Глава 8. Грубое пробуждение

Кацуки всё вращался и вращался по кругу, проваливаясь в пропасть. Неистовый ветер играл им, словно невесомым листом, то подбрасывая его вверх, то опрокидывая. - ГДЕ ТЫ? – несмотря на тщетные попытки орать во весь голос, вопрос звучал не громче невнятного бормотания, - ГДЕ ТЫ? Он знал, что за ним следуют, знал, что ещё немного, и его настигнут, знал, что нужно убираться отсюда, иначе скоро до него доберутся. И знал, что ему необходимо прикосновение Урараки, чтобы прекратить падение, но, сколько бы он ни кричал, сколько бы ни вглядывался в тёмные тучи – её нигде не было. Его причуда. Он может использовать свою причуду. Кацуки вытянул руки перед собой, постаравшись подорвать глицерин, но ничего не произошло – только острая боль, возникшая на ладонях, пронеслась по всему телу. В ужасе посмотрев на свои руки, Кацуки увидел обуглившиеся пальцы. - О, да, ты не помнишь? – он повернул голову и увидел свою мать, безмятежно падающую рядом с ним. Её светлые пряди мягко шелестели на ветру – ровно на том же, что нещадно трепал его волосы, - у тебя больше нет причуды. Они её забрали после Камино. Я ж говорила, что тебе пора перестать быть таким говнюком с окружающими, и вот смотри, к чему привело твоё непослушание. - ПОМОГИ МНЕ! – его голос мог только сдавленно и хрипло шептать. - Что значит «помоги мне»? Просто лети, как все остальные! Нам здесь не угрожает опасность. Какого чёрта ты вытворяешь, Кацуки? И она взлетела, исчезнув в серых тучах. Внезапно земля начала становиться всё ближе и ближе, и он попытался завопить от ужаса, но не получалось выдавить из себя ничего, кроме жалкого шёпота. Он рухнул. Он услышал, как громко хрустнули его кости, а ужасная боль – кажется, слишком реальная, - пронзила от волос и до кончиков пальцев. Кацуки не мог пошевелиться, его тело парализовало, будто что-то удерживало его на полу, сильно давило, словно он был накрыт чем-то, что сковывает его… Правый глаз Кацуки резко открылся. Весь покрытый потом он тяжело дышал, пока сердце громко отбивало свой ритм в ушах. Рефлекторная попытка пошевелиться была оборвана болью из сна, и паническая мысль пронеслась в голове: она была реальной. Всё его тело болело так, как не болело никогда, и острая волна, накрывшая колено, была настолько невыносимой, что, когда он хотел опереться на него локтем, показалось, будто сотня игл вонзилась глубоко под кожу. Да и приподняться не получалось из-за дюжины одеял, наваленных поверх. Раздался хриплый стон, болело горло. Что за херня… Он с трудом перевернулся на бок и, собрав все оставшиеся силы, откинул тяжёлые одеяла – следом его обдало холодом, заставив его вздрогнуть, но в хорошем смысле. В отличие от вчерашней ночи. Он поморщился, медленно сел, держась за свои бока, и с особой осторожностью вытянул ноги перед собой. Чёрт возьми. Медленно проигрывались в его сознании воспоминания, некоторые были расплывчатыми, некоторые, в противовес им, были достаточно чёткими, а некоторые – несуществующими. Он закрыл правый глаз и приложил к лицу руку в попытке сосредоточиться. Он помнил падение – слишком отчётливо, - и жуткую тишину, воцарившуюся, когда Урарака поймала его. Затем воспоминания заскакали галопом, меняясь местами и чередуясь в прерывистом ритме. Вот он смотрел на Урараку, вот её вывернуло наизнанку, вот она залепила ему пощёчину и изо всех сил заорала на него со слезами на глазах. Кажется, ты… Знаешь всё… Обо всех… ну так скажи… Скажи мне, Бакуго, почему… почему я не смогла спасти ни одного человека? Он содрогнулся, вспомнив её искажённое от горя лицо, и попытался направиться дальше. Едва запомнившийся путь в общежитие – лишь несколько падений записались в его сознании, и то только потому, что боль в ноге и боках стала просто невыносимой, а последние несколько метров до входа в общагу и вовсе казались пыткой – будто ему засунули в ногу огромное, от бедра до щиколотки, лезвие. Он помнил, что пришлось сделать множество остановок до лифта. Помнил, что думал пойти к Киришиме за помощью, ведь именно он бы не стал задавать лишних вопросов. И вспомнил потрясённые лица своих немногочисленных одноклассников, решивших потусить в комнате его друга в компании пацанёнка и троих оставшихся деток из будущего. Ярость внезапно поднялась из груди, словно лава, выбравшаяся из жерла вулкана. «Ну конечно», - подумал он, стиснув зубы, пока унижение, словно кислота, обжигало его глотку, - «Ну, ёб твою мать, конечно, они все были там». Он вспомнил парня, этого самого парня, у которого от страха побелело лицо и округлились красные глаза, того самого, что смотрел не так, словно умолял помочь, а так, словно в помощи нуждался сам Кацуки. Безумие начало затмевать его разум, расплавляя и подрывая в раскалённом добела личном аду. Он открыл правый глаз и, тяжело дыша, убрал руку с лица. Из всех, блять, людей в этом кампусе и на Земле именно ебаный Деку и Двумордый помогли ему. Он прикончит Киришиму. Кацуки покачал головой, но тут же замер, когда почувствовал, как мозг заколотил по черепу, словно молоток по стенке. Он едва помнил, как оказался в постели. После того, как его отвели в душ, ничто не интересовало его так сильно, как выжигающая из него