Глава 3. Цена выбора

Ребекка. Штаб Ордена Сопротивления. Кабинет Ребекки. Казалось, я уже давно должна была уйти из кабинета, но вместо этого снова и снова возвращалась к одним и тем же документам, перечитывая строки, которые знала почти наизусть. На краю стола догорала свеча, её неровный свет падал на разложенные передо мной бумаги, выхватывая из темноты отдельные слова и цифры. За окном давно наступила ночь, и штаб постепенно затихал после прошедшего дня. Иногда в коридоре слышались шаги часовых, кто-то негромко переговаривался, за стеной хлопнула дверь, но даже эти звуки казались частью какого-то далёкого мира. Здесь, в моём кабинете, существовали только я, эти бумаги и последствия войны, от которых невозможно было отмахнуться, сколько бы раз я ни закрывала глаза. Я взяла очередной отчёт и медленно провела взглядом по строчкам. Количество погибших, разрушенные территории, состояние гарнизонов, запасы продовольствия и лекарств, обращения ангелов и демонов, которым теперь требовалась наша помощь. Ещё несколько дней назад многие из тех, кто писал эти письма, сами предлагали нам помощь, отправляли свои силы на поле боя и обещали сражаться до конца. Теперь они просили хотя бы о том, чтобы им было где жить и чем кормить оставшихся в живых. Некоторые обращались за защитой, потому что больше не могли защитить себя сами. Другие просили помощи в восстановлении домов. Были и те, кто просто сообщал о погибших, словно за сухими строчками отчёта не стояли чьи-то дети, родители, супруги и друзья. Я отложила документ и устало провела пальцами по виску. Иногда мне казалось, что за годы войны я научилась смотреть на подобные бумаги совершенно спокойно. На цифры, которые становились всё больше. На карты, где с каждым новым сражением появлялось всё больше уничтоженных территорий. На списки имён, которые уже никогда не услышат собственные близкие. Я научилась не менять выражения лица, когда получала очередное сообщение с фронта, не позволять голосу дрогнуть во время совета и продолжать говорить о стратегии тогда, когда внутри хотелось только одного — закрыть глаза и перестать слышать новости хотя бы на несколько часов. Наверное, именно поэтому все привыкли считать меня сильной. Холодной. Невозмутимой. Я сама позволила им так думать. Слишком давно поняла, что от лидера ждут не сомнений и страха, а уверенности. Если я позволю себе растеряться, это заметят остальные. Если покажу, насколько сильно меня пугает происходящее, страх неизбежно распространится дальше. Поэтому я научилась прятать его глубже, чем любые другие эмоции, и каждый раз, когда очередная трагедия заставляла сердце болезненно сжиматься, просто заставляла себя поднять голову и продолжать делать то, что должна. Только иногда я задавалась вопросом, сколько ещё смогу так жить. Я снова посмотрела на список погибших, лежавший передо мной, и почувствовала знакомую тяжесть в груди. Для кого-то эти имена были просто цифрами в отчёте, необходимыми для оценки потерь и дальнейшего планирования. Для меня многие из них были живыми ангелами или демонами. Я помнила их лица, голоса, привычки, какие-то совершенно незначительные детали, которые почему-то особенно ярко сохранялись в памяти. Кто-то постоянно спорил со мной на совещаниях, кто-то умудрялся шутить даже в самые тяжёлые времена, кто-то всегда первым предлагал помощь, когда остальные уже не знали, что делать. Они были частью этого мира, частью нашей борьбы, частью моей жизни. И я переживала каждую их потерю. Просто никто этого не видел. Я не могла позволить себе оплакивать каждого так, как хотелось. Не могла позволить себе остановиться после очередной смерти и признать, что мне больно. У меня не было такого права. Пока остальные смотрели на меня, я должна была оставаться той, кто знает, что делать дальше. Даже если на самом деле сама не знала. Я устала. Признание оказалось настолько простым, что от него стало почти неловко. Я устала не только от бесконечных войн, разрушений и потерь. Я устала быть сильной