ІІІ

Она надела и пояс, и зарукавья, потом она надевала летники, оставшиеся после Анастасии, тонкие рубахи, которые вышивали теперь для неё и для царицы, вот только на Анне их никто не рвал. Иван не собирался делать из призрака жены наложницу, но всё случилось само собой. Дочери или жена Захарьина, несмотря на то, сколько раз Агния клялась своим Даром и божками, что сделала всё в одиночку, верно, помогали ей хотя бы с нарядом, когда она отправилась просить за Никиту, потому как после её разоблачения с неё вдруг начала спадать сорока. Ведьма же, они и седыми старухами простоволосыми ходят, ни венцов, ни влосников не носят. ― А хочешь, волосы свои покажу? ― предложила она, устав бороться с не признающей в ней замужнюю женщину сорокой. ― Ты же мой муж, тебе можно глядеть. Под сорокой у неё оказалась нелепо перекрученная верёвка из растрёпанной, слабой косицы, быстро превратившаяся в целое покрывало из волос. Её прелесть почудилось ему почти мстительной ― смеялся над тем, как с жена с сорокой воевала, над тем, что её, царицу, причесать некому, обомлей же от красоты, будет тебе наука! ― Только у Анастасии пробор был от лба и до самой шеи, ― заметил Иван, и огорчённый, и восхищённый этим несовпадением. Пожалуй, и хорошо было бы его Настеньке, если бы она тоже волосы за уши не закладывали.  Она принялась разделять волосы на две половины, как он велел ― вот так? Так? ― но он сам переложил их, как надо было, потом пригладил. Ещё и ещё, хотя уж ровнее было некуда. У неё задрожали плечи и улыбка. ― Не серчай, мне непривычно после стольких лет. И этому я разучилась, ― прошелестело у самых его губ перед тем, как он впился в её признание, отдававшее горечью на языке. Что ещё, кроме блуда ― хотя разве с женой блуд? ― могло скрыть, кто перед ним? Существовало ли другое занятие, так милостиво не разоблачавшее её обмана? Она не знала того, что знала Анастасия, речь её не лилась, поступь была слишком уж прыгучей, и покуда она должна была оставаться царицей, Иван трудился вместе с ней, забивая каждое подозрение, ослепляя себя, чтобы верить ей. Но Агния по крайней мере тоже была женщиной, которую можно распалить, взять, и когда она, стыдясь того, что вновь чужая и незнакомая предложит себя незнакомцу, краснела, как положено краснеть воспитанным в кротости жёнам даже перед мужем, и тянула к нему руки ― все его сомнения разом унимались. ― В земле холодно лежать одной, обними же меня, ― неважно, что Анастасия лежала в гробнице, а не в земле, неважно, что в первую ночь она сказала, будто её жгут прикосновения живых, он прижимал её к себе и всё меркло. Трепет и гадливость, гадливость и трепет, трепет к гадливости, гадливость к трепету захлёстывали его, как похмелье, после каждой ночи, что он проводил вместе с ней. Верно, если посадить целый монастырь выискивать в Святом Писании, есть ли такой проступок распутничать с колдуньей под личиной венчанной жены, они ответа не найдут, потому что первый он был в своём грехе, так до него не грешили. Никто не знал, отчего это царь стал привечать ведьму Захарьиных после того, как снял с её хозяина опалу, кроме разве что самих Захарьиных, однако Иван понимал, что если бы им стало известно, что он не на её румяное лицо позарился, а на лицо покойницы, его бы заклеймили кощунником. «Безумец», ― шептались бы бояре и его опричники. «Безумец», ― соглашались бы самые лютые враги друг с другом. «Безумец», ― крестились бы попы, и он уже за одно то, что они все посмели бы осудить его, гневался на них. Что они могут понимать? Отняли у него Анастасию, заковали в тоску, как в кандалы, и теперь укорять его смеют за то, что он воротил себе убитую ними… Даже собственный сын с тревогой глядит, страшно ему смотреть, как батюшка душу собственную губит, а она-то грешная только от чар ведьминских и трепыхается. Всякий бы ужаснулся, откройся ему правда, они уже ужасалась, и эта догадка гнала Ивана к ней и днём. Он рассорился со всем миром и даже со своей совестью ради её колдовства, значит, он насладится им сполна. Увы, искусства Агнии не хватало на то, чтобы он без труда обманывался, когда она не лежала под ним, а его пыла не хватало на то, чтобы брать её настолько часто, чтобы не замечать подмены. Она с преувеличенной старательностью, как у шутов, перенимала замашки своих боярышень, да только