всё дерьмо вода и ощущение своего собственного тела, когда температура нормализовалась, а мышцы расслабились. Смутно вспоминалось, как Хвостатая накладывала ему повязки, но когда он сунул руку под толстовку и футболку, то почувствовал херову тучу бинтов, касательно которых в его черепной коробке просто был пробел. Не было в голове и воспоминаний о том, как же именно он поднялся с дивана. Он перевёл взгляд на свои руки, и один их вид был, словно ведро ледяной воды, окатившей его с ног до головы. Пальцы были тёмно-красные, кожа на них потрескалась и шелушилась так, будто сильно обгорели. Только сейчас стало понятно, что они онемели настолько, что просто не гнутся. Когда он посмотрел на свои ноги, то впал с состояние тупого гнева: они были в таком же плачевном состоянии. Даже при давлении на них он ничего не ощущал. На стол опирались костыли, - о них он тоже не помнил. Просто великолепно! Единственный человек, на которого Кацуки мог положиться (он сам) сейчас подводил его по всем фронтам: и физически, и ментально. Оставалось предполагать, что Хвостатая их создала, и надеяться, что она не будет ждать благодарности и поклонов от него. Она была ему не нужна. Да никто не был ему нужен – к Киришиме он отправился даже не за помощью! А чтобы перевести дух в его комнате, прежде, чем направиться в свою –да, вот, это была единственная причина. Он попытался подняться на ноги, но они непослушно пошатнулись и почти прогнулись под весом полного тела, и Кацуки недовольно простонал и глубоко вздохнул, злясь на себя за эту чертову слабость. Давай, ублюдок, поднимайся! Вставай, твою мать! Он продолжал подбадривать себя до тех пор, пока ему не удалось встать на ноги, - ладно, на правую ногу, потому что левая болела слишком сильно. Он медленно пошевелил забинтованными, непослушными из-за сильного напряжения руками и посмотрел на костыли. Соображать пришлось быстро. В таком состоянии он никак не может принять душ – чёрт, да даже носки натянуть не получилось бы. Однако, что он сделать мог, так это запихнуть свои вещи, - форму, обувь, нижнее бельё и умывальные принадлежности, - в спортивную сумку, надеть тапочки и дойти до Исцеляющей Девочки, чтобы попросить её подлатать его, а затем снова стать самым крутым дерьмом, что только было в Юэй. Звучало, как довольно хороший план. Тяжело западая на ногу, он преодолел два метра, разделяющие его кровать и костыли, и едва не споткнулся о стол, когда добрался до них. Его преследовала одышка. Разочарование в себе просто достигло пика, когда он понял, что даже по комнате передвигаться невыносимо трудно. Найдя спортивную сумку, он схватил свои шмотки и небрежно запихнул их внутрь, дополнительно положив к ним учебник и пенал, а затем с болезненным кряхтеньем закинул её на плечо, параллельно кидая взгляд на часы, отбивающие время на стене: 5:43. Идеально. Все ещё дрыхнут. Порядок. Теперь всё, что ему было нужно – освоиться с костылями, что было проще простого, и к черту убраться из общаги, чтобы ни одна живая душа не застала его в таком виде. И не успел он опомниться, как стоял спиной к услужливо открытому лифту и смотрел на комнату Урараки в другом конце коридора. Раздражение и что-то ещё – беспокойство? В голове у него всё перевернулось, стоило вспомнить, какие эмоции она вызвала у него, когда отвернулась и ушла, оставляя его под дождём в грязи, а её каштановые волосы налипли на круглое зарёванное лицо, которого он никогда у неё не видел. Ещё немного Кацуки простоял в нерешительности. Он не смотрел на неё свысока – как и она. Да он бы первый прикончил любого ублюдка, который осмелился бы при нём сказать, что она слабачка, - подумалось с новым приступом гнева. И, всё же, вероятно, Урарака сейчас находилась в таком же состоянии, если не хуже, и не было бы лишним посоветовать заглянуть к Исцеляющей девочке вместе с ним. Или было? Она дала понять предельно ясно в своей короткой речи, что она почти не думает о нём… Ну, или думает слишком много, но не в том ключе, в котором обычно это имеют в виду. Он сделал шаг вперёд, хмыкнул, развернулся, снова остановился и повернул обратно, покачал головой, нажимая кнопку лифта, чтобы двери перед ним в очередной раз распахнулись, и снова оглянулся на её комнату. - О, чёрт, - он схватился за костыли покрепче и поскакал к двери, занеся кулак. А потом замер. Почему это он должен? Какого хера это ему следовало делать первый шаг – ему же не нужно ничего доказывать, он же не сделал ничего, что она не требовала от него. Да даже если её травмы были серьёзными, она всё равно уже большая девочка и сама разберется с этим. Так когда же именно он почувствовал, что ему необходимо вмешаться? Если бы я была быстрее, если бы была сильнее, если бы сосредоточилась на развитии своей причуды, вместо того, чтобы мечтать о Деку, тогда, может быть, он был бы… может быть, Сэр Ночноглаз был бы… Было ли на его лице такое же потрясённое и бестолковое выражение, как у Деку, когда Кацуки неохотно рассказал ему о гложущем чувстве вины после Камино? Он задумался. - Чёрт, - снова пробормотал он. Он постучал. Три раза, и интервал между ударами был по одной секунде. Он ждал, чувствуя, как между лёгкими и желудком нарастает