Свои же люди

23:40 21 июня 2030 года Военная база "Внутреннего круга" в селе Смирново, Северо-Казахстанская Область, Республика Казахстан Где-то лаяли собаки. Деревенские, дворовые, те самые, что всю жизнь прожили на цепи и теперь надрываются от каждого шороха, потому что по ночам здесь происходит то, чего их собачьи мозги не могут объяснить. Колонны грузовиков без опознавательных знаков, люди в камуфляже без нашивок, идиоты в форме казахской армии, которые косят под местных патриотов. Я вышел из УАЗика и хрустнул шеей. Два часа тряски по просёлкам — хуже, чем сутки в броне. Водила, молодой пацан из местных, смотрел на меня с таким подобострастием, будто я сам Саваоф сошёл с небес. Я ему даже не кивнул. Пусть привыкает, что здесь никто никому не улыбается. Село называлось Смирново. Типичная вымирающая дыра Северного Казахстана: дома с шиферными крышами, покосившиеся заборы, пара магазинов с неоновыми вывесками «Продукты 24» и обязательный памятник Ленину, которому уже лет тридцать как оторвали нос, но так и не снесли окончательно. Я сидел на пассажирском сиденье, положив автомат между колен, и смотрел, как счётчик на приборной панели отсчитывает километры. В кузове позади меня дребезжало и позвякивало снаряжение моих «сов» с «Уралов». Шаров пригласил. Сказал, дело есть, а заодно и солнцестояние отметим. Я Шарову не то чтобы друг, но и не враг. На Суэце мы вместе жгли янки, и этого у него не отнять — в бою он зверь. Но его замашки... его «Русский ударный корпус» с их топорами и рунами всегда вызывали у меня смешанные чувства. Я серб, я православный. Для меня вера — это нечто личное, а не повод для шаманских плясок с кровью. — Командир, — подал голос водила, молодой парень из пополнения, — тут по слухам, сам Макаров местному акиму взятку сунул. Потому и сидим тут тихо. — Умно, — хмыкнул я, доставая сигарету. — Юридически мы теперь кто? Местное ополчение? Патриоты Казахстана, готовые грудь подставить под русские танки? — Ага, — усмехнулся парень. — Местные националисты от счастья кипятком ссутся. Думают, русские придурки сами себе роют яму, а мы тут базу раскинули. Один из этих "придурков" так главой ополчения стал. — Макаров всегда умел играть в шахматы, пока другие в шашки режутся, — я прикурил, выпуская дым в приоткрытое окно. — Давай к селу подъезжай. Село Смирново спало. Точнее, делало вид, что спит. Окна домов были тёмными, но я чувствовал десятки взглядов из-за занавесок. Мы въехали на главную улицу, и первое, что бросилось в глаза — старая церквушка. Небольшая, с облупившейся краской на куполах. И возле неё копошились люди в камуфляже. На рукавах — шевроны «Русского ударного корпуса». Люди Шарова. — Твою ж мать, — выдохнул я, увидев, как двое солдат выволакивают из дверей икону, а третий пинает ногой старинный подсвечник. Я вышел из машины. Воздух здесь пах иначе, чем в степи. К привычной пыли и траве примешивался запах старого ладана, воска и... чего-то ещё. Запах осквернения. — Стоять! — рявкнул я, подходя ближе. Один из бойцов обернулся, узнал меня, но даже не подумал вытянуться по струнке. Только осклабился. — Здравия желаю, командир. С праздником! — он кивнул на икону у своих ног. — Дрова собираем для костра. Командир велел. Я посмотрел на лик Богородицы, на который сейчас наступал грязный берц этого выродка. Во мне что-то перевернулось. Я не ханжа, я убивал людей разными способами, я торгую оружием, я военный преступник. Но