IV

Он часто брал Агнию, когда она не укрывала себя мороком. Хотя как знать ― какими чарами она дурманила его? Хищная прелесть её черт, гибкость стана уже сами по себе были ворожбой. Ей был гораздо больше к лицу этот угар похоти, нежели его Настеньке. Ни одна девка ― а знал он многих ― так не хорошела от блудливого румянца и спутавшихся волос, а красоту ведьмы разврат лишь огранял. Да, ей определённо больше подходило сжимать в кулаках простыни до побелевших костяшек и кусать распухшие от поцелуев губы, чем Анастасии. Жена никогда не противилась ему, а вот ведьме, верно, казалось стыдным отдавать победу без боя. Какой суровой её делала страсть, как она строжилась с ним! С таким видом бы книгу переписывать или послание с языка басурманского переводить, а не грешить, но его даже раззадоривала её неумолимость, тем паче рано или поздно она смягчалась, а её взор туманила нега. ― Упрямица, ― бросал Иван с насмешкой, но не упрёком, когда она, вперив взгляд в потолок, пыталась отдышаться. Она почти не умела стыдиться, единственное, чем её можно было смутить, так это лаской. Похоже, она сознавала, что ей не положена его снисходительность, а на воре и шапка горит, но кто она такая, чтобы даже гадать о том, как с ней должен обращаться царь? Терпение и нежность для Анастасии, непреклонность для Агнии ― всё так, но не ей решать, не ей… Она всего-то ведьма, чей Дар он давно стреножил. Рассуждения о бессилии Агнии перед его властью нисколько не притупляли его желания хвалить свою наложницу. Его, многогрешного, не могли унизить утехи даже с самой ничтожной девкой, ведь он мог сменить её на первую красавицу в царстве, а ту на любую боярскую дочь, однако ему было тошно от мысли, что Анастасией может притворяться какая-то убогая холопка. Сам того не замечая, он старался отыскать в знахарке всё новые и новые добродетели, которые бы доказывали, что она хоть немного достойна великой чести говорить голосом Анастасии, улыбаться её устами… Что ж, трусливая бы не осмелилась так с ним играть, дура бы не сумела осуществить задуманное, к тому же слишком быстро для глупой Агния усвоила, как себя вести, как отвечать, чтобы не разбить сотканное ею же наваждение. Хотя, быть может, он просто привык к тому, что Анастасию переменила смерть ― кто ещё, кроме него, был вынужден каждый день спорить с собственными глазами и ушами, повторяя себе, что перед ним другая, что его морочат по его же приказу, чтобы не своротить с ума и не объявить завтра всем, что Господь вернул ему его возлюбленную. Раздать нищим милостыню, отпустить тех, кто томится в неволе, простить всех преступников, повелеть устроить молебны по всей земле ― царица воскресла! Однако как не помутиться рассудком, когда морок ведьмы окреп, и ему уж не стоило никакого труда забыться и поверить в то, что и правда произошло чудо, и жена его жива. А вдруг над ним и правда сжалились? У царя Давида была Ависага, а у него Агния, только у Давида дряхлым было тело, а не душа. Ведьма же клянётся, что крещёная, значит, нет в ней скверны бесовской? В утешение ему кудесницу святые послали? Или даже Анастасия сама её к нему привела, лицо своё подарила, научила всему? Ведь не отличить почти ― вот она сидит, странная, бледная, а пальцы так же иглу сжимают, и голова так же склоняется, и ресницы так же дрожат. ― Не притомилась, горлинка, всё над полотном сидеть? ― спросил Иван, издали любуясь, как отсвет огня гладит её чело. ― Что-то ты не румяна совсем, отдохнула бы. — Что ты, Ваня, это у тебя всё заботы, а у меня одни забавы. Мне рукодельничать не