тогда, когда самой хотелось хотя бы ненадолго перестать принимать решения. Устала просыпаться от каждого сообщения и первым делом искать глазами знакомые имена. Устала слышать о новых сражениях и каждый раз убеждать себя, что всё закончится хорошо. Устала провожать тех, кто уходил на поле боя, прекрасно понимая, что далеко не каждый вернётся обратно. Но больше всего я устала бояться за Вики. Стоило мне подумать о ней, как всё остальное на несколько секунд переставало иметь значение. Моя дочь. Наверное, для всех остальных она давно перестала быть ребёнком. Да и я сама понимала это. Вики выросла, стала сильной, научилась принимать решения и самостоятельно отвечать за собственную судьбу. Я видела, через что ей пришлось пройти, сколько раз она поднималась после ударов, которые могли сломать кого угодно. Видела, как она снова и снова возвращалась на поле боя, даже когда сама была измучена и напугана. Я гордилась ею больше, чем могла когда-либо сказать вслух. И именно поэтому мне было так страшно. Потому что я знала её слишком хорошо. Знала, что Вики никогда не останется в стороне, если кому-то понадобится помощь. Знала, что если завтра начнётся новая война, она снова окажется среди тех, кто первым пойдёт навстречу опасности. Не потому, что не боится смерти, а потому, что никогда не позволит страху решить за неё. И я могла сколько угодно убеждать себя, что должна уважать её выбор, что она уже взрослая и имеет право сама решать, за что сражаться, но внутри меня всё равно оставалась та часть, которая хотела только одного — чтобы моя дочь была жива. Каждый раз, когда Вики уходила на битву, я заставляла себя верить, что она вернётся. Каждый раз она возвращалась. И каждый раз вместе с облегчением приходил новый страх — потому что я прекрасно понимала, что однажды всё может оказаться иначе. Я закрыла глаза и медленно выдохнула, пытаясь избавиться от тяжёлого ощущения, сдавившего грудь. Передо мной снова возникло лицо Эрагона, его спокойный взгляд и те слова, которые он произнёс на совете. Всё, что нам остаётся, — преклонить колени. Я нахмурилась. Ещё несколько часов назад я была уверена, что не хочу даже рассматривать подобный вариант. Мы слишком много сделали, слишком многим пожертвовали, чтобы теперь добровольно отдать свою судьбу тому, кого Вики называла Богом Тьмы. Шепфамалум был врагом. Абсолютным злом. Так его описывала сама Вики, и я не имела оснований сомневаться в её словах. Но теперь, сидя в тишине собственного кабинета и снова глядя на бесконечные списки потерь, я впервые позволила себе задать вопрос, от которого хотелось отмахнуться. А если Эрагон прав? Я долго смотрела на лежащие передо мной бумаги, не двигаясь. За эти годы мы уже пережили слишком много. Восстание Мальбонте, Всадников, Матерь Жизни. Каждый раз мы говорили себе, что следующая война станет последней. Каждый раз верили, что после победы наконец наступит время, когда можно будет просто жить, восстанавливать разрушенное и думать о будущем, не ожидая очередного удара. Но этого никогда не происходило. Почему теперь должно быть иначе? Я поднялась из-за стола и подошла к окну. За стеклом лежали тёмные земли, а над ними медленно двигались облака, скрывая звёзды. Где-то там люди, ангелы и демоны пытались вернуться к обычной жизни после войны, которая ещё совсем недавно казалась бесконечной. Кто-то сегодня впервые за долгое время заснул в собственном доме. Кто-то хоронил близких. Кто-то ещё не знал, что делать дальше. Я сжала пальцы на подоконнике, пытаясь разобраться в собственных мыслях. Если мы откажемся от предложения Эрагона и продолжим сопротивление, Шепфамалум не станет ждать, пока мы восстановим силы. Он соберёт армию, найдёт нас и начнёт новую войну. Мы уже ослаблены. У нас больше нет тех сил, которыми мы располагали раньше, а мир едва успел оправиться от предыдущей. Вынесем ли мы ещё одну? Я не знала. И, пожалуй, именно это пугало больше всего. Потому что раньше, каким бы тяжёлым ни казалось решение, я всегда могла убедить себя, что