3

Она действительно его не ждала. Его возвращение напоминало его рождение - такое же неуместное и нежеланное. Тогда, двадцать четыре года назад, после очередного скандала (то время в семье выдалось тяжёлым и истеричным, хотя было ли тогда легко хоть кому-то, кроме партийных шишек да генсека?), она решилась. Она решилась сбросить с себя ношу, которая, признаться по чести, тяготила её с самого момента обнаружения. В семье уже был один ребёнок - Андрей, и её это более чем устраивало, поэтому вторую беременность Толина мать встретила без восторга. Зато муж был рад. И вот тогда, 28 декабря, она, опухшая от слёз и хриплая от криков, решила убить двух зайцев одним выстрелом - избавиться от ребёнка, которого она не хотела, и сделать больно мужу, который её довёл. Ружьё дало осечку. Как иронична в своей несправедливости бывает жизнь! Люди, которые грезят большой семьёй и мечтают о детях, с трудом могут заиметь хотя-бы одного, в то время как где-то в Избербаше, на берегу Каспийского моря, после попытки кустарного аборта на шестом месяце, рождается ребёнок! И даже обвитие пуповины вокруг шеи ему нипочем - он выживает, словно назло незадачливой матери, которая, в прочем, всё равно ничего не видит и не слышит, лёжа без чувств после муки тяжёлых родов. Она возненавидела его, как только пришла в сознание. Называл его муж - в выборе имени она не участвовала. У неё не было молока, грудью его выкармливала добродушная соседка. Всю одежду он донашивал за старшим ребёнком, которого, в отличие от него, она не ненавидела. Все игрушки делил с ним же, ровно как и еду. Однажды ночью, аккурат в его четвёртый день рождения, она накрыла его подушкой. Снова осечка. Он снова выжил. Выжил, чтобы продолжать её мучить. Уже в самом нежном возрасте, когда было невозможно понять умом, Толик чувствовал и отчётливо знал, что мама его не любит. Его волновал только один вопрос - за что? Ответ он узнал в 13 лет, когда в истерическом порыве мама открыла ему правду о том, как он появился на свет. После этого Толик замолчал на неделю, из-за чего понабрал двоек - ведь даже в школе, когда учитель задавал ему вопрос, он не мог выдавить из себя ни единого слова. Ему хотелось раствориться в тишине, исчезнуть, обратиться меловой пылью на скрипучей зелёной доске и быть стёртым тяжёлой грязно-розовой тряпкой. По мере взросления Толик отдалился от семьи и ушёл в себя (друзей у него никогда особо не было), стало полегче. Осознание собственного положения наваливалось на него лишь иногда. Редко, как говорится, но метко. В момент одинокой прогулки в парк аттракционов, когда из толпы людей взгляд выцеплял светящегося от радости ребёнка, идущего под руку с такой же светящейся мамой. Или на каком-нибудь школьном мероприятии, когда к одноклассникам подходили родители, обнимали и говорили о том, как гордятся ими, какие их дети молодцы. Эти мгновения очень резко и явственно напоминали Толику о том, что он не любимый ребёнок, да и вовсе не человек, а ничто иное, как катастрофическая ошибка и обуза. Обедали в звенящей тишине. Попытки протолкнуть в горло хоть какую-то еду с этого пропитавшегося всеобщим глухим замешательством стола Толик отмёл практически сразу, решив пообедать в городской столовой после того, как разберёт свои вещи. Но молча вставать и уходить в свою комнату без каких либо пояснений касательно своего внезапного возвращения и планов на ближайшее будущее было слишком уж невежливо, даже по-свински, поэтому Толик глубоко вдохнул, собрался с мыслями и кое-как обрисовал родителям случившееся: "Так-да эдак, действительно в Москве поступить не смог, приезжать обратно стало стыдно, остался, год работал где приходилось, жил у знакомых, этим летом тоже поступить не смог, решил всё-таки вернуться домой, ещё год поработаю, а следующим летом буду поступать в местный техникум, да-да, вы были правы, простите, извините..." Толика никто не перебивал, а когда на удивление складный (с учётом понятно каких не озвученных моментов) унизительный монолог подошёл к концу, мать как-то неопределённо - со смесью усталости и смирения вздохнула, тихо проговорила: "Понятно... ну, хорошо что ты образумился" и, не поднимая глаз на сына, встала, чтобы положить мужу добавки второго. Емельян Сливко оказался разговорчивее своей жены, и, кажется, был по-настоящему рад Толиному возвращению, из-за чего последнему пришлось дополнительно попотеть над корректными ответами на уточняющие вопросы о жизни в Москве. Отцовская вовлечённость на фоне материнской нарочитой холодной отстранённости ощущалась скорее угнетающе, чем утешительно, Толик чувствовал себя провинившимся. И вот, наконец, узнав о том, что старший брат женился год назад и вот совсем недавно стал отцом, о том, баба Нюра из квартиры напротив умерла в прошедшем сентябре, а также о том, что в ДК химиков всю