверное, дадут. Для галочки. Для карьеры. Но я буду держать его в ящике с пометкой "хранить вечно", а философию — в голове. Потому что идеологии приходят и уходят, а принципы выживания остаются. Меня часто обвиняют в самовлюблённости. — Много о себе думаешь, Комаров, — говорят за спиной. — Сейчас ты на коне, а завтра нахватаешься поражений — и сдуешься. Может, и так. Может, завтра меня разобьют, унизят, сломают. Война как женщина — непредсказуемая. Но сегодня — я тот, кто победил НАТО. Тот, кого сам Макаров назвал успешным учеником. Тот, чьё имя вписали в историю военной мысли. Пусть попробуют повторить. Методы мои тоже критикуют. — Слишком затратно, — говорят штабные крысы. — Слишком много потерь. Слишком рискованно. А результат? Результат есть. Цель оправдала средства. Мы победили там, где никто не верил в победу. Мы разбили армию, которая считала себя непобедимой. Мы показали всему миру, что русский солдат — это сила, с которой следует считаться. Да, были ошибки. Много ошибок. Я их не скрываю. Но каждая ошибка меняла меня. Каждая становилась уроком. Каждая вплеталась в ткань моей личности и делала меня сильнее. Те, кто укоряет меня за ошибки, просто завидуют. Завидуют, что не они стоят на моём месте. Не они едут в триумфальной колонне по Красной площади. Не им пожимает руку Сурков. Не их вызывает на разговор Макаров. А скорее всего, следуя их жизненной логике, они окончательно убедятся, что мне нельзя никем командовать. Ну и хуй с ними! Пусть засунут свою очень важную, но не очень нужную критику себе в жопу. Пусть сидят эти ебаные посредственности у себя в казармах и дрочат на картинки из журнала «Плейбой». Я прошёл путь. От срочника — до полковника. От тактика — до стратега. От мальчишки, который потерял отца, — до восходящей звезды российского офицерства. От пленника, которого накачивали наркотиками, — до триумфатора, которого встречала вся Москва. Я стал достойным наследником отца. Он смотрел бы на меня и гордился. Я перенял его умение видеть своих, заботиться о них, обеспечивать их. Я продолжил его дело. Я стал достойным учеником Макарова. Он научил меня видеть врага, понимать его, убивать его. Он дал мне философию выживания в мире, где никто не поможет, кроме себя и своих. Я ношу отцовский позывной. Тот, что передаётся от сердца к сердцу. Я — Шарапов. Достойный сын своего великого отца. И я следую принципам Макарова. Смотрю на врага и вижу, как его убить. Смотрю на поле боя и вижу его целиком. Кем я был? Мальчишкой, который хотел в экономисты. Подростком, который искал правду в книгах. Лейтенантом, который выживал в пекле второй украинской. Пленником, который сходил с ума от наркоты и боли. Офицером, который учился побеждать. Кем я стал? Полковником. Командиром. Стратегом. Героем. Кем я вижу себя в этом мире? Мир — это арена. Всегда был и всегда будет. На этой арене идёт война. Не только с оружием в руках — война цивилизаций, война культур, война за выживание. Русских хотят уничтожить. Всегда хотели. И всегда будут хотеть. Потому что мы — другие. Потому что мы — русские. Потому что мы занимаем шестую часть планеты и не собираемся уступать. Кто я на этой арене? Победитель. Почему? Потому что я русский солдат. А для русского солдата нет ничего невозможного. Один хер, нам терять нечего. У нас за спиной — сожжённые деревни, убитые семьи, поруганная земля. У нас впереди — только победа или смерть. Третьего не дано. Это и есть главная военная тайна. Не спутники, не ракеты, не новейшие разработки. А вот это вот: осознание, что отступать некуда. Что позади — Родина. Что если не мы, то кто? Американцы воюют за доллары. Европейцы — за комфорт. Наёмники — за контракт. А русский солдат воюет потому, что иначе нельзя. Потому что ему терять нечего. И потому он непобедим. — О чём задумался? — голос Шуры вырывает меня из размышлений. Она стоит рядом, перекинув сумку через плечо, и смотрит на меня с лёгкой усмешкой. Солнце играет в её волосах, делая их золотыми. — О вечном, — отвечаю я. — О вечном он думает, — фыркает она. — Пошли мороженое купим. Жарко. Смотрю на неё. — Пошли. Мы идём по территории академии, между старых корпусов и молодых деревьев. Где-то вдалеке слышны команды на плацу, где-то смеются курсанты. Обычный летний день. Шура берёт меня под руку. — Зачислены, — говорит она. — Представляешь? Будем учиться вместе. — Представляю. — И что ты думаешь? Я смотрю на неё. На её глаза, в которых сейчас нет командирской жёсткости, только тепло. На её улыбку, которая бывает только для меня. — Думаю, что я счастлив, — говорю я. Это правда. Несмотря ни на что. — Пошли за мороженым, — говорит Шура. Мы идём. А в голове крутится: Кем я был? Никем. Кем я стал? Победителем. Кем я буду? Посмотрим. Главное, что я — русский солдат. А для русского солдата нет ничего невозможного.