нервозность, дыхание учащается, как потеют ладони – слава богу, теперь они могут потеть. Кто бы мог подумать, что он будет скучать по привычному ощущению влаги на коже? И даже не имело значение то, что по рукам побежали мурашки. Он стоял перед этой безмолвной дверью, как кретин, кажется, целую вечность. И когда он не получил никакого отклика, его беспокойство, как и множество других эмоций, сменилось на гнев. - Чёрт, - он развернулся и бросился обратно к лифту, яростно нажимая на кнопку. Хуй с ней. Он пытался. Он пытался заботиться, но не добился ровным счётом ничего, а ещё доказал, что нет смысла помогать людям. Она могла взять свои чувства вины и бесполезности, и запихнуть себе в жопу всё, что его могло волновать. Потому что его. Не волнует. Его не волнует. А с какой бы стати ему волноваться? Это её ебаная причуда отправила их на ебаную орбиту! Его причуда до таких крайностей никогда не доводила, его причуда разрушала и поднимала его в воздух – не запускала как гребаный Аполлон-11, словно он мечтал вздремнуть на Луне! Так что с какой стати ему волноваться?! Пока он спускался на первый этаж, злость внутри забурлила, снося крышку. Хватит. Он получил порцию годового унижения всего за один вечер, так что не позволит Вселенной изгадить ещё хотя бы один день. Испуганное лицо пацанёнка снова промелькнуло в памяти, и неистово захотелось избить кого-нибудь из-за смешавшегося с яростью стыда. Ну и хуй с ним тоже. Постоянно бегает за Ураракой и пускает на неё слюни, словно она – его солнце, свет всей жизни, - да пусть он остаётся с ней и будет таким же грёбанным ботаником, как ебаный Деку, если хочет. Но Кацуки, со своей стороны, ничего не мог ему предложить. Он слишком долго позволял себе отвлекаться и, блять, давно пора уже сосредоточиться на том, что реально имеет значение. Например, на спортивном фестивале, который, кстати, уже завтра. Кацуки громко выругался, с наслаждением понимая, что на улице никого нет и никто его не услышит, и пересёк мокрый, однако солнечный, кампус. Немыслимо, что именно он попал в такую идиотскую ситуацию. И это когда на карту поставлено так много! Так много, и всё ради его невероятной победы в этом году – неплохое начало, да? Не может ходить без ебаных костылей только потому, что какая-то плакса бросила ему вызов. Когда же он наконец-то научится? Разве нельзя было подождать спортивного фестиваля, чтобы раздавить её там вместе с остальными? Пора стать серьёзнее. Теперь он будет придерживаться своего графика и сегодня, и завтра, ни на секунду не отвлечётся, а после того, как навестит Исцеляющую Девочку для лечения, выбросит нахуй эти костыли и убедится, что никто из вчерашних ублюдков ни звука не пикнет о случившемся. Он кивнул сам себе, зайдя в здание лечебницы, и вызвал лифт. Что могло пойти не так? --- «Всё», - понял он, проходя в кабинет пожилой женщины. Всё и могло, и уже шло не так. Поскольку, кажется, было недостаточно, чтобы его гордость просто задушили яростным позором, Вселенная, по-видимому, решила подлить в огонь ещё немного масла, и поставила перед ним огромное зеркало, заставив замереть на месте. Ох, блять. Блять. Блять. Его левый глаз не просто не мог открыться – он почернел. Как будто он просто утонул в черной коже, переходя в опухшую бровь и щёлку – точнее, в опухшую половину его лица, - и заканчивалось это всё на потрескавшихся высохших губах. Ледяной пот выступил на спине – настолько эти губы напоминали ему того синеволосого засранца, похитившего его несколькими месяцами ранее. Кацуки едва узнал себя, у него скрутило живот. Второе, что заставило его сердце провалиться до самого мочевого пузыря, - это вид кровати, стоящей у окна и купающейся в первых мягких солнечных лучах, так любимая им картина. На прикроватной тумбочке кто-то оставил большую коробку с салфетками, на покрывале и вокруг кровати были разбросаны уже использованные. Рядом, на той же тумбочке, стоял наполовину наполненный водой стакан и маленькая упаковка, напоминающая лекарства, которые его мать принимала, когда долго не могла заснуть, и ещё небольшая – эту Кацуки узнал, это были сильные препараты, спасающие от головной боли и ноющих мышц. В изножье кровати кто-то аккуратно сложил женскую форму и выстиранный комплект спортивного костюма, включающий в себя жёлтую кофту. Человек лежал спиной к нему под толстым спасательным покрывалом, похожим на то, каким укрыли его самого этой ночью, вот только не надо было подходить, чтобы понять, что голова с каштановыми волосами, разметавшимися по подушке, принадлежит Урараке. Так вот, где она была. Ему хотелось пнуть себя за то, что он не подумал о подобном исходе, вместо того, чтобы идти к человеку-с-волосами-вместо-мозгов и другим придуркам – таким образом он бы избежал этого унижения от неспособности говорить, двигаться и думать в глазах всех тех, кто им так восхищался. Он ещё немного посмотрел на неё, невольно подумав, что в этой спящей в нежных солнечных лучах фигуре есть что-то глубоко тоскливое, будто она, как и взбесившиеся вчера небеса, наконец-то обрели покой, пусть даже на краткий миг. Третье, и последнее, что давало ему понять, что он никак не перестанет сегодня быть персональной танцующей