Глава 13. Гарри Поттер

Глава XIII. Мальчик, которого не было Его окружали холод и темнота. Иногда ему казалось, что он провёл в этом небытии вечность — без начала и без конца. Память была как туман: зыбкая, ускользающая. Когда-то давно он знал своё имя… Кажется. Сейчас в его сознании царила пустота, только обрывки воспоминаний скользили по краю мысли — расплывчатые, как смятые страницы чужой жизни. Были ли они его? Или это был всего лишь сон? А если сон — может ли он проснуться?       Иногда приходили образы. Вспышки. Чьи-то руки — тёплые, пахнущие чем-то знакомым — прижимали его к себе. Кто-то гладил его по волосам, шептал, защищал. И всё это было… нежно. Безопасно. Но кому принадлежали эти руки? Кто давал ему это забытое ощущение утешения? Он не знал.       А потом — вспышка. Внутри, как раскат молнии — магия. Живая, настоящая, первобытная. Она вспыхнула в нём, осветив его тьму изнутри, прорезав слои забвения, словно нож. И он вспомнил. Когда-то он был могущественным. Магом. Тем, кого боялись, о ком говорили шёпотом. Властелином страха. Его имя... Нет. Не Гарри. Гарри — это не его имя. Оно чужое, фальшивое. Слишком мягкое. Слишком светлое. Но почему все зовут его так? Тогда, в тот самый день, когда магия вырвалась наружу, он впервые почувствовал, что жив. Что снова жив. Энергия прошлась по его телу, как огонь, не поддающийся контролю. Всё произошло внезапно: светлая комната дрогнула, и стены словно содрогнулись от внутреннего взрыва. Воздух наполнился жаром, шкаф с книгами разлетелся в щепки, ковер задрожал, словно от удара ветра, а голубые обои покрылись копотью и расползающимися ожогами. В проёме двери возник мужчина — высокий, тяжёлый, с лицом, натянутым, как серая маска. Он бросился внутрь и без колебаний подхватил его на руки. Руки были крепкие. Тёплые. Но не те, из воспоминаний. Он смотрел на это лицо, и оно казалось одновременно чужим и… смутно знакомым. Как будто он уже видел его. Может, в другой жизни. Или в другом сне. Он не знал, кто этот человек. Он не знал, кто он сам. Но знал одно — что-то в нём проснулось. И это что-то не желало снова засыпать. Картинка снова померкла, и он вновь оказался в темноте. Но теперь здесь не было холода — лишь пустота, глухая и безжизненная, как будто он завис в бесконечном пространстве, где не существовало ни времени, ни движения. Всё застыло. Только на краю его восприятия теплилось нечто едва ощутимое — крошечное, тёплое, настойчивое, словно маленький огонёк, пытающийся поглотить его. Должен ли он поддаться? Нет. Он не мог. Он не для того прошёл сквозь тьму, не для того столько пережил и столько отнял у других. Он заплатил слишком высокую цену, чтобы просто… исчезнуть. Но что он сделал?       Разрушенная комната всплывала в памяти снова и снова — только это уже была не та светлая комната с голубыми обоями. Нет. На её месте возникали совсем другие образы: каменные стены, резкий гул сирен, крики, бегущие люди. Всё как в старом кино, с искажённым звуком и мерцающим изображением. Он был ребёнком. Совсем маленьким. Один на улице, среди тревоги, паники и пепла. Бомбардировки Лондона — чёткие слова, знакомые, будто из учебника или чужого рассказа, но он помнил, как грохотали стены, как рушились дома, как чёрный дым застилал небо. Детей из его приюта почти не осталось. Остальные были вывезены за город. Его — забыли. Или намеренно оставили. Он учился, и никто не смог с ним связаться. Он был один. Всегда. Как же его тогда звали? Это имя едва мелькнуло в сознании — будто кусок старой, оборванной киноплёнки, что успел промелькнуть в проекционном луче и исчезнуть. Вместо него осталось только ощущение: потерянность. Одиночество. Что из этого было сном, а что — реальностью? Или он уже умер, и всё происходящее — последняя вспышка в умирающем сознании?       