в тягость, не тревожься о том. Ты и без меня печалишься о чём-то, я же вижу, — она не отрывает очей от своей работы, но всё видит. Так только жёны любимые умеют. ― Царевич младший расхворался. Не яд ли, гадаю, ― нехотя прибавил он. Как матери про сына врать? ― Зачем же Феденьку травить? Наоборот, отрок на троне для всех властолюбцев за счастье, тем паче он сызмальства здоровьем слабый. Да и проклятье его точит. Тяжкий вздох ― её, его ― и он почти ей ответил, как он всегда отвечал ей, без утайки, но его будто уколол её взгляд. Пытливый, внимательный, две звероловные ямы, а не глаза. ― Ты что, мерзавка, удумала? ― голос осип, ещё не разогретый гневом. ― За дурака меня держишь? Настороженное любопытство на её лице сменилось растерянностью, за ним пришёл страх. Подлая ведьма, разорвать её живую в клочья мало за одно то, что она у государя выпытывать что-то посмела, но за то, что она украла испуг у Анастасии, а злобу его обескровило раскаяние, её месяцами нужно терзать, потом лечить, чтобы не подохла, и снова мучить самой страшной пыткой. ― Сбрось личину! Настоящей покажись! Настоящей, или зашибу тебя! ― пригрозил он, между тем понимая, что наказать её за непослушание он сможет разве что мольбами простить ему вспыльчивость и не дичиться его. Как много власти, даже не постигнутой ею до конца, знахарке Никиты подарила царская прихоть. Но судьба простила Ивану попытку перехитрить себя ― Агния быстро сорвала с шеи ладанку с заговорённым кольцом и стала сама собой. Теперь ему было сподручнее бушевать, но если бы она ослушалась его, если бы страх оплёл ей руки и ноги, как верёвки, и эта треклятая ладанка осталась бы висеть на ней ― что тогда? Хватило бы ему духу самому развеять чары, самому прогнать затравленно глядящую на него жену, не добившись у неё отпущения грехов? Ведь гнев — это страшный грех, а клевета на безвинных ещё хуже. ― Подойди. Ловкость, обыкновенно заменявшая этой нахалке стать, оставила её один на один с царёвой злобой: у самого его кресла её повело, словно ноги сами несли её прочь. ― Кто тебе о порче разболтал, признавайся? Никите язык укоротить или кому другому? ― нет, лучше сразу голову снять, чтобы другим неповадно было, и чтобы девка эта присмирела. ― Сама её вижу, государь, ― она медленно моргнула. Неужели теперь зрение её терзало неизвестно в каком образе представшее перед ней проклятье? ― Что ж тогда расспрашиваешь, ежели всё сама видишь? Кто тебе приказал? ― он схватил её за лицо, словно с щеками, которые он ей вдавливал между зубов, лгать станет совсем несподручно. ― Никто, ― голова её потяжелела, будто она попыталась опереться на державшую её на весу руку. ― Я сама. ― А тебе зачем? ― Я… ― от раздувающихся ноздрей вниз к губам поползла красная струйка. ― Что это? Я же тебя не бил, ― удивился Иван, пальцем вытерев кровь с её кожи, чудившейся совсем белоснежной рядом с алым. ― Не тревожься, государь. У меня это бывает от колдовства, ― отшатнулась от него Агния, прижав к носу запястье. ― Не тревожься! Заладила! ― в раздражении хлопнул он ладонью по подлокотнику. ― Что ты там бормотала? Зачем выспрашивала? Любопытство бабское? ― Я помочь хочу, ― послушность или слабость сделала её речь неразборчивой. Она и правда бормотала, ― проклятье снять помочь. ― Ты? ― ему в одночасье стало смешно. Вся его ярость вспыхнула, взорвалась весельем, как горстка пороха, хохот даже подбросил его на ноги. ― У тебя юшка кровавая из носа бежит после ворожбы, ты годы свои спрятать не умеешь, когда облик царицы крадёшь, а на проклятье замахиваешься? Мне любой