обезьянкой для Вселенной, была рассерженная маленькая старушка, сидевшая в этом же кабинете всего в паре метров от него и сердито глядящая своими прищуренными глазами. - А я уже начала сомневаться, что ты придёшь, - её голос был холоден, как ледник. Кацуки не ответил и вприпрыжку направился к ней, остановившись от её стола чуть дальше, чем обычно, в ожидании новых слов, - Урарака рассказала мне, что произошло. Сам того не осознавая, он болезненно сглотнул. Когда его ругал Айзава или любой другой преподаватель, это одно; но, когда Исцеляющая Девочка, старушка, заменившая всем им бабушку, говорила с таким видом, словно ты её разочаровал, - это совсем другое дело. - Я надеюсь, что ты понимаешь, как своей безрассудностью подверг опасности и себя, и её. И, говоря ей такие ужасные слова, - правда, Бакуго-чан, о чём ты думал? Кацуки поморщился от такого почтительного обращения, но опустил голову и закрыл рот. Если он хотел, чтобы она помогла ему, придётся смириться с этим. С кровати позади донёсся тихий звук, и они оба обернулись. Урарака слегка вздрогнула так, словно её передёрнуло. - А-ах… А-ааа… - они стояли неподвижно. Она проснулась или это её сны? – Дя… Дядя… нет… пожалуйста, нет… А-а-а-а… Исцеляющая Девочка вздохнула. - Даже приняв лекарства, она всё равно… - старушка вздохнула опять и подошла к Урараке, натянув на неё одеяло до самых плеч и хорошенько подоткнув его, а затем нежно погладила её по лбу. Она всхлипывала всё тише и тише, а потом и вовсе перестала. Осознание прошибло Кацуки, как разъярённый бык. Это была она. Это она кричала во сне с начала года, - кричала и плакала из-за своего дяди, из-за утрат, следющих одна за другой, из-за своего чувства неполноценности и бесполезности. Это была она. Просто я бы хотел посоветовать сходить этому человеку к ебаному психиатру и разобраться со своим дерьмом, чтобы у нас была хотя бы одна спокойная ночь, вот и всё. Блять. Блять. - Целая вечность ушла, чтобы её успокоить, - тихо проговорила она, в этом тоне слышались неодобрение и боль, - она даже не позволяла мне прикоснуться, у неё был настолько тяжелый приступ паники, что она едва могла говорить. Потребовалось несколько часов только для того, чтобы она, наконец, рассказала мне всю историю, - старушка снова села за свой стол и в очередной раз посмотрела на Кацуки. К его великому смущению, он понял, что не может выдержать её взгляда, поэтому опустил глаза на свои тапочки, - Бакуго-чан, учитывая то, что пережил ты, я ожидала, что ты будешь поддерживать её, как никто другой, а не станешь её унижать. Чего именно, позволь спросить, ты добивался, сокрушая её таким образом? – она скрестила свои крошечные ручки на груди и нахмурилась, - а Спортивный фестиваль? Я думала, что ты будешь самым усердным учеником, что стремишься занять первое место. Зачем ты так компрометируешь себя? Посмотри в зеркало! И двух секунд бы не продержался, если бы вышел на стадион в таком виде. Он принял этот удар и прогнал через себя, как бы сильно это ни ранило его гордость. - Я жду ответа, - холодно произнесла она, - О-чём-ты-думал? Кацуки резко выдохнул через нос и тихо ответил, стиснув зубы, словно желая прожевать и выплюнуть эти слова: - Она хотела прекратить это, но мы оба зашли слишком далеко. Это правда, что я чертовски облажался, но не только я несу ответственность за… это, - он махнул костылём. - Следи за своим языком, Бакуго-чан, - сердито обратила она внимание, - именно из-за нецензурщины и твоего поведения в прошлом году тебя привязали к пьедесталу, как бешеное животное, из-за этого тебя схватила Лига Злодеев, и именно по этой причине ты отстал ото всех в получении своей лицензии. Если бы ты вёл себя лучше, если бы мог контролировать себя, то избавился бы от многих неприятностей! Почему ты игнорируешь то, что это мешает тебе стать лучшим учеником школы? Лучшим героем Японии? Он снова поморщился, когда слова задели его за живое. Кажется, сегодня она решила разыграть карту нападения. - Я понимаю, что это был результат действий вас обоих, что не только ты виноват. И серьёзно поговорю с ней, когда она проснётся, но сейчас я хочу, чтобы мы поговорили о тебе. Потому что если кто-то услышит, что Урарака ввязалась в драку, то воспримет это, как разовый инцидент и подумает, что, возможно, её загнали в угол, может быть даже, что она жертва. Но если они же услышат, что в драку ввязался ты, то никто не удивится, никто не проявит ни капли сочувствия. Быть героем – значит трогать людские сердца, но если они станут к тебе равнодушны сейчас, когда ты только учишься, то ты никогда не станешь великим героем, а мы все знаем, что ты должен им стать. Он не отрывал взгляда от своих ног, разрываясь между жгучим стыдом и растущим чувством вины. Слишком много эмоций за одно лишь утро. Он надеялся, что тирада закончилась, потому что, кажется, его гордость не выдержит больше и заставит совершить какую-нибудь глупость. И ему становилось всё труднее и труднее игнорировать застрявший в горле комок, когда эта маленькая женщина тыкала его носом в свои же недостатки, одновременно рисуя блестящий образ того, кем он станет в будущем. - А теперь, - она склонила голову набок, я полагаю, ты тоже хочешь