другого выхода нет. Мы должны сражаться. Должны защищать тех, кто не способен защитить себя. Должны идти вперёд, даже если каждый следующий шаг даётся ценой чужой жизни. Но теперь впервые мне пришлось задуматься о том, что, возможно, продолжение борьбы само по себе станет нашей главной ошибкой. Я снова посмотрела на своё отражение в тёмном стекле. Передо мной стояла женщина, которую многие считали сильной и холодной, но я слишком хорошо знала, что за этой маской скрывалось совсем другое. Я тоже боялась. Мне тоже было больно. Я тоже хотела однажды перестать ждать плохих новостей. И я не хотела снова видеть Вики на поле боя. Эта мысль была настолько простой и одновременно настолько страшной, что я не стала от неё отказываться. Может быть, Эрагон действительно прав. Может быть, миру уже достаточно войн. Может быть, мы уже заплатили слишком высокую цену и больше не имеем права требовать от тех, кто остался в живых, новых жертв только ради того, чтобы сохранить собственную гордость. Но если мы преклоним колени перед Шепфамалумом, что тогда останется от всего, за что мы сражались? Я не знала. И впервые за очень долгое время у меня не было ответа. Я вернулась к столу и снова села в кресло. Документы по-прежнему лежали передо мной, свеча почти догорела, а за окном ночь становилась всё глубже. Я посмотрела на список погибших и поняла, что больше не могу воспринимать его просто как отчёт. За каждой строкой стояла чья-то жизнь. За каждым именем — чья-то потеря. И если завтра мне снова придётся сделать выбор между войной и миром, я уже не смогу убедить себя, что цена не имеет значения. Потому что теперь я слишком хорошо знала эту цену. И больше всего боялась того дня, когда среди новых имён мне придётся увидеть имя собственной дочери. Я уже собиралась снова открыть один из отчётов, когда услышала тихий звук открывшейся двери. Поднимать взгляд не потребовалось. Я и без того знала, кто вошёл. Винчесто всегда двигался практически бесшумно, особенно поздними вечерами, когда понимал, что в штабе уже почти никого не осталось. Он не стал спрашивать, почему я всё ещё здесь, не напомнил о времени и не произнёс ни слова упрёка. Просто подошёл к столу и поставил рядом со мной чашку горячего кофе. Я посмотрела на неё, а затем перевела взгляд на него. Он уже собирался отойти, будто считал своё дело выполненным, и только тогда я заметила едва заметную улыбку в уголках его губ. — Ты опять решила провести здесь всю ночь? В его голосе не было ни раздражения, ни привычной насмешки. Скорее спокойное знание человека, который слишком хорошо изучил мои привычки за долгие годы. — Я почти закончила, — ответила я, хотя сама прекрасно понимала, насколько неправдоподобно это прозвучало. Винчесто ничего не сказал. Только посмотрел на бумаги, которыми был завален весь стол, затем на почти догоревшую свечу и снова на меня. Этого оказалось достаточно, чтобы я невольно улыбнулась. Он всегда знал, когда я лгу. Особенно в тех случаях, когда лгала сама себе. — Конечно, — спокойно произнёс он и сел напротив. Я взяла чашку обеими руками, ощущая приятное тепло, которое постепенно возвращало чувствительность замёрзшим пальцам. Кофе оказался именно таким, как я любила. Не слишком крепким и без лишнего сахара. Я даже не помнила, когда успела рассказать ему, как предпочитаю его пить. Наверное, это произошло настолько давно, что теперь подобные вещи просто не требовали объяснений. В этом и была одна из особенностей нашей жизни. Между нами давно не существовало необходимости постоянно говорить о чувствах, чтобы быть уверенными друг в друге. После стольких лет рядом с человеком начинаешь замечать то, что другие даже не считают важным: насколько долго он молчит перед ответом, как меняется его голос, когда он устал, какую руку протягивает за чашкой, когда чем-то встревожен. Я знала Винчесто достаточно хорошо, чтобы понимать, когда он скрывает беспокойство за спокойствием. Он знал меня не хуже. И сейчас я видела, что он тоже понял, насколько сильно меня мучило