это... Это была не просто церковь. Это был дом Бога. Моего Бога. — Это православный храм, — сказал я тихо, но так, что парень перестал улыбаться. — Вы совсем охренели? — Шаров сказал, — упрямо повторил он, но голос его дрогнул. — Он говорит, что ваш божок — это божок рабов. А настоящие мужчины Перуну молятся. — Ваш Шаров, — я шагнул к нему, — если бы не мои «совы» на Суэце, гнил бы сейчас в песках без задницы. А ты, щенок, иконы руками не трогай. Убери. Напряжение повисло в воздухе. Я чувствовал, как мои ребята, вышедшие из «Урала», встали за моей спиной. Бойцы Шарова переглядывались, но оружие пока не хватали. Конфликт со мной никому не нужен. — Ладно, — сплюнул парень. — Твоя взяла. Пошли, мужики. Там ещё амбар есть, без попов. Они ушли, оставив икону валяться в пыли. Я подошёл, поднял её, стряхнул грязь и прислонил к стене церкви. Перекрестился. Мои бойцы, кто был крещён, сделали то же самое. Остальные просто молчали. — Командир, — тихо сказал один из них, серб, старый уже волчара, — может, пошлём их? Скажем, что заболели? Не нравится мне это место. — Нет, — ответил я, садясь обратно в машину. — Шаров звал. Пойдём. Посмотрим, что за представление он нам готовит. Костер уже разгорелся, когда я подошел к поляне. Огромный, в три человеческих роста, он бросал пляшущие тени на лица собравшихся. Человек пятьдесят, не меньше. В основном «ударники» Шарова. Смотрят кто с любопытством, кто с откровенным омерзением, но молчат. В центре, перед костром — Шаров. Я многое повидал. Я видел, как люди режут друг другу глотки за глоток воды. Я видел, как хорваты выкладывают головы в кастрюли. Я видел, как «азовцы» пытают пленных. Но Шаров… Шаров каждый раз умудряется открыть во мне новую дверь, за которой — такая бездна, что смотреть туда страшно. На нем парадная форма, но вместо ремня — широкая полоса сыромятной кожи с выжженными рунами. На шее — не крест, а коловрат, тяжелый, серебряный. В руках — топор. Не боевой, ритуальный. Древко тоже покрыто рунами, лезвие отсвечивает багровым от пламени. Но не это главное. Рядом с костром, на земле, сидят пятеро. Связаны. Руки за спиной, на головах мешки. Их привязали друг к другу веревкой, образовав живой круг. Пятеро смертников, которые пока еще дышат. А перед Шаровым, на коленях, возится девчонка. Русская, светловолосая, худая. Лет тринадцать, не больше. Она трясущимися руками надраивает его берцы влажной тряпкой. Плачет. Боится даже всхлипнуть громко. Шаров стоит над ней, как скала. Он даже не смотрит на нее. Смотрит на строй. На солдат. На меня. — О, Кравнич! — голос его гремит над поляной. — Серб пожаловал! Проходи, гостем будешь. Праздник у нас сегодня, великий день! Киваю ему, но не подхожу близко. Встаю с краю, в тени. Наблюдаю. Девчонка замешкалась. Видимо, пятно какое-то никак не оттирается. Шаров опускает взгляд, и лицо его темнеет. — Ты чего возишься, паскуда? — рявкает он. Она вздрагивает, роняет тряпку, пытается поднять. Удар. Короткий, без замаха, просто ногой под ребра. Она отлетает, как тряпичная кукла, ударяется спиной о землю, хватает ртом воздух. — Быстро! — орет Шаров. — Встала и продолжила! Это твой удел: рожать, у плиты стоять и хуи сосать! Другого от тебя не требуется. А ты даже этого делать не умеешь! Девчонка, зажимая бок, ползет обратно. Хватает тряпку, снова трет сапог. Плачет уже навзрыд, но беззвучно. Научили уже не орать. У меня пальцы чешутся. Сжать их в кулак. Подойти. Врезать. Прямо