Он снова увидел. Руки — тонкие, бледные — аккуратно выстраивали цветные кубики в ровный ряд. Удивительно, но это… успокаивало. Уравновешивало. Рядом лежала плюшевая змея. Нагайна. Его единственная подруга. Он всегда помнил, что у него была змея… Но была ли она живой? Или она всегда была вот этой мягкой, потёртой игрушкой с пришитыми глазами и слегка вытертым швом? Он протянул к ней руки, желая прикоснуться, убедиться, что она настоящая. Но прежде чем пальцы коснулись ткани — картинка исчезла. Всё снова провалилось в темноту. Было ли это наяву? Или снова обман? Он не знал. Воспоминания, сны, образы — всё перемешалось. Они словно кусочки мозаики, высыпавшиеся из коробки и рассыпавшиеся по полу. Он собирал их, снова и снова, но каждый раз, когда, казалось, находил правильное сочетание, когда силуэт почти вырисовывался — всё рассыпалось, исчезало. И он оставался один. В темноте. Вот он снова бредёт по разрушенной улице, среди копоти и щебня, едва держа в руках деревянную лопату. Помогает взрослым разгребать завалы, тянет камни, оттаскивает доски, засыпает от усталости прямо на ногах. За это ему позволяют спать на чердаке и делятся скудной едой. Но он знал: так не может продолжаться вечно. Он был всего лишь ребёнком. Один среди руин. Он должен был найти способ попасть в другой мир. В магический. Там, где было безопаснее, тише. Где ещё оставалось что-то, не разорванное войной и смертью. Там, где он мог бы спрятаться от криков, от гари, от постоянного страха. Но как остаться в этом мире? Как удержаться, если у тебя ничего нет — ни имени, ни рода, ни денег? Как заработать, будучи ребёнком? Он не знал. Но чувствовал — отчётливо, пронзительно, — что должен попытаться. Что-то внутри подсказывало: его место — не здесь. А потом всё снова менялось. Он сидел в светлой комнате среди игрушек. Мягкий ковёр, деревянный стеллаж, мягкий свет из окна. Вошла женщина — высокая, тонкая, со светлыми волосами. Кто она? Воспитательница? Нет… Мать? Он не был уверен. Её голос звучал мягко, когда она звала его обедать, и он медленно встал, прижимая к груди свою Нагайну. Нагайна — его верная спутница. Но она не была игрушкой. Нет. Он знал это точно. Она была настоящей — живой. С холодной чешуёй, с жестким, цепким взглядом и тихим, шелестящим шипением. Когда всё рушилось, её голос успокаивал. Он мог слушать это шипение часами, забываясь в нём, словно в колыбельной. Снова — тьма. Пустота. И так — снова и снова. Замкнутый круг. Воспоминания. Сны. Видения. Всё перемешивалось. Он уже не знал, где кончается реальность и начинается вымысел.       Были и другие образы. Тяжёлые. Жуткие. Кровавые. В них был человек, совершавший страшные поступки — и это был он. Но он не узнавал себя в этих действиях. Не хотел. Да, он мог быть эгоистом. Да, он знал, что такое жёсткость. Порой — даже жестокость. Но у него были границы. Он видел, к чему ведёт настоящая жестокость — к страданиям, к боли, к бессмысленной, мучительной смерти. А он не хотел смерти. Он боялся её. Панически, отчаянно. Боялся исчезнуть — как тень, раствориться в небытии, не оставив после себя ничего. Если всё это и вправду было им — если эти поступки действительно его рук дело — то, возможно, его нынешнее состояние и есть расплата. Его личный ад. Он застрял. Между жизнями. Между "тогда" и "сейчас". Иногда он был мёртв. Иногда — снова проживал свою жизнь. А иногда ему казалось, что он живёт жизнью, которая вовсе не принадлежит ему. Что делать? Как выбраться из этого лабиринта, из воронки, где сны и воспоминания спутаны в неразрывный клубок? Он не знал. Но чувствовал — отчётливо, до дрожи в пальцах — он должен искать. Даже если всё вокруг шепчет: бесполезно. Даже если выхода нет. Он не мог остановиться.