решение Эрагона. Я сделала небольшой глоток и только после этого спросила: — Что ты думаешь о том, что сказал Эрагон? Винчесто не ответил сразу. Его взгляд скользнул по документам, лежавшим передо мной, задержался на списках погибших, а затем вернулся ко мне. — Думаю, он предложил самый простой путь. Я нахмурилась. — Простой? — Не лёгкий, — уточнил он. — Именно простой. Между этими словами есть разница. Я поставила чашку на стол и откинулась на спинку кресла. — И ты считаешь, что мы должны продолжать войну? — Я считаю, что мы не должны принимать решение только потому, что устали воевать. Его ответ прозвучал спокойно, но я сразу почувствовала, насколько твёрдо он был уверен в своих словах. — А что, по-твоему, мы должны сделать? — спросила я. — Посмотреть на то, что осталось от наших армий, и снова отправить их на поле боя? Снова собрать тех, кто только вернулся домой? Снова попросить ангелов и демонов оставить свои семьи и пойти сражаться за мир, который едва успел пережить предыдущую войну? — Нет. Винчесто немного помолчал, прежде чем продолжить: — Я не предлагаю снова бросаться в бой. Но между тем, чтобы не опускать руки, и тем, чтобы немедленно начинать новую войну, существует множество вариантов. Я невольно усмехнулась. — Вариантов, которые мы ещё не нашли. — Именно. Я посмотрела на него, пытаясь понять, действительно ли он верит в то, что говорит, или просто пытается дать мне надежду, которой самой у него уже не осталось. — Ты видел эти документы? — спросила я, кивнув на стол. — Ты знаешь, сколько запросов пришло сегодня? Сколько территорий нам придётся восстанавливать? Сколько сил мы потеряли? Винчесто, у нас больше нет прежней армии. Нет прежних ресурсов. Нет даже времени на то, чтобы восстановить то, что уже разрушено. А Шепфамалум не станет ждать, пока мы будем залечивать раны. Он не даст нам несколько лет на восстановление. Он придёт. Я сама чувствовала, как в голосе появляется напряжение, но остановиться уже не могла. — И тогда всё начнётся сначала. Только в этот раз мы будем слабее. Уставшие, ослабленные, потерявшие большую часть тех, кто мог сражаться. Ты действительно считаешь, что это разумнее, чем принять предложение Эрагона? Винчесто некоторое время молчал. — Нет, — наконец ответил он. — Я считаю, что разумнее сначала понять, с чем именно мы имеем дело. — Вики уже сказала, кто такой Шепфамалум. — Вики рассказала то, что знала. Я замерла. Винчесто говорил осторожно, не отрицая её слов, но и не принимая их безоговорочно. — Ты сомневаешься в ней? — Нет. Я сомневаюсь в том, что мы знаем достаточно, чтобы добровольно отдать ему судьбу всех миров. Эти слова заставили меня замолчать. Я отвела взгляд к окну. За стеклом всё ещё царила ночь, и лишь несколько огней вдалеке напоминали о том, что за пределами кабинета продолжалась жизнь. Странно, как быстро можно привыкнуть к темноте, если слишком долго в ней находиться. — А если он действительно настолько силён, как говорит Вики? — спросила я уже тише. — Если у нас нет шансов победить его? — Тогда мы должны это выяснить. — А если выясним слишком поздно? Винчесто не ответил сразу. Я знала этот взгляд. Он подбирал слова, потому что понимал, что любой слишком поспешный ответ сейчас будет звучать как пустое утешение. — Тогда мы будем решать проблему тогда, когда она возникнет, — сказал он наконец. — Но я не хочу, чтобы мы заранее объявляли себя побеждёнными. Я посмотрела на него и устало покачала головой. — Это не поражение. — А что? Я задумалась. — Это попытка сохранить то, что ещё осталось. — Даже если для этого придётся преклонить колени перед тем, кого мы считаем абсолютным злом? В его голосе по-прежнему не было обвинения. Только вопрос. Я не сразу нашла на него ответ. — Если это позволит остановить войну, — произнесла я наконец, — разве это не стоит того? Винчесто посмотрел на меня так, словно пытался увидеть не лидера Ордена, привыкшего принимать решения, а женщину, которая сидела перед ним поздней ночью среди бесконечных списков погибших