сейчас, прямо здесь. Пусть даже потом меня изрешетят. Но я не могу. Я командир «Сов». У меня люди. У меня приказ. Я здесь, чтобы понять, что задумал Шаров, чтобы доложить Макарову. Если я сейчас сорвусь — все насмарку. Терпи, Кравнич. Ты терпел и не такое. Шаров тем временем поворачивается к строю. Глаза горят. Он в ударе. Сегодня он не просто командир, сегодня он жрец, пророк, царь и бог этой поляны. — Смотрите сюда! — он указывает топором на связанных. — Вот она, скверна! Вот оно, гнилое мясо, которое я выполол из своего корпуса! Он подходит к ним, пинком переворачивает одного. Тот мычит под мешком, дергается. — Я дал им самое простое задание! — голос Шарова взлетает до истерических нот. — Проще не бывает! Я сказал: «Вон та шлюха, что ползает у моих ног, — ваша! Трахните её! Всё!» А эти немощи... — он бьет ногой другого и начинает высоким голосом поддразнивать. — Заныли! Заплакали! «Нельзя, она русская! Она же ещё ребёнок! Совесть мучает!» Совесть, сука! Он смеется. Страшным, лающим смехом. Рядом с ним, чуть поодаль, стоит кто-то. Молодой, околорусской внешности, в форме ополченца, но с погонами, какие носят местные, «казахские». Он поддакивает Шарову, кивает, как китайский болванчик. И тут я узнаю его. Кантемиров. Тот самый, про которого водила говорил. Местный вояка, которого завербовали. Сейчас он улыбается, чуть ли не светится от счастья. — Правильно, Михаил Саныч! — верещит он. Голос у него сладкий, угодливый. Каждое слово Шарова он встречает с таким видом, будто ему сделали приятно ниже пояса. — Чмыри позорные! Выебать девку не могут! Какие же вы после этого мужики? Бабы позорные! Их самих ебать надо! Шаров довольно кивает. Подходит к девчонке. Рывком за волосы поднимает ее голову. — Ты смотри! — он срывает с ее шеи тонкую цепочку с крестиком. — Христианка! Божья овечка! — он швыряет крест в костер. — Вы посмотрите на них! Две тыщи лет им долдонят: смирись, стерпи, возлюби врага! И что? Что они получили? Их жгли на кострах, их резали, их насиловали, а они всё терпели! Потому что удел таких, как вы — терпеть! Вы — мясо! Скот! Рабы! — Точно! — поддакивает Кантемиров, захлебываясь подобострастием. — Шваль! Так им и надо! Это всё, на что они годны — терпеть и подчиняться! Шаров отпускает девчонку. Она падает лицом в пыль. — И эти пятеро! — орет он. — Они бабу выебать неспособны! На что они вообще способны? Рождаться, жрать, срать и дохнуть? А потом удивляются, почему ими командуют такие, как мы! Почему мы берем всё, что хотим! — он обводит рукой поляну. — Потому что мы — сила! Потому что мы не слюни жуем, а берем своё! — Идеологические импотенты! — встревает Кантемиров. — Перун знает, кого карать, а кого миловать! В этот момент из темноты выходят двое. Волокут мешки. Награбленное из церкви. Сваливают в кучу прямо рядом с костром — иконы, утварь, подсвечники. Звон металла, стук дерева. Шаров подходит к куче. Пинает ногой икону. Она трескается. — Смотрите! — он поднимает оклад, тускло блеснувший в свете костра. — Сколько веков прошло с викингов? А они до сих пор самое ценное в церкви хранят! Ценности, понимаете?! Не веру, не души, а металл! А почему? Потому что в церквях этих только рабы распятого жида молятся! Нет там ничего святого! Пустота! А мы берем! Мы силой берем! Это всё пойдет на пользу дела! На оружие! На припасы! На великую цель! — В ломбард сдать, и делов! — поддакивает шакал Кантемиров. — Деньги нужны на святое дело! Шаров довольно