мне что-то сказать, не так ли? Кацуки подавил глубокий вздох. Верно. Вот и настал тот час, когда он растопчет свою гордость, как бы она ни ревела и ни шипела в знак протеста. Он опёрся на костыли и изо всех сил постарался не обращать внимания на ноющие и слишком яркие уколы боли, пронзающие его раны, словно разряд электричества, когда он низко склонился, нагнувшись немного ниже, чем прямой угол. Он знал, что ему нужно вообще встать на колени и лбом бить по земле, но он не мог согнуть свою левую ногу даже на самую малость. - Я прошу прощения за своё безрассудное поведение. Я доставил Вам и Урараке лишних неприятностей своими действиями, и мне стоило быть благоразумнее и не ввязываться в это. При этом я поранился сам и поранил Урараку, пренебрёг школьными правилами и политикой безопасности. Мне нужна медицинская помощь из-за этих травм перед спортивным фестивалем. Пожалуйста, Исцеляющая Девочка, могли бы вы меня вылечить? Чёрт, как же досадно. По его меркам, это было чересчур, и он чувствовал, как вот-вот лопнет от разрастающейся злости. Но он молча сохранял неудобную позу, пока Исцеляющая Девочка не вскочила со своего места, с очередным вздохом схватив его за рукав, и не усадила его на стул напротив своего стола. Он застонал и скривился от боли, но в ответ получил взгляд, в котором так и читалось: «Я надеюсь, тебе достаточно больно, потому что это заслуженно», и наконец-то, наконец-то, она поднялась на цыпочки и прикоснулась губами к его ушибленной щеке с громким «ЧМОООООООООК». Облегчение мгновенно охватило каждую клеточку измученного тела, и впервые за это долгое время, тянувшееся целую вечность, он почувствовал, как расслабилась каждая мышца. Он опустился на стул, всё ещё измученный, но счастливый. - Спасибо, - неохотно пробормотал он, разминая свои светлые порозовевшие гладкие пальцы. Моргать обоими глазами и, наконец-то, смотреть на мир левым – как же это удивительно, видеть мир через оба глаза, - Можно воспользоваться душевой в лазарете? Исцеляющая Девочка кивнула, утомлённо махнув рукой. - Только не слишком долго. Ты завтракал? – он покачал головой, - попрошу кого-нибудь из Ланч Раш принести тебе чего-нибудь, как закончишь. Иди в душ. Она забралась обратно на стул и взяла свой рабочий телефон, что Кацуки воспринял, как сигнал уйти. Он встал на свои две до удивительного устойчивые ноги, подхватил свою сумку совсем не болящей рукой и, сдерживая довольную лыбу, направился в ванную. Там была всего одна маленькая душевая, но большего ему и не нужно. Кацуки стянул с себя толстовку и футболку, всё ещё поражаясь тому, как легко ему даются движения, и поморщился от вида бинтов, превращающих его в мумию. Некоторое время пришлось с ними побороться, ругаясь себе под нос, и на миг ему в голову пришла идея воспользоваться причудой, чтобы избавиться от них. Классно, если не считать, что, во-первых, Исцеляющая Девочка только что устроила ему грубейший разнос без смазки и прелюдий, и ему не казалось, что к взрывам в лазарете она отнесётся благосклонно, во-вторых, он всё ещё не знал, безопасно ли использовать причуду, и благоразумнее было бы устраивать краш-тесты вне стен здания, и в-третьих, - как бы ему ни было пиздецки неприятно это признавать и добавлять в список очевидных причин, - Урарака спала в соседней комнате, и вряд ли бы обрадовалась, если бы её безмятежный сон прервал звук разорвавшейся бомбы. В итоге, после тонны ругательств с его стороны и упорного сопротивления со стороны бинтов, ему, наконец, удалось выпутаться из них и запрыгнуть в душ под струи обжигающе горячей воды, где он просто стоял, дольше обычного, наслаждаясь этим блаженным ощущением. Он больше не хотел так замерзать никогда. Кацуки осознал, насколько же некомфортно и даже почти страшно ему было думать об окоченении, и содрогнулся, вспоминая, как было холодно за облаками, и как ошеломительно прекрасно и леденяще всё это воспринималось до момента, когда померкло сознание… Стоп. Он покачал головой, раздражаясь из-за того, что сам позволил своим мыслям пойти в этом направлении. Он заметил, что в последнее время думал слишком много о вещах, мысли о которых раньше просто не мог себе позволить. Кацуки вышел из душевой, насухо вытерся и натянул учебную форму, прежде, чем отправиться на выход. Исцеляющая Девочка всё ещё сидела в кабинете, заполняя какие-то бумаги. Перед ней стоял поднос с небольшой чашкой риса, немного супа, тонко нарезанный омлет с сыром и перцем, а также большая тарелка с ломтиками очищенных фруктов. У него потекли слюнки, а в животе громко заурчало. - Садись и ешь, - приказала маленькая женщина, не поднимая глаз, - урок начнётся меньше, чем через час, так что поторопись. Ей не пришлось повторять дважды. Разместив свой зад на стуле, он сразу же принялся поглощать всё, что было перед ним, и не прошло десяти минут, как поднос опустел. Подавив отрыжку, Кацуки откинулся на спинку стула, довольный и слегка удивлённый своим аппетитом. Теперь он чувствовал себя не таким уставшим, но всё ещё ощущал необходимость хорошенько вздремнуть. Теперь, когда он был исцелён и сыт, ему больше не хотелось задерживаться в лазарете – не когда Урарака за его спиной может проснуться в