VI

Сколько бы тревог не роилось вокруг его полуживого счастья, сколько бы страхов не разрывало его разум, Иван всегда быстро засыпал подле Агнии. Последние десять лет он ненавидел делить с кем-то постель всю ночь: когда он пресыщался новой девицей, наступало этакое похмелье похоти, и до того дурманившая его близость чужого тела поднимала в нём уже не жажду, а раздражение. Ему страсть как не хотелось, чтобы у его бессонницы были свидетели, хотя, читая при свете свечи, он иногда ждал, что неравнодушие очередной любовницы перевесит её трусость, и она бы окликнет его, спросит, что его тяготит, впрочем, отвечать правду он тоже не желал. Подчас Ивана даже брала досада на то, что он так и не узнает, как поступила бы знахарка, и не услышит, как жена сквозь сон позовёт его обратно в постель, но грезить бессонницей, при том что днём его ждали дела, было уж совсем глупо. Тем паче горевать по своему давнему мучителю ― бабская прихоть. Оставалось лишь гадать, а не опаивает ли его каким-то варевом Агния в те ночи, что он разрешал ей остаться при своём обличии. Почему ему спокойней спалось рядом с Настенькой ― невелика тайна, а вот с ведьмой... Либо она подливала ему какое-то зелье, либо сама она словно зелье. Говорят, будто чем зелье горше и темнее, тем оно крепче, вот и знахарка с каждым днём всё мрачнее была. Ему доносили, что она искала что-то по Слободе, что она ходила молиться по-погански в лес с плащаницей, вышитой Анастасией, и корпела над колдовскими свитками в библиотеке, но её старания и упрямство больше забавляли его, чем настораживали. Негоже царю опасаться своей наложницы-двоедушницы, тем более если за вторую душу у неё не бес, а святая. Ведьма уже потеряла свою прежнюю вертлявость, вспомнила и то, чего он об Анастасии не знал ― как ещё переменят её чары? Где край могущества этого колдовства? Будет ли ещё скорбное имя вдовец подходить ему весной, или он снова обретёт жену, а не лишь разодетый нею морок? Он миловался со своим безумием и лелеял веру в то, что однажды обман оживёт, станет правдой, покуда прикормленная ним, как дикий зверь, мечта не напала на своего же благодетеля. Как и в ту первую ночь его разбудил всхлип, и он открыл глаза, чтобы увидеть её сидящий на краю постели, только луна уже не помогала ему похитить её красоту у мрака. ― Что с тобой? ― сон подломил его голос, смягчил, но она всё равно замерла от неожиданности. В темноте чудилось, что она была совсем далеко от него, как отливающая синевой небес гора, и он подивился тому, что ему не понадобилось даже тянуться к ней, чтобы обнять. ― Ложись, ещё совсем глухая ночь. Она кивнула и, будто этот кивок отнял у неё последние силы, склонила голову на его грудь. Волосы отброшены на плечо, чтобы ненароком не потянуть их, одеяло натянуто до самого подбородка, задравшийся рукав оправлен. В перемешанной с темнотой тишине у неё как-то в особенности надсадно шуршали о подушку ресницы — и не думала она спать, просто притаилась мышкой. Верно, только монахи да худосочные юнцы завсегда сердятся на бабскую тонскослёзость, а мужчину, который не отрекался от женщины, сотворённой ему на радость, должна хоть изредка трогать такая изнеженность. Сон тащил обратно в своё царство, и он придвинулся к ней, медленно погладил спину, поцеловал сквозь рубаху там, где громче всего колотилось её сердце, рассчитывая лаской убаюкать её. — Закрывай глаза, всё равно ничего не разглядеть, — с уст его почти сорвалась какая-то похвала её очам, но ужас и вздохнуть не дал. Кого это он взялся успокаивать? С кем говорил? Пока дрёма обступала его мраком, рядом лежала его возлюбленная, у неё была тёплая кожа и тревожно стучащее сердце, и этого было довольно, чтобы желать разделить с ней ею же и подаренное умиротворение, но солнечный луч прокрался в его мысли и сжёг всё дотла. Так какими будут глаза той, что он держал в своих объятиях, когда рассветёт? К кому он обращался: к Анастасии или к знахарке её брата? Он вновь провёл по её спине уже всей ладонью, ослепшей вместе с его сердцем и глазами. Отчего ему вовсе понадобилось угадывать, кто перед ним, охотиться за истиной, если без своей ворожбы Агния ни капли не похожа на Анастасию? Обе его руки пустились по укрытому как позолотой тайной телу. Худое плечо ― его пятерни хватит обхватить браслетом, длинная шея в целую дюжину поцелуев и