***

И вот однажды он вспомнил, как его зовут. Том Марволо Реддл. Так когда-то звали Тёмного Лорда. Волдеморта. Имя, от которого дрожали, имя, которое боялись даже произносить. Он сам когда-то превратил его в проклятие. А теперь… теперь он здесь. Снова жив. Хотя — можно ли это назвать жизнью? Он почти не мог контролировать происходящее. Мир вокруг расплывался, реальность ускользала, оставляя его в зыбком сумраке между сном и явью. Но внутри него горело жгучее, неутихающее любопытство. Как? Как это случилось? Как тот, кто считал себя непобедимым, кто победил смерть — или думал, что победил — оказался в таком жалком, бессильном состоянии? И тогда, из глубин памяти, всплыло то самое пророчество. Ребёнок, рождённый в конце июля, которому суждено свергнуть Тёмного Лорда. Ребёнок, чей путь должен был пересечься с его. Он тогда выбрал — он сам. Он знал, что пророчества — опасная вещь. Большинство из них так никогда и не сбываются. Другие становятся реальностью только потому, что в них поверили. Самовоспроизводящиеся предсказания. Ловушка. Почему он решил, что это пророчество — истина? Почему поверил в судьбу, которую можно было бы просто игнорировать? Почему отправился в дом Поттеров, словно загнанный зверь, стремящийся доказать, что не боится удара? О чём он тогда думал?

***

      Судя по всему, прошло уже три или четыре года с тех пор, как он оказался в этом состоянии. За это время его сознание снова и снова блуждало в лабиринтах памяти, пытаясь собрать из обрывков цельную картину. Многое оставалось в тумане. Лица. Места. Слова. Всё было смазано, как старые чернила, растекшиеся по сырой бумаге. Он балансировал на грани — между былым и будущим, между собой и... кем-то ещё. Он чувствовал это присутствие всё отчётливее. Оно пульсировало где-то внутри, как слабый, затухающий огонёк. Гарри. Его душа была почти угасшей. Едва теплилась, как последняя искра в выгоревшем костре. Том ощущал это. Он чувствовал, что осталась всего пара вдохов, пара мгновений — и она окончательно растворится, уступив место ему. Полностью. Без остатка. Как бы прискорбно это ни было, но именно первый магический выброс Гарри разрушил его тюрьму. Душа ребёнка была слишком слаба, возможно, именно потому, что его — Тома — заключение внутри тела и удерживало её в этом мире. После "Авады Кедавры" никто не выживает. Это аксиома. Но Том, сам того не понимая, расколол свою душу ещё раз, и этот обломок — уродливый, искажённый, но отчаянно цепляющийся за существование — упрямо отказался исчезать. Он хотел жить. И зацепился за первое, что попалось под руку. Этим "первым" оказался Гарри. А тело без души не может существовать. И тем более — не может существовать с осколком, а не с целым. И всё же это произошло. Душа Гарри не покинула тело полностью — она была поймана, обвита, зажата, словно пауком в сети. И именно это позволило Тому оставаться рядом. Он не знал, как именно это сработало. Никто не знал. Возможно, если бы не тот выброс… Или если бы он был слабее… Ничего страшного бы не случилось. Гарри мог бы стать самим собой, а Том — окончательно погрузиться в забытьё, исчезнуть, как и полагалось тому, кто нарушил все границы. Но сила была слишком велика. Цепи, державшие души в равновесии, разлетелись. Энергия, что осталась в ребёнке, — нейтральная, ещё не искривлённая, не испорченная — была поглощена. Использована для восстановления почти уничтоженной, разодранной на части души Тёмного Лорда. Смешно. Иронично. Жестоко. Тот, кто должен был стать его погибелью, стал и причиной его смерти… и причиной его новой жизни. Но теперь он уже не мог быть тем же самым. Старая личность была размыта. Память — фрагментарна, будто пролежавшие в воде страницы. Его сущность была переплетена с чужой — и эта чужая основа, эта невидимая ткань Гарри Поттера, отразилась в нём. Он ощущал, что внутри него больше нет однозначности. Он не был просто Темным Лордом. И не был уже тем мальчиком, Томом Реддлом, каким родился. Но и Гарри Поттером он быть не мог. Не полностью. Его мысли, реакции, даже чувства — всё искажалось, ломалось, становилось другим. Так кем же он был теперь? Томом? Волдемортом? Гарри? Или кем-то иным — новым, родившимся из боли, смерти и магии, которой не мог понять до конца даже он сам? — Гарри... — непроизвольно сорвалось с его губ. Он моргнул, будто пробуждаясь из затянувшегося сна, и попытался осознать, где находится. Комната была светлой, тихой, наполненной уютным запахом супа и солнечного света, пробивающегося сквозь шторы. Он поднял взгляд и увидел женщину. Ту самую, чьё прикосновение он помнил где-то на уровне инстинкта. Её руки были мягкими, а голос — странно знакомым. Она стояла перед ним, слегка наклонившись, и смотрела с тревогой и искренней заботой. В её взгляде было то, чего Том никогда не знал — неподдельная нежность. И это заставило его внутренне сжаться. Никто и никогда не смотрел на него так. Никто. — Гарри — это я? — спросил он, чувствуя, как в глубине сознания снова поднимается старая, тяжёлая дилемма. Он — Гарри Поттер? Или всё ещё Том Реддл, спрятанный под этим детским личиком и чужой судьбой? Но, конечно, она не могла понять смысла этого вопроса. — Конечно, малыш, тебя зовут Гарри. Может, ты чего-нибудь хочешь? Ещё суп? Или… мы могли бы почитать вместе, хочешь? — поспешно проговорила она, будто боялась, что волшебство этого момента рассыплется. В её голосе слышались нерешительность, надежда и почти детское воодушевление. Он кивнул медленно, чувствуя, как невидимая стена внутри него дрогнула. — Хочу почитать, — тихо произнёс он. Женщина улыбнулась и тут же встала, чтобы принести книгу. Он следил за ней взглядом, а в памяти всплыли страницы — знакомые иллюстрации, текст, который он уже видел. Эта книга была у них в приюте. Он помнил, как читал её украдкой, сидя под лестницей, в тусклом свете лампы. Никто тогда не читал ему лично. Воспитательницы его недолюбливали — за молчаливость, за взгляд исподлобья, за ту странную ауру, которую он всегда излучал. А теперь... кто-то хотел прочитать ему. Только ему. Он почувствовал, как внутри поднимается странное, колющее чувство. Ему хотелось показать этой женщине, что ему действительно интересно. Что он… благодарен? Это слово отзывалось в груди чем-то глухим и непривычным. Он даже задумался — как же её звать? Мама? Он едва не вздрогнул. Это слово ранило. Оставляло горечь. Странно. Бывший Тёмный Лорд уже много лет не испытывал эмоций — не таких. Злость, ярость, желание власти — да, всё это он знал до последнего дыхания. Но вот это — щемящее, неудобное, почти болезненное тепло — оно было новым. И непрошеным. Что же с ним происходило? Это влияние тела? Или та самая другая душа, в которой всё ещё теплилась капля человечности? Вопросы самоопределения стоило отложить. Они тянули за собой слишком многое, слишком глубоко. Кажется, он ещё не был готов к ответам.