любой момент. Он встал, поклонился Исцеляющей Девочке, пробормотав краткое «спасибо», прежде чем закинуть сумку на плечо и направиться на выход. И если раньше он думал, как хочет избавиться от костылей, уничтожив их, то в итоге передумал и оставил. Кацуки сбежал по лестнице, широко улыбаясь, перепрыгивая через одну, две, три ступени и благополучно приземляясь на ноги – его тело снова стало сильной, хорошо смазанной боевой машиной. Да, Бакуго Кацуки вернулся. Всем этим сучкам нужно быть готовым к встрече с ним, потому что ему просто пиздец, как хотелось кому-нибудь навалять. Тц! Как будто кто-то когда-нибудь готов к встрече с ним! Едва успела промелькнуть эта мысль, как Кацуки уже пришлось отгонять навеянный образ Урараки, её безумные глаза, прилипшие к лицу волосы, кровь на щеках и летящие вокруг камни. Он выскочил из здания и некоторое время просто бежал, наслаждаясь тем, как сокращаются и расслабляются его мышцы при каждом движении. Он резко остановился, полностью контролируя своё тело, и сделал долгий, глубокий вдох, закрыв глаза. Солнечные лучи согревали его лицо, позволяя игнорировать холодный влажный ветерок, смутно напоминающий о прошедшем вечере. Он открыл глаза и встряхнул руками. Вот он, момент истины. Кацуки потёр ладони друг о друга, улыбаясь, как идиот, выступившему на коже поту, и поднял их к удивительно ясному небу, попытавшись сделать залп. Знакомая отдача, ударившая прямо в плечо, показалась ему тёплым объятием, и взрыв прогремел и вспыхнул прямо перед его глазами – оранжевый, жёлтый, красный, и дым, дым повсюду. Он вдохнул сладкий аромат жжённой карамели и захлебнулся от волны облегчения. Всё было в порядке. Его исцелили, самочувствие было прекрасным, а причуда работала идеально, и никогда его разум не был настолько ясным. Всё будет просто прекрасно. --- По крайней мере, он так думал, сидя в их пустом классе и делая домашку, на которую ему вчера не хватило времени, потому что кое-кто захотел побывать в грёбанной стратосфере – и этим человеком, вообще-то, был он, но дело было не в этом. Об этом он думал. До тех пор, пока Очкарик не ворвался в класс, как дива РуПол, а за  ним не последовал пацан, чей галстук был туго затянут на шее, больше напоминая поводок. - Бакуго! Вот ты где! Мы так переживали! - Папа! Ёбанный в рот. Он сердито посмотрел на пацана, но потом вспомнил, что у него иммунитет к его устрашающим гримасам. - Какого хера тебе надо, придурок, - рявкнул на него Кацуки, - вали в свой чёртов класс, пока я не подошёл и не надрал твою заумную задницу! - Не могу поверить, что ты ушёл, даже не сказав мне! – он стоял на месте, держа в руках маленькую коробочку, и вытаращил глаза в искреннем возмущении, - ты даже не подождал! Гнев кипел и переполнял его разум, затуманив мысли, суждения и эмоции пеленой безумия. - Это какого хера я должен был ждать тебя? Тебе что, пять лет?! Ты не можешь сам о себе позаботиться, чёрт возьми?! - Я волновался за тебя! – крикнул в ответ парень, - когда я видел тебя в последний раз, ты был почти без сознания, и вот я просыпаюсь, а тебя в твоей комнате нет, и М… и… Уравити тоже пропала, и все начали бегать вокруг, что-то говоря о полиции, об обыске общежития, а Шото настаивал, что вы двое подрались, и это она тебя так отделала, и… и… Что за чёрт! Я переживал! Его обычно мягкий голос стал намного глубже, и тревожно походил на голос Кацуки, когда он перешёл на крик, больше, чем когда-либо до этого. Эта деталь подлила масло в огонь его гнева, и Кацуки резко встал, уронив стул. Четырёхглазый посмотрел на Бакуго, его очки угрожающе заблестели. - Что значит «без сознания»? Что значит «подрались»? - Кто, блять, сказал тебе переживать обо мне?! Почему бы тебе не переживать о своей тощей заднице и забить на это?! Мне нахуй не нужны ни ты, ни твоя жалость! – рявкнул он на разъярённого мальчишку. - НО ТЫ НУЖЕН МНЕ! – взревел он в ответ так громко, что Очкарик подпрыгнул на месте и посмотрел на дверь, словно ожидая, когда к ним сунутся и предъявят претензии за шум, - Почему тебе так сложно это понять?! Я в прошлом – в долбанном прошлом! – и Мама не знает, кто я такой, Михо тут нет, а ты ведёшь себя так, будто я просто заноза в заднице, а потом приходишь весь побитый и в синяках, и думаешь, что я должен просто забить?! Ты вообще серьезно?! – в этот момент у него на глазах заблестели слёз, и вот они уже потекли по щекам. - Какого… Почему ты плачешь?! Почему, блять, все, с кем я разговариваю, плачут?! Не будь тряпкой! Он двинулся вперёд и попытался ухватить парня за воротник, чтобы ослабить ему галстук, потому что только один вид этой удавки выводил его из себя, и ребёнок выводил его из себя, и вся эта ситуация выводила его из себя. Но в тот момент, когда его рука оказалась к пацану слишком близко, он оттолкнул её и посмотрел на Кацуки сквозь сердитые слёзы. - Иди нахер. Очкарик громко выдохнул, а Кацуки застыл на месте и вытаращил глаза на мальца, выбегающего из класса. Ох, НЕТ БЛЯТЬ. - ВЕРНУЛСЯ ЖИВО, МЕЛКИЙ ГОВНЮК! – взревел он в коридоре, схватив его за плечи и грубо разворачивая к себе, - Так ты со мной разговариваешь?! Ещё раз услышу хоть одно ебаное ругательство хотя бы один блядский раз, и я выбью из