кожа точно лепестки сон-травы ― чудо хороша, не про князя, не про боярина её прелесть, в царских палатах самое ей место. Только страх всё растекался и растекался внутри, как кровь из раны, а руку он ей под рубаху сунул, не чтобы смять её грудь, её жаром себя распалить, а чтобы чуть не по хребту, не по родинкам имя её прочесть. Не вышло. В кудри её пальцы запустил ― ничего, ничегошеньки, даже по длине кос не смекнул своим угоревшим от ужаса умом. Что ты? Кто ты? У Анастасии такие волосы густые были, у Агнии они такие же мягкие. У Анастасии такая точно впадина под горлом была, у Агнии такие же лопатки круглые, у Анастасии такие же ногти гладкие были, у Агнии такие же запястья тонкие. У Анастасии, у Агнии… Уверенный в том, что он помутится рассудком, если не поймёт сам, жена с ним или любовница, он по-звериному принюхался к её волосам, шее, но то была лишь слабая сладость ещё не согревшегося в постели тела вперемешку с запахом черёмухового веника. Наконец одна чаша весов дрогнула чуть больше, и пока сомнения не похитили его решимость, он выпалил: ― Агния? ― Да, государь? ― она. ― Господи! Господи… ― рухнул он на подушку, так тяжело дыша, словно ему пришлось бежать от толпы, жаждавшей упечь его в монастырь и объявить безумцем. Он не безумец, безумец бы не отличил… Агния не обернулась к нему, не спросила, что стряслось, даже не шелохнулось, словно затаившейся в траве заяц. Неужели не удивилась, неужели всё поняла ещё раньше, чем он? ― Я всегда на ночь снимаю это треклятое кольцо, ― развязалась тишина её сердитым признанием. ― Дожидаюсь, пока ты уснёшь, и снимаю. Что ж, славно. Ежели так, больше за собственным умом или душой гоняться не придётся да с ними торговаться. Знахарка так знахарка, многовато про него чести всю ночь подле жены быть, а вот с язычницей лукавой, пожалуй, в самый раз. ― Это всегда я, ― со смутной обидой прошипела Агния, ― всегда. И Ванечкой тоже я тебя зову, и голубкой ты меня кличешь. Это всегда я, всегда. ― Я знаю, ― оборвал её откровения Иван. ― Замолкни. Одному Господу или её божкам было ведомо, хотела она заворожить его или саму себя, как в бреду твердя одно и то же, однако темнота уже перестала быть слугой прижавшейся к нему ведьмы, её продолжением. Пусть у Агнии есть Дар, пусть у неё острый язык, но создание не из праха земного, а из горстки пепла, занесённого из самой преисподней, неподвластно ревности. Только к кому ей ревновать, если она повторяет как заговор, что это всегда она, то не себе же ей завидовать? Хотела его правдой полоснуть, словно ножом, а сама поранилась. Утром он ей приказал уже не собой дожидаться его с пира ― смех один, а не приказ. С того самого дня, как Захарьина отпустил, а знахарку его приневолил, Иван на пирах скучал, к себе в покои торопился. Прежде всё он к счастью своему привыкнуть не мог, примерялся, сколько лет ему ещё рожи эти видеть, а сколько мгновений ею любоваться осталось, и к Анастасии мчался, а нынче ещё и от пытливости собственных слуг воротило. Завсегда к нему украдкой приглядывались ― весел царь, сердит ― но впервые каждом взоре, обращённом на него, будто вопрос плавился. ― Что тебе в этой девке, государь? ― Царица Анна что лебёдушка, а ты её из-за ведьмы позабыл совсем, уж не околдовала ли она тебя? ― Или ты сам извести кого-то задумал, потому её приблизил? ― Ни одной охоты с тех пор, как она при тебе, и на денёк её оставить боишься? ― Отчего нас дичишься, царь-батюшка? Что тебе ведьма о нас нашептала? Даже Малюта извёлся весь, хотя виду старался не подать, а Федька с перепугу так льстил, что и вино из его рук приторным становилось. Угодничают, нечестивые, за то, чтобы он с ними беседу завёл, убьют, а за то, чтобы царь сам тайну свою открыл, и пытку выдержат, но правды некому сказать. Так и будет она ему поперёк горла стоять, некому её понять. Юница его клялась, что Никита друг ему, да и тот обижен, что у него знахарку уж насовсем вместе с клятвой отняли. Небось, в толк взять не может, зачем его сестру из гроба тащат в постель, с небес на землю. Не может, потому что не любил ни сестры, ни жены первой, раз и Евдокия ему мила ― пустое, привычка одна, а он любил, по-настоящему любил, и оттого одинок, оттого солнце над ним потушили убийцы её. Многие, кого в смерти Анастасии Иван подозревал, уж перед другим судом оправдывались, многие и за