каждое её движение вопило о том, что её учили ловкости, прыти, а не степенности, изяществу. В чистых глазах зажигалось недоумение, стоило ему сказать о приближении Покровы, а польского короля её неграмотность перекрестила в Жигикота. Ему бывало противно, когда этот морок истончался и рвался, но отказаться от Анастасии, пускай и растерявшей всю свою лёгкость, стать, поглупевшей, он не мог, как голодный не сумел бы отказаться от сухой краюшки хлеба, а мучимый жаждой от грязной воды. ― Другим чарам тебя учить буду, а то ты на царицу, когда молчишь, похожа, а рот откроешь, и колдовства твоего как не бывало, ― попенял ей Иван, впервые приказав остаться при своей природе для учения людской премудрости. Из неё вышла не самая бестолковая ученица, верно, помогла её школьная привычка к знахарским наукам, так что перепоручать Агнию какому-то другому учителю Ивану и не хотелось. Право, он даже слышал невнятный шёпот наставнической гордости, когда она, по-птичьи завалив набок голову, пересказывал ему их урок. Умел бы он рукодельничать, научил бы её и вышивать, чтобы снова любоваться, как его юница склоняется над полотном, медленно расцвечивая его иглой, но это удовольствие пришлось уступить Анне. Благо, она уважала прихоть царя и мужа, и кажется, даже сочувствовала его любовнице. Как же, у них ведь один гонитель? У них, у всего народа православного и нехристей знахарских… Или, может, это просто бабская жалость? Впрочем, его мало это занимало, куда любопытней ему было, жалела ли себя сама ведьма? Ничто в ней не выдавало ни недовольства, ни радости, казалось, она приняла перемену в своей жизни как должное ― лето осенью сменилось, боярин на царя, всё равно над знахарем всегда господин есть. Немного сил нужно книги учёные читать, чтобы дурой такой не быть, да на спину падать, чай Никита её больше гонял. И всё же знала ли она, что ей повезло? Знала ли она, что ей оказана честь, что над ней не только смилостивились, но и облагодетельствовали? Она сосредоточенно ловила каждое слово Агнией и ласково улыбалась Анастасией, но ему казалось, что её служилое равнодушие что-то поддерживает изнутри, как кости мясо и кожу. Единственным подарком, за который она расплачивалась своей хладнокровной покорностью, была жизнь: слишком долго пришлось растолковывать ей, что часть присланных ним драгоценностей предназначаются царской зазнобе, а не сбегающей каждую ночь с того света царице. ― Я не только стращать могу. За хорошую службу награда полагается. Чего тебе ещё прислать? ― Ты меня к Никите Романовиче отпускаешь, государь? ― утро ластилось туманом к окнам, и верно, ведьма в него мысли свои укутать сумела, оттого что, кроме удивления, ничего на её лице не отразилось. Хотела она к Захарьину или нет? Тосковала по семье боярина или ей Слобода милей? Или ей что с Никитой, что с ним ― всё едино? ― Нет, служба твоя ещё не кончена, но награду и сейчас попросить можешь. ― Мне бы чешуи с Полоза, государь. Он шкуру сбрасывает и рождается наново, потому в чешуе силы много, ― поспешила она прибавить, пока он не заподозрил её в намерении извести кого-то. Чешуя с Полоза ― все знахарки о ней мечтают или только его? Второй месяц он засыпает с ней на плече, и просыпается, чувствуя по левую руку жар её тела, но что ему было о ней известно? Какой город она выискивает на карте, когда он пальцем чертит, откуда к Москве летом подошли татары? Откуда она родом? Говорит, что толком ничего помнит, а рассказывать начнёт, на вотчину Захарьиных похоже. Кто над ним потешался? Агния или судьба? Какова она на самом деле? За нищенку заступилась, когда её Федька чуть не зарубил, значит, добрая? Не стала бы над вдовцом измываться, или она уж навоображала, что раз ей, пусть и в образе Анастасии, царь и колено поцеловать может, то ей всё дозволено? Хотя многих ли она соблазнила до него? Вдруг ей по девичьей наивности думается, что любой мужчина миловался бы с ней так, будто от грубости она рассыпется горсткой праха? Никогда Ивана не отрывали от дел подобные размышления, многовато чести было бы знахарке, но рядом с ней его постоянно лихорадило от неясной и назойливой, словно тихий писк комара, тревоги. Никогда они не оставались наедине ни с женой, ни с ведьмой, за ними всегда будто подсматривал кто-то третий, не желавший выйти из своего укрытия. Ведьме