***

      С того дня Том больше не возвращался в то странное, безликое пространство. Пустота, в которой он когда-то блуждал, растворилась, сменившись осмысленной, пусть и не до конца его, жизнью. Теперь он жил — ел, говорил, читал, двигался — и чувствовал, как чужое тело откликается на его команды. Но где-то глубоко внутри всё ещё теплилось присутствие Гарри. Их души, сросшиеся в одно, образовали хрупкое равновесие — зыбкое, словно паутина на ветру. Стоило одному пошатнуться — и всё могло рухнуть. Том не мог избавиться от ощущения, что в глубинах его сознания, там, куда не добраться ни мыслью, ни волей, до сих пор существует тот самый мальчик. Он не был просто памятью. Он был основой. Фундаментом, на котором держалось его новое «я».       Когда-то давно, в самых ранних, ещё детских мечтах, Том представлял, как у него появляется семья. Мама, папа, возможно — братья или сёстры. Кто-то, кто бы принадлежал только ему. Такие мечты часто рождались у детей в приюте. Но позже он перестал мечтать. Разочарование пришло слишком рано, слишком остро. Зачем ему семья, если он маг? Маг, способный менять мир. Магия стала его кровью, его смыслом, его силой. Она подчёркивала его исключительность, поднимала над остальными. Делала особенным. Уникальным. Неприкасаемым. Но к чему это его привело? Нет. Правильнее спросить — в какой момент он переступил черту? Когда его шаги, сначала робкие, потом всё более уверенные, унесли его за грань дозволенного? В какой миг он решил, что можно… убивать детей? Он опустился слишком низко. Так низко, что теперь едва мог взглянуть на себя прежнего без отвращения. Даже сейчас, сидя в теле ребёнка, он чувствовал ту жгучую, выжженную пустоту внутри — словно шрамы, оставленные собственными поступками. Неужели всему виной было разделение души? Он помнил — первый крестраж он создал ещё в Хогвартсе. И с тех пор что-то в нём начало меняться. Не резко. Не сразу. Но с каждым новым осколком он терял часть себя — едва уловимую, но важную. То, что раньше отзывалось сочувствием, пониманием, сопереживанием — исчезло. Осталась лишь пустота. Чем больше он раскалывал свою душу, тем дальше отходил от человечности. Тем тише становился голос совести. Тем проще было ненавидеть. Он начал презирать слабость. Презирать мир. Презирать всех — кроме самого себя. И всё это привело его туда, где он оказался теперь: в теле ребёнка, с чужой душой, без прошлого, без власти, без пути назад. По крайней мере, исходя из тех обрывков воспоминаний, что сохранились у него, картина складывалась именно такая. Возможно, было что-то ещё — важное, ключевое, — но без остальных осколков души Том не мог до конца в этом разобраться. Он чувствовал: чего-то не хватает. Каких-то нитей, соединяющих его с прошлым. Как бы ему не хотелось, но в шесть лет, с детским телом и нестабильной магией, он вряд ли мог отправиться на поиски крестражей. Его силы были слабы. Организм — истощён. Две души, борющиеся за существование в одном теле, разрушали равновесие изнутри. Тело не успевало развиваться. Магия дрожала, как пламя на ветру. И всё же Гарри… Гарри, видимо, и правда был настоящим гриффиндорцем. Его душа отчаянно цеплялась за жизнь. Даже спустя год после того, как Том занял его место, это ощущение не исчезло. Оно было слабым, почти неуловимым, как едва слышный шёпот где-то на краю сознания. Но оно было. Всегда. Год. Прошёл целый год. Год проверок, врачей, обследований. Его таскали из одной клиники в другую, при каждом визите пристально наблюдая, словно он был странным, непонятным экспонатом. Том вскоре понял, почему. Пока он спал — погружённый в туман, в зыбкое существование между жизнью