V

Откуда ведьме было знать о том дне, если её самой ещё на свете не было? Иван убеждал себя, что это лишь совпадение, что судьба глумится над ним, с издёвкой переспрашивая по вкусу ли ему эта подмена, но между тем надежда, разодетая подозрением, нашёптывала ему другою. Не из случайностей соткана жизнь, и только дурак, если на него упадёт несколько капель с неба, не уразумеет, что вот-вот польёт дождь и он вымокнет до нитки. Плевать, какое заклятие помогло знахарке выудить из его памяти признание Анастасии, зачем она столь глупо распорядилась похищенной тайной? Почему сама разговор не повела о лугах, почему не приберегла это драгоценное сравнение для часа, когда она вновь прятала себя настоящую, чтобы личина царицы покрепче к ней приросла? Ужалила бы Агния его просто так, со зла, как жалит человека змея, не пожирающая его плоть? Тешило ли её, что и он со своими радостями и горестями её невольник? Если ей было бы заранее ведомо, что её слова причинят ему боль, смолчала бы она? Могло это бесовское отродье упиваться его муками или нет? Когда она пришла на следующий день, её вялость немного смягчила его. Бессонная ночь выпила все её силы, высосала все краски, оставив одну бледность ― значит, сон не идёт к ней, если царь-батюшка гневается на неё? То-то же, хоть бы чему она не научилась, хоть бы какой морок не умела сплетать, точно паук паутину, а одно его слово, и её заставят позабыть собственное имя, не то что чары. Словно стены никогда не дрожали его приказом убираться отсюда, он указал ей на ларец с дарами послов, которыми Агния должна была научиться восхищаться вслед за Анастасией. ― На смарагды похоже, но это на деле алмазы такие зелёные. Царице очень по вкусу были, думал серьги ей к Рождеству будут. Яхонты лучше в погожий день разглядывать, но ты к окну подойди, они в лунном свете лазоревые, ― отогнал он от себя ведьму любоваться каменьями, а с ней и дурную мысль о том, что её бы больше потешила пряжка на знахарский пояс, чем серьги. За его спиной покатились и замерли до зубного скрежета беззвучные шаги. Тихо, мерзко, словно он разом оглох и уж не в силах отличить, один он перебирает свои сокровища, или где-то там затаилась его наложница. Ишь, о дымке она расспрашивает, одно его проклятье о другом знать желает… ― А вот яйцо из Нюрнберга, ― продолжил Иван, не оборачиваясь к Агнии, но чувствуя, что она подошла к нему ближе. ― Как-нибудь после тебе на карте покажу, где он, ― ближе. ― Почему яйцо, а не орех, не ведаю, но так уж окрестили. Ещё ближе. Ежели снять похожую на купол крышку и чуть повести ладонью влево, она рассмотрит хоровод из цифр, вырезанный в золоте. Близко-близко, левое плечо ноет, словно расцарапанное когтями. И вот саднившее предчувствие лопнуло, взорвалось её прикосновением ― невесомым, почти несуществующим, так бы призраку впору к живому прикасаться, чтобы тот отмахнулся, решил, что ему почудилось. Однако не успел он изумиться её дерзости или ласковости, как она вновь огорошила его, быстро отняв ладонь, словно от кипятка. — Ты что это? ― нахмурил брови Иван, не разумея, о чём он спрашивал. О том, почему она вовсе тронула его? О том, почему она одёрнула от него руку, а теперь, испуганная, прижимает её к груди, будто там, где она прикасалась к нему, горят волдыри? О том, почему она до сих пор жива, если в царстве десятки знахарок куда толковее? — Я… Я не знаю, я не… ненароком, ― забормотала она, сильнее прижав к себе ладонь, как прижимают к себе пойманного зверька, чтобы не вырвался. Но у зверька есть своя воля, а рука-то ничего супротив хозяйки не сделает… — Что ты лопочешь? Мне недосуг из тебя по слову вытягивать. Если о чём-то попросить хочешь, так проси, ― пусть из Агнии растили слугу, а не жену, но такова уж бабская природа ластиться прежде, чем просить. Да что там бабская, будто его бояре не прикидываются преданными да смирными, если им что-то от него надобно. — Хочу, ― закивала она и суетливо прибавила, покуда благоразумие или страх не велели ей слукавить: ― Отпусти меня к Никите Романовичу, государь. — Надолго? ― не сразу отозвался он, гадая, на сколько дней он мог бы отпустить её от себя. На сколько угодно, пожалуй, но на сколько угодной дней, а ночей-то? На три? На две? Или всё же ни на одну? — Навсегда, ― выпалила она и, ободрённая не то собственной наглостью, не то его удивлением, заговорила уже спокойнее: ― Молю, ты ведь сам на меня гневаешься, я же вижу. Тебе ведь самому противно, так не губи меня. — Не губи? ― эхом вырвалось у