чешую Полоза в мешочке аксамитовом вместе с наставлением от старого знахаря отдаёт ― Анастасия наблюдает, но не показывается, за спиной словно стоит; жену приголубит ― знахарка за ласками его надрывными следит. Иногда он силился рассмотреть в увеличившихся и посветлевших от чар глазах Агнии хоть что-то, ждал, когда она чем-то выдаст себя, но под этой коркой кротости, доброты нельзя было ничего разглядеть, как нельзя разглядеть воду подо льдом. Представляла она кого-то вместо него в те ночи, когда она стонала чужими стонами и чужими пальцами впивалась в его плечи так, что его царапал её перстень? Нет, не ревность подсказывала ему этот вопрос, просто царю должно быть известно, что вокруг него творится, но что можно знать о заговоре, о готовящемся предательстве, когда ты не знаешь, сколько народу в твоей постели? Трое, четверо или всё-таки двое? Расспрашивать о том, как именно Агния наводила на него блаженный морок, он по-прежнему не желал, но тайна её ремесла открылась ему сама собой, будто время просто подошло. Она сидела на краю кровати, одетая только в не свою кожу, и с робким озорством улыбалась ему ― он не помнил, чтобы Анастасия так ему улыбалась в дни их молодости, но, пожалуй, её украшала эта стыдливая хитрость. ― Нечестно, я уже голышом, а ты нет, ― отклонилась она назад, когда он хотел поймать её в свои объятья. ― А это? ― вторя её лукавому веселью, сдёрнул он с её шеи кольцо, висевшее на зелёной нитке. Пелена рассеялась, будто её и не бывало, будто ему только померещилось, что на перине растянулась его много лет как покойная жена, а не ведьма, служащая её брату. Скорбное разочарование подсказывало ему отослать Агнию прочь с глаз своих, но обида на убогие в своей простоте чары пожухла, как трава под натиском мороза, стоило Агнии торопливо скрючиться, чтобы спрятать свою наготу. ― Прости, государь, я… ― молит царя о пощаде, но грудь косами прикрыть старается, так кого она боится больше? Царя или мужчину, который своим нескромным вниманием обжечь может? Он развёл ей руки, не слушая её оправданий, и его глухота обернулась её немотой. ― Хороша, ― прогудел его приговор между треском свечей и частыми вздохами, сотрясавшими её тело. А она дрожала. Ладонь засаднило от желания собрать эту дрожь пальцами, дотронуться до этого озноба. ― Хороша, ― от круглых пальцев на ногах и до кончиков золотых волос, от пышущей жаром кожи до тонких костей под ней. Он уж знал, как бы они подпирали его снизу, как бы её рёбра вжимались в его на каждом вдохе, пока не вцепились бы в его грудь крюками. Острота, укрытая огнём. ― У меня палец отниматься начал, я его на шею и повесила. Но я мигом на другую руку надену, ― суетливо пообещала Агния, потянувшись к своему кольцу. Её пальцы побелели там, где их вместе с усилием перерезала нить, и от этой неживой полосы они казались ещё более пунцовыми, будто напитанные багрянцем. Нитка не поддалась, она поднесла её к губам, за ними блеснули белые, как жемчуга, зубы. Жена облечена была в порфиру и багряницу, украшена золотом, драгоценными камнями и жемчугом… и на челе её написано имя: тайна… ― Спрятаться от меня опять удумала? ― прошипел он, вырвав у неё удавленный нитью перстень и отшвырнув его на пол. ― Разве я не твой приказ исполняю? ― после звона золота об камень голос её показался совсем глухим. ― Мой, потому и жива до сих пор, потому и ласков с тобой. Или нелюбо тебе со мной? Рука сама накрывает её ладонь, всё ещё упрямо лежащую там же, где поджидал её заговорённый перстень. Оттого ли что Иван когда-то был девятнадцатилетним юнцом под стать Анастасии, её молодость ускользала от него. Впрочем, Анна тоже годилась ему в дочери, как и многие другие, почему же ему в глаза бросилось, насколько сухая у него рука, только когда она очутилась на шее у этой ведьмы? У него каждая жила как сверху к коже приделана, а знахарка словно жадничает кровью, спрятала каждую вену под гладкость и юность ― даже капельки ей жаль. Если очарование новизны её красоты пройдёт, и он посильнее сожмёт её горло, она будет до последнего трепыхаться и за жизнь бороться. ― Боишься меня? ― подцепил Иван пальцем её подбородок. ― А желаешь, чтобы боялась? ― серьёзно и спокойно спросила Агния, и в этом спокойствии уже крылась насмешка. ― Значит, не боишься, ― заключил он, толкая её на подушки.