тебя всё дерьмо, уловил, засранец?! Парень не ответил. Вместо этого он опустил голову и зарыдал нахуй. ЧТО, ЧЁРТ ВОЗЬМИ, НЕ ТАК С ЛЮДЬМИ В ПОСЛЕДНЕЕ ВРЕМЯ. Пацан сердито попытался вытереть слёзы. - Они даже не дали мне остаться с тобой! – жалобно воскликнул он, - они в-вытолкали меня, словно я ч-чужой и мне т-там не место… Кацуки закатил глаза, злясь на него, на этих придурков, даже на себя. - Я в порядке, ясно? – рявкнул он, но голос его звучал не так злобно, как ему хотелось, - я просто… немного перестарался. Разве я не про? Ты же видел меня в синяках всегда? - Ты никогда не приходишь домой в синяках! – яростно захныкал он, - у тебя в агентстве целая армия медиков, и они всегда латают тебя перед возвращением домой – всегда, кроме одного единственного раза, и знаешь почему? Знаешь, почему?! Да потому что ты свалился без сознания в грёбанной больнице! Кацуки преувеличенно закатил глаза и покачал головой. - Да почему ты так драматизируешь? Я ж только что сказал, что со мной всё в порядке! Ничего такого! Ну так чего ты всё ещё ревёшь? – добавил он и раздражение снова начало нарастать. - Не знаю я! – парень громко всхлипнул, уткнувшись лицом в свой локоть, и его плечи затряслись. Какого чёрта. Кацуки громко вздохнул и посмотрел на него, не зная, что ему сказать или предпринять. Очевидно, совет просто забить – явно не помог бы, так что… Он попытался вспомнить своих родителей. Что бы они сделали, если бы он так расстроился? Если бы плакал? Не то, чтобы он так часто плакал, но ведь были же какие-то моменты, когда он чувствовал себя подавленным, да? Его осенило. - Хочешь пирог? – выплюнул он, словно оскорбляя. Парень поднял голову, сверкнув своими красными – от слёз – глазами. Кацуки на секунду застыл от сильного чувства дежавю – налитые кровью глаза и розовые пухлые щёки, - но прежде, чем он понял, что же это ему напоминает, пацан проскрипел: - Пирог? - Я по-твоему, блять, заика? – рявкнул Кацуки, уже сотню раз передумавший, - Я всё равно хотел что-нибудь приготовить сегодня вечером, так что, если всё-таки хочешь, то тебе лучше прийти на кухню, сопляк. Парень прерывисто задышал и вытер слёзы. - Умеешь готовить моти? – спросил он тихим голосом сквозь ладони, - острые с зелёным перцем чили? Это звучало оскорбительно. - Я что, похож на любителя? Конечно, я умею готовить моти – да я столько наготовлю, что ты подавишься ими! – парень кивнул, наконец опуская руки, в которых он продолжал держать маленькую коробочку, и отвёл взгляд. Видимо, теперь он засмущался. Кацуки снова вздохнул и потянулся к его галстуку, - Ты задохнёшься нахуй, если будешь и дальше позволять Четырёхглазому пытаться удавить тебя. Он слабо посмеялся над этим нелепым прозвищем. - На самом деле, он не даёт мне выбора, - и ещё он страшный. Михо и Тойя его не боятся, но… - Ну и к чёрту его, - огрызнулся Кацуки, - в следующий раз значит не надевай его, и не вляпаешься. Посмотри на меня – нет галстука, нет проблем. И вообще, что у тебя в коробке? Пацан с несчастным видом посмотрел на коробочку. - Это для Уравити, - пробормотал он срывающимся голосом, - Я хотел отдать ей утром, но мы не нашли её. Она пропала, и никто не знает, где… - Она в лазарете, - даже не поднимая глаз, Кацуки чувствовал, как на него смотрят. Наступила тишина, а затем… - Вы двое правда подрались? – его голос был едва слышен, почти что шепот. Кацуки резко выдохнул через нос, отпустил его галстук после этих манипуляций и, наконец, поднял глаза. - Урок начнётся через полчаса. Если хочешь отдать ей это, то тебе лучше поторопиться, - он повернул голову в сторону и увидел Очкарика, стоявшего, скрестив руки на груди, с такой подавляющей аурой решимости и гнева, что Кацуки почти чувствовал, как его отчитывают. И прежде, чем тот успел открыть свой бесконечный, как чёрная дыра, рот, ответил ему: - Урарака в лазарете, а пацан хочет её увидеть. Проводи его. Он прошёл мимо старосты и, не оборачиваясь, добавил: - Увидимся за обедом. Сопляк. --- Через полчаса он снова почувствовал себя скороваркой, готовой взорваться и обжечь всех вокруг. За пять минут до этого припёрлась вся толпа придурков, и, очевидно, все, кто видел его вчера, сразу метнулись к нему так, будто он был на смертном одре. Деку – ебаный-Деку, - даже предложил таскать весь день его сумку, чтобы Кацуки не перетрудился, и только когда он попытался наброситься на него, едва удерживаемый Киришимой, эта мелкая пиявка вернулась на своё место. Ему пришлось буквально подскочить на месте и пригрозить всех порвать к чертям с потрескивающими искрами на ладони, чтобы дать понять им всем, что он не шутил, когда говорил, что если это будет продолжаться ещё хотя бы тридцать секунд, то он пойдёт ломать челюсти. Конечно же, это возымело обратный эффект: его друзья-идиоты просияли и с облегчением вздохнули, услышав эту гневную тираду. Соевая Морда повторила «С возвращением, чувак», а Пинки и Пикачу восхитились красотой его взрыва и сладким запахом горящего нитроглицерина. Киришима просто смотрел на него с идиотской лыбой, а когда Кацуки спросил его, на что он, чёрт бы его побрал, уставился, то буднично ответил: - Хорошо, что ты вернулся, бро, - с этой нелепой улыбкой. Айзава вошёл в