и смертью, — Гарри считался болезненным ребёнком. Он почти не развивался, не говорил, не реагировал, жил как будто в тени. И теперь, когда он начал подавать признаки "оживления", врачи искали объяснения. Но Том знал: ребёнок просто изо всех сил сопротивлялся. Все те годы Гарри из последних сил боролся, чтобы не дать его — Тома — душе поглотить себя. Мысли об этом вызывали у Тома странное, неприятное чувство. Он не сразу распознал его. Но оно грызло изнутри, не давало покоя. Он отнял у ребёнка родителей. А потом — и само существование. Занял его место. Присвоил его тело, его имя, его детство. Даже для него — человека, некогда позволившего себе почти всё, — это казалось… неправильным. Почти непрощаемым. С другой стороны, теперь он был в безопасности. Никто его здесь не будет искать. Его считали обычным, пусть и странным, ребёнком. Здесь он мог начать с чистого листа. Жить другой жизнью. Быть кем-то другим. Не Томом. Не Волдемортом. Просто ребёнком. Вопрос только в том, хочет ли он этого? И если хочет — имеет ли он на это право?

***

      Сейчас был вечер, и комната погружалась в мягкий полумрак. Через окно пробивались последние оранжевые лучи заката, отбрасывая длинные тени на стены. Том сидел за письменным столом, притворяясь, что увлечённо изучает учебник по арифметике. На деле он просто перелистывал страницы, не глядя. Он уже и так показал слишком многое, чтобы оставаться незаметным. Пока ещё его воспринимали как «неожиданно расцветшего» ребёнка, как исключение, редкий случай, не поддающийся объяснению. Но если он продолжит в том же духе и внезапно перепрыгнет через несколько классов начальной школы — вопросы возникнут. И не только у учителей. Это было бы слишком странно для ребёнка, которого долгие годы считали умственно отсталым. Обычно в школу идут с пяти лет, но ему пришлось поступить в шесть. Петунья настояла, чтобы он остался дома на год дольше — «для адаптации». Впрочем, это не имело значения. Он знал: когда ему исполнится одиннадцать, он получит письмо из Хогвартса. Настоящее. С гербом, печатью, и списком принадлежностей. И тогда он покинет этот дом, этих людей и весь этот мир. Маггловская школа останется позади. Но почему-то эта мысль вызывала странное ощущение внутри. Тихий стук в дверь нарушил его мысли. Она приоткрылась, и в щели показалась светлая макушка. — Гарри? — тихо позвал знакомый голос. — Заходи, Дадс, — кивнул Том, отрывая взгляд от книги и изучающе глядя на брата. Перед ним стоял Дадли — крупный мальчик, немного неуклюжий, с большими серыми глазами и круглым лицом. В нём было что-то по-детски доверчивое и удивительно простое. Петунья всё чаще поощряла их общение, явно надеясь на сближение. Том считал это излишним. Ему не нужно было никакое «братство». Но, странное дело, расстраивать тех, кто о нём заботился, ему почему-то не хотелось. Поэтому он молча шёл на уступки. — Можешь мне помочь? Я совсем не понимаю, как решать эту задачу, — взмолился Дадли, протягивая учебник. Иронично. Он учился на класс младше, но помогал Дадли с уроками едва ли не регулярно. Правда, всегда тайком, чтобы не подставить брата и самому не привлекать лишнего внимания. Он прекрасно понимал: стоит только проявить себя чуть ярче — и кто-нибудь обязательно заинтересуется. И тогда его жизнь снова выйдет из-под контроля. Репортажи, опека, странные вопросы... Он этого не хотел. — Давай сюда, — коротко сказал Том, забирая учебник и черновик. Решать детские задачки было утомительно, но, по крайней мере, это хоть как-то разбавляло монотонность его нового существования. И, быть может, напоминало, что до Хогвартса осталось уже не так много времени.