знахарь в царстве служить обязан. Думаешь, ежели мне понадобится, мне некому приказ отдать, окромя тебя, девки бестолковой? ― Старые знахари разумные слишком. Они помнят, сколькими мудростями и подлостями им эта старость досталась, и… ― Хватит, ― перебил он её, дойдя до окна, у которого она Анастасией вышивала. ― Кто умножает познания, умножает скорбь. Забудь о том, что видела, и о том, что слышала. Тебе мерещится, остальное сказки. Странно, зачем было требовать у этого бесёнка явить себя настоящую, если он и теперь так просто спустил ей лукавство? Что потушило в нём ярость? Её детская самонадеянность, вера в то, что ей всё под силу, стоит лишь набраться храбрости? Может, её кровь, сохнущая на его пальцах, или то, что она, едва ворочая языком, старалась убедить его принять от неё помощь? Помощь ли? Не состарился бы он, если бы верил в благие намеренья своих поданных, но эту безумную трудно по другим мерять. Другие ради хозяина не посмели бы с самим царём играть, побоялись бы. Вдруг она в самом деле помочь желает? В любви нет никакого страха, но совершенная любовь изгоняет страх. Ещё одно мгновение, истраченное на то, чтобы неотрывно глазеть на неё ― недоверчивую и почти незнакомую в чужом наряде ― и у него бы не осталось другого выбора, кроме как спросить у неё, любит ли она своего государя. ― Если не хочешь, чтобы в тебя это кнутом вколачивали, вперёд всех людских и поганских премудростей, выучи, что ты всего-то баба. Твоё дело меня не сердить и над вышивкой… ― он поспешил отвести взгляд от Агнии к до противного туго растянутому на пяльцах полотну, однако наваждение не схлынуло. ― Что это ты вышила? ― Это руна. Она силу даёт, если её нарисовать, ― объяснила Агния, отхлебнув какого-то варева из склянки. У других в лакомках орешки, пряники, а у неё зелье. Вот и с ней самой так: снаружи наряд дорогой, как для девицы знатной, юность, красота, а внутри зелье колдовское. А может, и отрава. ― А внизу? ― ткнул Иван в бледные маки на полотне. Чёрт с ним, с рядком бесовских знаков, цветы стократ страшнее. ― Маки, скоро зима пойдёт, только на ткани цвести будут. Далёкое-далёкое лето, цветущее только в его памяти. Первая жена, которой предназначалось стать единственной, первая Анастасия, чей образ томится в заговорённом перстне. ― Почему белые? ― Они редкие, ― Агния подступила к нему на пару шагов, и ему отчего-то захотелось приказать ей вернуться обратно, будто оттуда она не смогла бы дотянуться до его воспоминаний, выпить их, высосать, как пиявка кровь. ― Цветы, что должны быть яркими, а на деле белые, жар унимают, от упырей берегут. А ещё белый мак сразу в поле приметный, его сразу видно, как… ― Ты для меня что такой цветик, и в кафтане простом тебя признаю среди тысячи таких же, ― ужалило его разум признание Анастасии двадцатилетней давности. Откуда ведьме знать? Они тогда вдвоём в поле гуляли, никто этого слышать не мог. Разве только Настенька бы Евдокии рассказала, а та знахарке, но больно скромной его юница была, лишь от него любви своей не прятала. ― Как кого? ― спросил Иван, молясь о том, чтобы услышать какое-то новое сравнение. ― Как друга в толпе, ― просто ответила она, словно и не сознавая своего страшного преступления, не сознавая, как безжалостно она издевается над ним. С таким же невинным видом она могла бы показать ему вырванную у него печень, дескать, погляди, как блестит… ― Убирайся, убирайся прочь! Она сбежала, позабыв поклон и платок, который она вышивала, а он остался один мучиться подозрениями и невнятным, словно эхо, ядовитым предвкушением.