и впервые позволила себе признаться, что больше не уверена в собственных силах. — Ты действительно веришь в это? Я открыла рот, но не смогла ответить сразу. Верила ли? Я хотела верить. Хотела найти в этом решении смысл, который позволил бы мне перестать бояться за Вики, перестать просматривать списки погибших и каждую ночь ждать очередной новости о новой угрозе. Хотела убедить себя, что преклонить колени — не значит сдаться, если благодаря этому тысячи жизней будут сохранены. Но где-то глубоко внутри меня уже давно жило сомнение. — Я хочу, чтобы всё это наконец закончилось, — призналась я. Винчесто ничего не сказал. Он лишь несколько секунд смотрел на меня, а затем поднялся со своего места. — Тогда пойдём. Я удивлённо посмотрела на него. — Куда? — Просто пройдёмся. — Сейчас? — Именно сейчас. Я бросила взгляд на документы. — У меня ещё работа. Винчесто посмотрел на стол, заваленный бумагами, и тихо усмехнулся. — Ребекка, если ты останешься здесь ещё на час, эти бумаги никуда не исчезнут. А вот ты вполне можешь забыть, зачем вообще продолжаешь их читать. Я хотела возразить, но не нашла подходящих слов. Наверное, он был прав. Я медленно поднялась из-за стола и ещё раз посмотрела на документы. Они никуда не исчезнут. Погибшие не вернутся. Решение Эрагона не изменится от того, что я проведу ещё одну ночь, пытаясь найти среди этих строк ответ. Я взяла со стола чашку и сделала последний глоток остывающего кофе, после чего поставила её обратно. Винчесто уже ждал у двери. Не торопил меня. Не протягивал руку, не пытался подтолкнуть к решению, которое я должна была принять сама. Просто стоял рядом и ждал, когда я буду готова выйти. И почему-то именно это помогло мне сделать шаг. Я выключила свет в кабинете и последовала за ним в коридор, оставляя за спиной документы, свечу и вопросы, на которые пока не существовало ответа. Мы медленно шли по коридорам штаба, почти не разговаривая. После напряжённого дня здание казалось совершенно другим: непривычно тихим, почти безлюдным. Днём здесь постоянно кипела жизнь — раздавались голоса командиров, кто-то спешил на очередное собрание, оружие звенело о каменные стены, слуги и воины пересекались в коридорах, торопясь выполнить поручения. Теперь же большинство дверей было закрыто, а редкий свет свечей, закреплённых в настенных канделябрах, мягко рассеивал темноту. Их пламя едва заметно колыхалось от сквозняков, и на старых каменных стенах появлялись длинные, дрожащие тени. Высокие арочные окна отражали лишь темноту за стеклом, а где-то далеко, в другой части штаба, время от времени слышались приглушённые шаги часовых. Винчесто шёл рядом, не торопясь. Я сама не заметила, как взяла его под руку, привычно устроив ладонь на сгибе его локтя. В этом жесте не было ничего особенного. Мы слишком давно были вместе, чтобы подобные вещи требовали объяснения. Мне просто хотелось чувствовать рядом его спокойствие, то ровное и надёжное присутствие, которое всегда возвращало меня к реальности, когда собственные мысли начинали становиться слишком тяжёлыми. Рядом с ним мне действительно становилось легче. Не потому, что он мог решить мои проблемы или дать ответы на вопросы, которые мучили меня. Винчесто никогда не пытался сделать вид, будто знает больше, чем знает на самом деле. Он просто был рядом, и этого почему-то хватало. Его спокойствие не казалось безразличием, а молчание никогда не давило. Иногда мне даже казалось, что именно поэтому я могла позволить себе быть рядом с ним не лидером Ордена, не матерью, не женщиной, которая должна принимать решения за других, а просто Ребеккой. Мы прошли мимо нескольких окон, и я на мгновение задержала взгляд на ночном небе. Облака почти полностью рассеялись, открывая россыпь звёзд. После всего пережитого эта ночь казалась почти неправдоподобной. Слишком спокойной. Слишком мирной для мира, который ещё несколько часов назад стоял на пороге новой катастрофы. Я почувствовала, как напряжение, которое до этого не покидало меня весь вечер, постепенно