другие повинности жизни лишились, однако всё равно свинцом жидким голова наливалась и горела, как думалось ему, что он упустил отравителя, а тот с ним в одной зале пирует, его мёд пьёт. По жиле бы из него тянуть, кровь по капельке выдавливать за то, что он и царицу, и царя загубил, а потом ведьме кровь в чаше поднести. Но кто он? Кто его перехитрил или мстить уж некому? Лжецы, притворщики, изменники… Дождь лился уж не первый час, но Иван разобрал, как стучат по крышам капли, только отправившись в свою опочивальню, и это отчего-то повисло на сердце тяжкой злобой. Будет-будет, теперь время и залечить всю ярость, раз на Настеньку посмотрит ― и всё как рукой снимает. Однако вместо Анастасии его ждала перевесившаяся через распахнутое окно Агния. В комнате ютилась стужа, кафтан её насквозь промок, а она всё тянулась и тянулась к дождю, будто её мучила жажда, а в каждый кувшин в Слободе налили уксуса. С неё текла вода ручьями, но дрожь ударила её, лишь когда до неё донеслась его брань. ― Ты не потешница, я тебя не за шутки помиловал, ― после целой вереницы перегонявших друг друга проклятий, напомнил он, отшвырнув её от окна. Ткань её рукава мерзко липла к ладони холодом ― в наказание бы на всю ночь под дождь выгонять, а у неё на мокром лице блуждает разочарование, как у разбуженного посреди ночи и не досмотревшего сон. Он отпрянул от неё, но она, очнувшись или наоборот впав в забытье, перехватила руку, до того сжимавшую её локоть, и притянула к своей щеке. ― Не потешница, полюбовница твоя, и от службы своей не отказываюсь, ― на её губах растянулась хитрая улыбка, его ладонь под её ладонью скользнула к шее и вымокшему атласу кафтана на груди. ― А перстенёк тоже шутка, да я же и без него тебе по нраву. Ночью меня перепутал с ней, перепутал же? Так начто нам перстень? Любо ведь, когда только ты да я, когда ты мне своевольничать не позволяешь, вздохнуть не даёшь. ― Стыда у тебя нет, сколько живу, таких распутниц не встречал, ― оттолкнуть бы её, но когда она сама назад попятилась, чтобы пуговицы пальцами негнущимися расстёгивать, ему захотелось снова тепло её визгливого шепота на коже почувствовать, снова каждый вздох и каждое слово в её груди звенящее под пальцами ощутить. ― Если млеть от твоих касаний распутство, то ты уж и не повстречаешь другую такую распутницу. Как царица Анна без ласки твоей не чахнет, как мне не завидует, не пойму, ― пожала она уже голыми плечами. ― Боярышни мои всё о молодцах грезили, а я как впервые тебя увидела, покой потеряла. Суровый, что мороз зимой, неживой весь, как из воска вылепленный сидел, а я знала, одного слова твоего хватило, чтобы понять, каков ты. В тебе же будто пламя пылает, силы на пятерых молодцов хватит. Уж не заклинания ли то были? Иначе как бы его в жар так сразу бросило, опалило, будто и правда пламя в нём, как ведьма сказала, зажглось? К ангелу торопился её добротой захлебнуться, а вместо ангела новой Иезавели внемлет, её бесстыдством горит. — Не веришь, но я до тебя на мужчин вовсе не смотрела, а как тебя увидала, сразу и пропала. Бывало, за день умаюсь, в свою комнатёнку пойду, только лягу, а ты как наважденье, нет усталости, только истома одна, — на ней не осталось ничего, даже рубахи, но она, скромная только ей понятной, кривой скромностью, зажмурилась. — Я тебя полюбила там же, ещё в Москве. На Пасху перед тобой плясать пошла, чтобы ты хоть раз ещё ко мне обратился, имя моё произнёс. — Обманщица, — в заморских сказках, покуда имени нечисти не выведаешь, не одолеешь, но нашлось ей имя. Жало он ей вырвет, а без жала и яда нет. — Когда ты уже, дурёха, уразумеешь, что тебе меня не окрутить? По-твоему, для меня тайна, как ты меня люто ненавидишь? ― Нет, ты даже это у меня отобрал, ― усмехнулась Агния, но в её усмешке застыла горечь, а не шутовская томность. ― Вы с попами своими это одержимостью зовёте, и я как одержимая, не своей, чужой любовью, но люблю тебя. Иногда мне сдаётся, что ты поступил бы милосерднее, если бы отдал меня на растерзание палачу. Но я чаще кручинюсь о том, что они сделали с тобой, а не о том, что ты сделал со мною. Она потянулась к нему, что-то проплетала, мол, и безо всяких уловок меня желаешь, и он поразился тому, откуда в нём только терпение препираться с так открыто заманивавшей его девкой? Больно далеко мысли уплывают от того, как она