класс сразу после этого, спасая своим появлением Кацуки от их глупого внимания, а Киришиму от незавидной участи марафона по кабинету. Кацуки пробормотал «здесь», услышав своё имя, и почувствовал облегчение, когда его преподаватель, кажется, никак не отреагировал – возможно, Исцеляющая Девочка, всё-таки, решила ему ничего не сообщать. - Урарака Очако. Кацуки застыл и уставился на свой пенал, приняв решение не двигаться, пока учитель не пойдёт дальше по списку. - Сенсей, - произнесла Жабья Морда, поднимаясь с места. Заткнись, заткнись, заткнись, просто, блять, забей, твоя подруга спит, как младенец, так что просто забей, - со вчерашнего вечера Очако… - СЕНСЕЙ! – Очкарик распахнул дверь в класс, заставив всех подпрыгнуть на месте. Он тяжело дышал, его брюки были задраны до колен, а эти странные моторы на голенях дымились – неужели заносчивый придурок воспользовался своей причудой, чтобы примчать сюда? Он поклонился гораздо ниже, чем нужно, и прокричал: - Я глубоко сожалею, что прибыл так поздно! Мне нужно было позаботиться об одном из учеников из будущего, и это заняло у меня больше времени, чем было необходимо. Но это не оправдание пренебрежению своими школьными обязанностями, я не должен был тратить драгоценное время для обучения на подобное. ПОЖАЛУЙСТА, ПРИМИТЕ МОИ ИСКРЕННИЕ ИЗВИНЕНИЯ, СЕНСЕЙ! - Иида, если это всё, что ты хотел сказать, тогда закрой дверь и иди на своё место, - громкое заявление Четырёхглазого никак не тронуло Айзаву. Он уже поворачивался обратно к Жабе, когда снова вмешался староста класса: - Сенсей, я был у Исцеляющей Девочки, и она попросила меня передать Вам это, - он протянул сложенную записку, и Айзава взял её, раскрыл и молча прочитал. - Понятно, - наконец сказал он. Кацуки почувствовал, как у него болезненно скрутило живот, а на ладонях выступил пот, - значит, Урараки не будет на занятиях сегодня. К тому же прямо перед спортивным фестивалем. Какая досада. Что ж, спасибо, Иида. А теперь ступай на своё место, - он снова сложил листок и сунул его в карман, - Охиро Маширао. Кацуки вздохнул и немного расслабился, позволив себе оглянуться – и, твою ж мать, пересекся взглядом с глазами дохлой рыбы Двумордого, напоминающими ему о том, кто же помог ему прошлым вечером. Кацуки поджал губы, чуть не зарычав на это идиотское обожжённое лицо, и снова повернулся к доске. Лучше бы этот день поскорее кончился. --- Наступил обед, и Парень молча сел рядом с ним, а его щёки пылали, как бы мог предположить Кацуки, от смущения. Никто не решался говорить о вчерашнем инциденте, вероятно, желая не будить спящего льва – особенно, если этот лев был наполовину медведем, наполовину драконом и уже несколько дней голодал – именно так предпочитал изображать своего внутреннего зверя Кацуки. На этот раз с ними сидел Красноголовый ублюдыш, а не его близнец, так что разговор был не таким бурным и громким, как накануне, что вполне устраивало Кацуки. - Бакуго, - он обернулся, и перед ним оказался, - о, блять, как неожиданно! – Половинчатый с подносом в руках. - Отвали, - ему настолько не хотелось ничего говорить этому придурку, что даже «что?» не было в списке его диалоговых окон. - Ты подрался с Ураракой? Кацуки резко повернул голову и уставился на этого ублюдка, прикидывая, какой силы его взрыва хватило бы, чтобы подбросить его к потолку прежде, чем он успеет среагировать. И когда он ничего не произнёс в ответ, произошла самая странная вещь, которая только могла случиться - Двумордый кивнул и, взглянув со странной ухмылкой на остальных за этим столом, просто сказал: - Вы знаете, как меня называть. Лучше бы этот день поскорее закончился. --- Прозвенел последний звонок, Кацуки побросал учебники и пенал в спортивную сумку со скомканной на дне одеждой, и выбежал из класса, стараясь успеть до того момента, когда к нему снова кто-нибудь присосётся с жалким бормотанием. Он сбежал вниз по лестнице, уже распланировав вечернюю тренировку, чтобы проверить, просто вылечила ли его причуда Исцеляющей Девочки, или каким-то образом усилила его. Кацуки вышел из здания и лёгкой трусцой направился к общежитию, обдумывая себе маршрут, по которому пойдёт, упражнения, какие он бы хотел выполнить, специальные приёмы, которые необходимо повторить… Он подошёл ко входу в общагу и замер. На ступеньках, обхватив колени руками и уперев в них подбородок, сидела Урарака. Она посмотрела на него, и на этот раз в их глазах не было гнева, не было презрения или ненависти – разве что печаль и… вина? Она медленно поднялась на ноги, держа в правой руке коробушку, которую утром в ладонях вертел пацан, и выглядела почти пристыженной, пока неторопливо шагала ему навстречу. Наверное, она шла целую вечность. И на ней снова была та уродская жёлтая кофта. Кто-нибудь, да купите ей уже новый – ну не может он стоить так дорого! - Привет, - выдохнула она так тихо, что Кацуки едва расслышал её. Он просто молча смотрел на неё сверху вниз, опасаясь проявления этого маленького дьявола. Нет, он не собирался рисковать и открывать рот сейчас, если всё снова закончится тем, что она опять попытается его заморозить насмерть и выбить из него всё дерьмо, - мы можем поговорить? Этот день никогда не закончится.