отступает. Мысли о документах, потерях и словах Эрагона всё ещё были где-то внутри, но теперь они словно потеряли прежнюю остроту. Я больше не пыталась найти ответ на каждый вопрос прямо сейчас. Не анализировала каждую возможную угрозу и не просчитывала последствия будущих решений. Просто шла рядом с Винчесто. Иногда человеку действительно нужно совсем немного, чтобы снова почувствовать себя живым. Мы свернули в один из боковых коридоров, ведущих к внутреннему двору штаба. Здесь было ещё тише. Толстые каменные стены почти полностью заглушали звуки из других помещений, а старые факелы горели гораздо слабее, чем в центральной части здания. За открытым проходом впереди виднелась тёмная полоса ночного неба. Именно тогда я услышала смех. Сначала совсем тихий, почти неразличимый, а затем ещё один, более громкий. Следом донеслось знакомое потрескивание костра. Я остановилась. Винчесто тоже замедлил шаг, и мы переглянулись. — Похоже, мы здесь не одни, — тихо заметил он. Я едва заметно улыбнулась. Мы подошли ближе, но не стали выходить из тени. Двор был освещён только пламенем большого костра, который горел в центре, окружённый несколькими деревянными скамьями и расставленными вокруг них старыми креслами. Огонь отбрасывал тёплый свет на лица тех, кто собрался вокруг него, а дальше, за пределами этого небольшого круга света, всё снова растворялось в темноте. Нас никто не заметил. И почему-то мне не хотелось нарушать этот момент. Я посмотрела на тех, кто сидел у костра, и впервые за весь сегодняшний день почувствовала что-то похожее на тепло. Ади эмоционально рассказывал какую-то историю, активно размахивая руками и, судя по всему, совершенно не замечая, насколько нелепо выглядел со стороны. Сэми сидел рядом и периодически прикрывал ладонью глаза, словно пыталась пережить очередной приступ стыда за своего парня. Однако по едва заметной улыбке, прятавшейся в уголках его губ, было понятно, что он всё равно внимательно слушает. Чуть дальше сидели Астарот и Кристофер. Астарот что-то сказал брату, после чего толкнул его плечом, и Кристофер тут же ответил тем же. Через несколько секунд они уже откровенно дурачились, пытаясь столкнуть друг друга с края скамьи. Их возня вызвала очередной взрыв смеха, и даже Семи на этот раз не смог скрыть улыбку. Дино сидел рядом с Мими. Он почти не участвовал в разговоре. Казалось, ему вполне хватало просто наблюдать за ней. Мими то и дело тихо хихикала, прикрывая рот ладонью, а Дино смотрел на неё с такой мягкостью и любовью, что мне невольно стало тепло на душе. После всего, через что они прошли, видеть их сейчас было особенно ценно. Они не говорили о войне. Не обсуждали потери. Не пытались предугадать, что принесёт завтрашний день. Они просто были вместе. Но мой взгляд задержался совсем в другом месте. Чуть в стороне от остальных, там, где свет костра уже почти не достигал земли, сидели Вики и Люцифер. Они словно существовали в собственном маленьком мире. Люцифер сидел позади неё, обнимая её со спины, а Вики удобно устроилась, откинувшись на его плечо. Он что-то тихо рассказывал ей, иногда склоняясь ближе, чтобы она могла расслышать слова. Я не слышала, о чём именно они говорили, но это было и неважно. Вики вдруг тихо рассмеялась, и на её лице появилось такое искреннее выражение счастья, какого я давно не видела. Люцифер улыбнулся ей. Затем взял её руку, лежавшую поверх его ладони, поднял её чуть выше и медленно переплёл свои пальцы с её пальцами. После этого легко коснулся губами её макушки и снова что-то прошептал. Я замерла. Наверное, именно в этот момент окончательно поняла, что хотела сохранить. Не армии. Не власть. Не даже саму победу. Вот это. Эту ночь. Этот смех. Людей, сидевших вокруг костра и на несколько часов забывших о том, сколько крови осталось позади. Вики, которая наконец могла смеяться, не оглядываясь через плечо. Я долго смотрела на дочь, и внутри что-то болезненно сжалось. Когда-то я далеко не всегда была довольна её выбором. А уж Люциферу доверять было особенно