него. ― Я тебе честь оказываю, бояре не мечтают даже, чтобы я их дочерей так, как тебя, холопку, привечал, ведь как царица живёшь! Как царица… Боже, как царица. Что сказал, как только язык повернулся? ― Воевод знатных за обман на куски рвут, а ты меня вчера только опять провести пыталась и даже затрещины не схлопотала, ― дать бы ей затрещину за то, что она не ценила его милость, а потом ещё сто за то, что она догадалась, что питало его злобу на самом деле. И ещё триста за то, что её чары и ум влезли ему под кожу как иглы. И ещё тысячу за то, что она читала его точно книгу, а он не отличал, где она сама, а где обман, и есть ли она без обмана. — Худо мне, ― опустилась подле него Агния. ― Меня наставник учил на недуг наш не жаловаться, я три месяца молчала, но с каждым разом оно мучает меня всё сильнее. Это колдовство мертвецкое, оно скоро и из меня покойницу сделает. У меня сперва от перстня рука отниматься вся начала, я его на шею повесила, так на грудь будто кто-то камень положил, а теперь хоть на ногу, меня как душат, дышать не могу. Бывает, и кровью плююсь. Впервые на коленях перед ним стояла, но то не покорность её принудила, просто без этого он бы не очутился в западне у её печальных очей, вот только с чего она взяла, что его тронет её тоска? Кого он в последний раз жалел? Уж и не упомнится. Так почему ведьма верит, что царь ― ирод, кровопийца ― вдруг сжалится над ней? ― Но хуже любой пытки то, что у меня рассудок помутился, ― почти шёпотом продолжила она, словно чем больше народу услышит её признание, тем правдивее оно станет. ― Я вспоминаю то, чего со мной никогда не было и не могло быть. Ты мне снишься молодым и совсем другим. Я помню, как мы играли с моим боярином детьми, помню, как он крестил боярышню Елену. Во вновь послушных ей руках завертелась диковинка от послов. На золотом узоре вспыхивали и гасли блики пламени так, что на него было больно глядеть, а к глазам подступили слёзы. ― Я проснулась несколько недель назад и зарыдала, потому что в тот день моему сыну исполнилось бы девятнадцать лет, а ведь мне самой всего двадцать. Я уже и память у неё краду, или она меня своей памятью наказывает. Какое же это наказание? Благословение, которого он и не заслужил, которого никто на земле не заслужил. Он, грешник, не стоил даже того, чтобы образ Анастасии, точно на солнце выбеленную роспись красками, подновили новой встречей ― забывался своим убогим, поддельным счастьем, когда Агнии себя же морочить помогал, и рад был бредить, но что ж теперь… не обман это, правда? Правда к нему жена любимая воротилась, правда ангел небесный с ним говорит через ведьму? Через ведьму или через мученицу, откровениям через страдания внемлющей? ― Пощади меня, отпусти, ― эта лукавая просьба лютым морозом побила цвет его благоговения к ней. Нет, не праведница она, праведницы торговаться не приучены, и всё-таки слишком уж осторожно он приподнял её подбородок. Прежде бережность лишь Настеньке предназначалась, но как же обидеть знахарку, если в ней хоть капелька, хоть щепотка от его юницы? Ежели в надбитый кривой кувшин святой воды налили, так нельзя ведь его разбивать, пусть он на черепки только и годится. — Ты себе цену набиваешь? Или ты думаешь, что я тебя отпущу после всего, что ты сказала? ― Агнию бы отпустил, а Анастасию ему смерть не для того уступила, чтобы он её к брату отослал. — Отпусти меня к Захарьиным, молю, ― настаивала она, несогласная с ним и своей судьбой. Попречница упёртая, впрочем, с него ещё недорого взяли ― и не таких переупрямливал, но у тех власть, сила, ум были, а у ведьмы, кроме его милости да удальства, ничего нет. — Забудь о том, что ты знахарка Никиты. Ты теперь мне служишь, а не ему. Давно нужно было вашу клятву разорвать, да забылось как-то. — Я больна, мне хуже с каждым днём, какая тебе польза с моей службы? Она завалила голову набок, словно ей легче думалось так, и хотя он не впервые приметил это движение, он только теперь, разрываясь между ужасом и восторгом, узнал его. Так делала его жена ― быть может, эти птичьи ухватки появились у неё только после её возвращения, но она так же склоняла голову, склоняла, склоняла, склоняла! И это Агния переняла привычку Анастасии, не наоборот. — Больна, так лучшие лекари и знахари тебя лечить будут. Если сама какое-то зелье знаешь, скажи, тебе хоть молока болотниц достанут, хоть копыта с чёрта. Зря таилась только, ― укорил её Иван, недовольный тем, что ему вдруг стало жаль за мгновение увядшего румянца на её щеках.