извивается рядом с ним, больно громко дождь шуметь начинает, когда она к нему льнёт, чтобы на спор вечер тратить. Не для споров у неё на спине две ямки точно под его руки, и губы жадные не для споров. Было странно, было нелепо, и сам бы он засмеялся, если бы увидал, как кто-то берёт высунувшуюся из окна бабу ещё и в дождь, но отчаяние в её дурацкой просьбе «прямо здесь» между поцелуями подкупило его. Прежде Ивана попросту не волновало, что Агния никогда не ищет его ласки без подсказки, без принуждения, но стоило ей самой приникнуть к нему, как ему вернулось позабытое довольство молодости. Не стало старика и желторотой ведьмы, остался полюбовник с красавицей ненасытной. Кто она такая, чтобы ей потакать, и всё же так до бешенства сладко, оттого что эта скорбная умом девка уже представляла, уже мечтала о том, каково ей будет с ним возле этого окна, с его огнём и холодом ливня. Она почти не открывала очи, не держалась руками ни за него, ни за стены ― ему было страшнее забыться в последний миг и не удержать её, чем ей улететь головой вниз из его объятий на холодную голую землю, чтобы к её раскрасневшемуся трупу сбежалась стража. Нет, только для него она такая, только для него эти вздохи-хрипы, эти дрожащие уста. Веры ей нет, едва ли она взаправду досталась ему девицей, как божится, но покуда он жив, другой от её наготы не опьянеет. Она походила на спасенную утопленницу, когда, ослабевшая от неги, шумно глотала ртом воздух, топчась в луже воды, натёкшей с её волос. Уже холод, а не страсть вынудили её снова жаться к нему в кровати под целой грудой одеял, и он обнял её, растерянную и ледяную. Её кожа медленно отогревалась, как монета в ладони, но её тело не дрожало, не укрывалось мурашками, плечи не прятали шею — колдунам не в тягость мёрзнуть? Хотя если ей и в половину так же с ним любо, как ему с ней, могла и позабыть о стуже. ― Зря тебя послушал, ― посетовал Иван на свою уступчивость, когда ему надоела их немота. ― Ты и так от своего колдовства хилая, а теперь, дурная, ещё и простынешь. ― Нам, знахарям, на пользу, когда природа бушует. И дождь, и метель, и гроза… Она болтала что-то ещё о том, что никогда не страшилась грома, а в школе после рассказа о колдуне, чьим последним учеником был её наставник, хотела, чтобы в неё тоже попала молния, и сбежала в грозу в поле. От кого другого он не слушал бы о знахарских обычаях даже не из презрения к их племени, а потому что ему было не любопытно, но прерывать Агнию он не стал: пускай она несла вздор о том, что осенью на душе всегда тоскливо, ему было по вкусу, как она тянет каждое слово, будто смолу или мёд между пальцев. Если кто осмелится спросить, почему именно захарьинская знахарка ему постель греет, так и ответит, что можно сыскать девку более ладную и покладистую, но в её речах столько хмеля не будет. ― Я даже утром запамятовала, что сегодня праздник. В эту ночь духи отзывчивее, хотя Белозар нас каждый год с Федотом ругал, что мы кого-то не того ещё дозовёмся. Ты помнишь Федота, он Скуратову служил? ― рассеянно спросила она, однако вздох в конце молил согласиться с ней, словно её память разоряло сомнение, а существовал ли в самом деле этот самый Федот. ― Рыжий, весь в ожогах. ― Помню его, тихий очень. А отчего он сам свои ожоги не вылечил? Знахарь ведь, ― говори, говори ещё. Свечи догорят и зажжётся рассвет, а ты говори. ― Мы не всё лечить умеем. Она то замолкала, то снова рассказывала о своей жизни послушницы, как бы стараясь угнаться за разбегавшимися от неё воспоминаниями, пока её не сморил сон, да такой глубокий, что утром она лежала на подушке точно так, как он её уложил. Только волосы у неё обсохли нимбом вокруг головы, а щёки порозовели ― быть может, она только большим усилием воли оставалась такой румяной, как и должно в двадцать лет, оттого и хмурилась. От яркого света палаты казались шире, словно их распирало солнце, но даже без темноты он снова ошибся, снова обознался. Обознался, потому что не мог он залюбоваться знахаркой, не мог радоваться тому, что она будто бы улыбнулась во сне, когда он притронулся к её виску. Если бы она никогда не превращалась в Анастасию, и он бы попусту позарился на её молодость и тянущуюся за знахарками славу развратниц, это бы не было преступлением, но наслаждаться Агнией теперь означало предпочесть случайную любовницу жене.