***

      Том лежал в своей комнате, укутавшись в тёплое одеяло. Постель была мягкой, уютной, слишком комфортной для того, кто когда-то спал на каменном полу под лестницей или в сыром подвале приюта. Он вытянул руку перед собой, медленно разглядывая тонкие пальцы. Худощавые, с чуть заметными косточками, они странным образом напоминали ему его прежние руки — те, что держали палочку, указывали приказы, сжимались в ярости. Но теперь в них не было ни силы, ни власти. Только слабость и тишина. Он опустил руку и перевёл взгляд на окно. За стеклом раскинулась глубокая ночь. Чёрное небо, усыпанное редкими тусклыми звёздами, лежало неподвижно, будто вырезанное из бархата. С такого ракурса он мог видеть почти весь кусок неба, и оно казалось безмолвным и чужим. Он уже собирался закрыть глаза, позволить себе забыться хотя бы на несколько часов, как вдруг его тело вздрогнуло. Резкая дрожь прошла от затылка до пяток, словно сквозняк внутри костей. Он на мгновение затаил дыхание. Что это?.. А потом что-то внутри скрутилось, словно узел. Боль была не физической, а… глубинной, будто его тянуло изнутри, выворачивало. И — так же внезапно, как началось — всё стихло. Без звука, без света. И с этим затишьем он понял — душа Гарри исчезла. Осталась только тишина. Глухая. Тяжёлая. Одинокая. Он не ожидал, что это будет так ощутимо. Что, когда чужое присутствие исчезнет, внутри образуется пустота — чёрная дыра, сжимающая грудь, мешающая дышать. Почему-то в горле запершило, а в глазах вдруг защипало. Наверное, от воздуха. Наверное, потому что окно приоткрыто. Да. Только и всего. — Прощай, Гарри, — прошептал он почти беззвучно, глядя в потолок, где плясали тени от уличного фонаря. И в эту ночь, лежа в чужом теле, в тишине, полной горького одиночества, Том Реддл понял: теперь остался только он.

***

Хогвартс спал.       Далеко наверху, в закопчённой башне с круглыми окнами, пахнущей пылью, засохшими травами и ладаном, Сивилла Трелони сидела в кресле, ссутулившись, укутавшись в свою расшитую шаль. Комната была тёмной, освещённой лишь редкими вспышками лунного света, проникавшего сквозь витражи. Стеклянные шары стояли безмолвно, отражая собственную пустоту. Всё было тихо. Почти. Её веки дрогнули. Рука с зажатым в пальцах бокалом слабо вздрогнула, расплескав каплю тёплого вина. Она почти не дышала. Что-то прорвалось сквозь тьму. И вдруг, голос — не её собственный, хриплый, низкий, как будто говорящий из-под земли, сорвался с её губ: — Из праха младенца восстанет древняя тьма… И будет носить имя света… Но чужой среди змей… принесёт яд, что станет лекарством. Тело Сивиллы дрожало. Глаза были открыты, но пустые. А потом всё стихло. Она моргнула, как будто проснулась, и вздохнула, не замечая, что её бокал упал и раскололся на полу. Комната снова погрузилась в безмолвие. Пророчество исчезло в темноте. Его никто не услышал. Никто не узнал.