сложно. Слишком взбалмошенный, слишком самоуверенный, слишком привыкший считать себя центром любого мира, в который входил. В нём было достаточно эгоизма, чтобы заставить меня не раз сомневаться в том, действительно ли он способен дать Вики то, что ей нужно. Но я не могла отрицать очевидного. Его глаза никогда не лгали, когда он смотрел на неё. В них не было игры. Не было желания обладать. Там была любовь. Такая сильная, что иногда мне становилось страшно от одной мысли о том, насколько много они значили друг для друга. Люцифер любил мою дочь до безумия, и я не сомневалась, что Вики любила его не меньше. Я медленно выдохнула. — Теперь понимаешь? — тихо спросил Винчесто. Я не сразу посмотрела на него. — Что именно? Он остался в тени, продолжая наблюдать за костром вместе со мной. — За что мы сражаемся. Я снова посмотрела на Вики. Она что-то ответила Люциферу, и тот тихо рассмеялся. Затем Вики устроилась удобнее, положив голову ему на плечо, а он чуть крепче обнял её. Я почувствовала, как внутри меня что-то окончательно меняется. До этого вечера я думала о будущем как о необходимости принять очередное тяжёлое решение. Как о выборе между войной и миром, между сопротивлением и капитуляцией, между тысячами жизней и теми принципами, за которые мы сражались. Но сейчас ответ был прямо передо мной. Будущее — это не абстрактное слово. Оно сидело у костра, смеялось, спорило, влюблялось и мечтало. Оно было в Вики. В Люцифере. В Дино и Мими. В Ади и Сэми. В Астароте и Кристофере. Во всех тех, кто сегодня мог просто сидеть рядом друг с другом и не думать о том, кто завтра останется в живых. Винчесто чуть повернул голову ко мне. — Ты действительно готова забрать у них это будущее? Я почувствовала, как его вопрос отозвался где-то глубоко внутри. Несколько часов назад я бы, наверное, попыталась привести ему десятки аргументов. Рассказала бы о потерях, об ослабленной армии, о Шепфамалуме и о том, насколько маловероятной становилась наша победа, если он действительно обладал той силой, о которой говорила Вики. Я бы снова пыталась убедить его, что иногда отступление — не трусость, а единственный способ сохранить тех, кого ещё можно спасти. Но сейчас мне не хотелось говорить. Потому что я уже знала ответ. Я посмотрела на дочь и позволила себе улыбнуться. Нет. Я не готова была отнять у них будущее. Я не готова была смотреть, как Вики снова возвращается на поле боя, потому что мы не смогли найти другого пути. Не готова была однажды увидеть, как этот смех у костра сменяется криками, а лица тех, кто сейчас сидел рядом друг с другом, снова оказываются в списках погибших. Мы слишком много потеряли. Но, возможно, именно поэтому теперь у нас было ещё больше причин продолжать. Я крепче сжала руку Винчесто на своём локте и снова посмотрела на огонь. — Нет, — тихо произнесла я. — Не готова. Винчесто ничего не ответил. Ему и не требовалось. Я впервые за этот вечер почувствовала, что решение, которое несколько часов назад казалось мне почти невозможным, постепенно становится очевидным. Нам ещё было за что бороться. Не за идеалы. Не за гордость. Не ради очередной победы, которую потом назовут великой. Мы должны были бороться за возможность для этих людей просто жить. За право Вики смеяться вот так, как сейчас. За Дино, который смотрел на Мими так, словно весь мир переставал существовать, когда она улыбалась. За Ади и Сэми, которым всё ещё хотелось спорить о каких-то глупостях. За Астарота и Кристофера, способных после всего пережитого вести себя как два обычных брата. За Винчесто, стоявшего рядом со мной в тишине ночного двора. За всех тех, чьи имена больше не должны появляться в списках погибших. Я снова посмотрела на костёр. Пламя отражалось в глазах тех, кто сидел вокруг него, и на короткое мгновение мне показалось, что вместе с огнём в мире действительно осталось что-то живое. Надежда. Я слишком долго думала о том, как сохранить мир. Теперь я наконец поняла, что сначала нужно было вспомнить, ради кого этот мир стоит сохранять.