хохочет. Возвращается к девчонке. Она так и лежит, не смея подняться. Он бьет ее ногой в бок — еще раз. Для острастки. — Лежи, шлюха! Ты мне еще пригодишься. Потом подходит к костру. Поднимает топор над головой. Что-то шепчет — молитву или заклинание, обращенное к своим деревянным богам. Резко опускает топор, высекая искры из специального камня. Костер вспыхивает ярче. — Очищение! — ревет Шаров. — Огнем! Он хватает ближайшего связанного за шиворот. Тот мычит, брыкается. Шаров, с нечеловеческой силой, швыряет его в костер. Крик. Страшный, нечеловеческий. Мешок на голове вспыхивает мгновенно. Человек мечется, пытается выкатиться, но веревка, связывающая его с другими, не пускает. Другие четверо дергаются, пытаются отползти, но их тоже тянет к огню. Шаров хватает второго. Третьего. Четвертого. Пятого. Поляна наполняется запахом горелого мяса и волос. Крики стихают быстро. Костер полыхает, жадно пожирая новую плоть. В толпе ополченцев — движение. Несколько человек, молодые, в местной форме, смотрят на это с лицами, которые не получается скрыть. Брезгливость. Ужас. Омерзение. Они переглядываются и, пятясь, исчезают в темноте. Я успеваю заметить их лица. Девушка. Светловолосая, жесткая. Максакова, кажется. И двое парней с ней. Сомик и тот, второй, неуверенный, Ивантеев. Уходят. Правильно делают. А Шаров уже возбужден, разгорячен, раздухарился. Он подходит к девчонке, которая лежит без движения, боится даже дышать. Хватает ее за шкирку, поднимает, как котенка. — А эту я себе возьму! — орет он на всю поляну. — Праздник только начинается! И уволакивает ее в темноту, к своему вагончику. Девчонка даже не кричит. Может, сил нет. Может, понимает — бесполезно. Я стою, смотрю на костер, в котором догорают пятеро. Смотрю на кучу церковного добра, которое завтра повезут в ломбард. Смотрю вслед Шарову. И молчу. Потому что если я сейчас закричу — я не остановлюсь. Солнце вставало над степью, обещая жаркий день. Я вышел из казармы, где провел бессонную ночь, и первым, кого увидел, был Кантемиров. Он стоял у штаба, пил кофе из пластикового стаканчика и улыбался. — Слышь, командир, — окликнул он меня. — А девчонку-то вчерашнюю нашли. Я остановился. — Где? — В овраге, за базой. — Он ухмыльнулся ещё шире. — Красиво, говорят, убили. Изнасиловали по полной, а потом... Ну, вы поняли. Изуверски, короче. Кто ж так с детьми-то? Смотрел он при этом на меня абсолютно спокойными глазами. — Видели её вчера, — продолжил он, смакуя. — С Шаровым. Он голый был. Ну, после ритуала, наверное, расслабился. Она ему сапоги чистила, а он её... того. Я молчал. Внутри всё кипело, но снаружи — ни мускул не дрогнул. — А вы, командир, — Кантемиров сделал глоток, — если что, молчок. Свои же люди. Шаров уважает тех, кто своих не сдает. А чужих... ну, вы видели, как он с чужими. Он допил кофе, смял стаканчик и пошел по своим делам, насвистывая какой-то мотивчик. Я смотрел ему вслед и считал до десяти. Потом до двадцати. До ста. Ничего не помогало. Тринадцать лет. Русская девочка, которая чистила сапоги психопату. Которую он назвал "посудомойкой", а потом убил, потому что мог. Потому что здесь он — бог и царь. Я достал сигарету, прикурил. Руки не дрожали. Давно уже не дрожат. Я затянулся глубоко, до кашля. Посмотрел на небо. Солнце стояло высоко. Самый длинный день в году кончился. Наступил самый короткий. Интересно, сколько таких дней мне еще суждено прожить? И сколько таких ночей — увидеть?