неделю будет выступать какой-то танцевальный ансамбль из Ставрополя ("Сходи, красивые там девчонки пляшут, может познакомишься с какой"), сыну было официально позволено откланяться из-за стола: "Ну, заболтал я тебя с дороги, иди вещи разбери". *** Не считая плотного слоя пыли, Толина комната никак не изменилась. Дверь в неё открылась с трудом - никто не заходил сюда с тех пор, как он уехал. Неудивительно. Толику очень легко представилась следующая картина: Входная дверь только-только закрылась, а мать уже спешит к другой - к двери его комнаты, прикладывает небольшое усилие чтобы провернуть язычок ручки с наружной стороны и закрывает, закрывает эту комнату так, как закрывают шкаф боящиеся бабайки дети. Может быть, мама даже обсуждала с папой идею заклеить эту дверь обоями, "он, наверное, и не вернётся уже совсем..." - говорила она деловито, напуская в свой тон притворной печали, какую положено испытывать матерям в таких ситуациях, но в её словах отчётливо слышалась тихая мольба, надежда на то, что младший сын исчез из её жизни навсегда. Эти мысли, обычно пробивавшие Толика если не на слёзы, то на крепкое такое уныние, неожиданно откликнулись в нём совсем новыми ощущениями. Сейчас он испытывал неуместное удовлетворение, облегчение, даже что-то вроде триумфа от осознания того, что он расстроил мамины надежды и причинил ей боль. Толик злорадствовал. Было странно, но очень приятно, ведь в кое-то веке больно не ему. Толик вдруг понял, что обладает властью, которой доселе почему-то не замечал. Не только над мамой и папой, а над всеми людьми в принципе. Властью причинять боль. Сильную ли, маленькую ли - решать только ему, а наивные глупцы вокруг не имеют об этом не малейшего понятия, в то время как он уже может сделать несчастным любого из них. Это жуткое осознание привело Толика в состояние дикой, невиданной доселе и необузданной жажды - очень хотелось срочно что-нибудь сделать: Выйти на улицу, подкараулить какого-нибудь велосипедиста и кинуть камень или ветку ему в колесо, чтобы он упал и в кровь разодрал себе колени, локти, а лучше чтобы ещё и лицо. Свиснуть из кошелька какой-нибудь бабули последние деньги, проследовать за ней до квартирной двери и дождаться, пока она обнаружит пропажу и зайдётся отчаянными криками и рыданиями. Или затаиться на мосту и первого же прохожего столкнуть вниз, прямиком в Кубань. Был человек - и нет его, сожран свирепым течением горной реки. В безумном бреду Толик метался по комнате туда-сюда, и поднимаемая его движениями пыль была похожа на смог от лесного пожара. И прямо как в лесном пожаре, стало тяжело дышать. Толик сполз вниз по стенке и уставился в одну точку. В ушах звенело, рубашка была насквозь мокрой от пота, по подбородку вниз стекала слюна. В распалённом бреду возбуждения (как морального, так и физического, брюки уже давно стали ему малы) Толик почему-то никак не мог дойти до единственно верного и очевидного способа достижения разрядки, поэтому он начал царапать ногтями свои руки, плечи, шею - остервенело, словно пытался вылезти из собственной кожи, кое-где уже проступили кровавые разводы. А боль от впивающейся ниже пояса в разгоряченную плоть ткани лишь усиливала его яростное исступление, сильнее сводило с ума. С губ срывались какие-то звериные звуки - что-то среднее между рыками и агонизирующими стонами. Толик выглядел так, словно умирал от бешенства. Неожиданное просветление мысли наступило лишь на мгновение, но его хватило, чтобы Толик понял, что ему нужно сделать, чтобы достичь облегчения. Тем паче, что тело настойчиво ему подсказывало - бёдра судорожно двигались туда-сюда, ища хоть какую-то стимуляцию, малейшее трение, что угодно, что окончит эту муку животного сладострастия. Твёрдый и влажный от смазки член Толик выдернул из брюк грубым рывком, он вцепился в него так, словно хотел раздавить. Он причинял себе боль, тёр до нездорового покраснения и всё больше зверел по мере того, как приближалась долгожданная кульминация. Наступивший так же внезапно, как недавнее короткое просветление, оргазм прекратил бесноватые судороги, которыми до сих пор сопровождалось Толино состояние. Он замер и вытянулся как струна, и потом, когда дурманящая дымка наконец-то испарилась, он испытал такое блаженство, какого раньше не знал. Зато он знал другое - он хочет испытать это снова. *** Приведя себя в порядок и переодевшись в свежую одежду, Толик торопливо засобирался в столовую, комнатное "происшествие" было энергозатратным, от чего голод стал куда ощутимее и уже сжимал Толин желудок тянущей, глухой болью. Не успел Толик дойти до входной двери, как на тумбе зазвонил телефон. -Я отвечу.- бросил Толик куда-то в сторону родителей и снял трубку. -Алло, Толя? Это Вася из поезда. Я вот только добрался и сразу тебя набрать решил! Ты сам-то как? Отдыхаешь с дороги?