VIII

Она слышала каждое слово ― в этом не было никаких сомнений, но ей не пришлось прятать самодовольную улыбку, когда он отпер дверь. ― Зря ты так, государь, ― протянула Агния, поймав его взгляд. ― Он теперь совсем на меня обозлится. Не плоди мне врагов. ― Их всех цукать нужно, не то они место своё забывают. А ты меня по себе не меряй и не учи, ― проворчал Иван. ― Это для знахарки мудро обиды сносить, а для царя позор. К нищим телом должно проявлять снисхождения, однако он понимал, что и здоровой Агнии сошла бы с рук её новая дерзость. Полно, зазорно ли любовнице поблажки делать? Слезливое и глупое сравнение, но когда он глянул на её прижатую к быстро вздымающейся груди руку ― ту самую, что он растирал утром ― ему вспомнилась крутящаяся на трёх лапах лисица, что уже раненной в последний раз постаралась оторваться от пёсьей стаи. Совсем одна против целой своры. ― Тебе ничего не надобно? ― сурово спросил он. Авось никто не признает его жалость, если нарядить её в строгость. Она покачала головой, уставившись на него своими жёлтыми очами, казавшимися огромными из-за тёмных кругов вокруг. Золото в почерневшем серебре, а не очи. Чего ты ждёшь, не томи? Мольбы о прощении, ласки, клятвы? ― Расскажи, ― надоело-таки кости ломать своим молчанием, жилы рвать? ― мне о своей жене. Нет, не надоело, просто она выбрала другую пытку, и теперь не её немота, а любопытство его тисками давило. ― Мы о ней с тобой только и говорили, какой она была, как ступала, как держалась, как пуговицы на летнике поправляла... Что ж ты ещё о ней знать хочешь? ― он надеялся, что она постыдится расспрашивать дальше, но отчего-то сел рядом с ней на кровать так, словно впереди простиралась бесконечная небылица, которую и до рассвета не кончишь. ― Ты никогда не говорил о том, почему ты её полюбил, ― объяснила Агния. ― Она ангелом была, как такую не любить? Страдания придали ей храбрости: она мнила себя в праве знать, за что мучается, и пожалуй, если кому и пронзать его такими вопросами, то только ей. Однако не потрошить же себя ей на потеху. ― Не встречала никого добрее Аннушки, а ты её не любишь, ― как-то по-змеиному приподнялась она на подушках, словно этот укор придал ей сил. ― Не люблю, ― согласился он, ― и она меня не любит и не полюбит. Иван с досадой вспомнил о пугливом создании, которое он не так давно приковал к себе браком ― с досадой и жалостью. С досадой, потому что из сотен девиц он выбрал именно ту, кого он мог осчастливить только неверностью, и с жалостью, потому что из сотен женихов Анне достался именно тот, кому было мало лишь доброты, набожности и красоты, хотя от жён редко ждут большего. Позволили бы попы, отпустил бы её на все четыре стороны, да только не позволят, фарисеи… ― Коле ты такой провидец, зачем её в жёны взял? Что прицепилась со своей Аннушкой? Умела бы Аннушка так же упрямиться, корить, чтобы немеющую совесть жёг пламенем стыд, ей бы и доброта зачлась.  ― Я не провидец, но на свете давно живу и робость от трусости отличить могу. Не на смотринах, ― что проницательным прикидываться? ― но могу. Ему казалось, её хмурость вот-вот доспеет возмущением, мол, была бы Анна храброй, не дала бы себя, как телёнка на рынок, на смотрины привести, а пользы от смотрин нет, но вместо гнева на её снова побелевшем лице появилась растерянность. ― Сколько ж тебе лет? ― спросила она, скорее, чтобы услышать звук собственного голоса, чем из любопытства. ― Сорок второй год пошёл. ― Ты младше Никиты Романовича? ― считала она что ли на потолке, выводя очами цифры, точно на бумаге? А из чего чернила? Из самой тьмы, из дымки, или как она его беду величала? Зря знахари свои умения Даром кличут, такое видеть кара, а не Дар. Вся их ворожба проклятье рода людского, и её чары, и сама она проклятье, всего более ужасное тем, что без него худо, как без благословения. Он всё чаще размышлял о том, а сумел бы он прогнать от себя Агнию, а с ней и Анастасию, если бы пожелал? Сумел бы он отказаться от того, чтобы вернуть себе ту единственную, кто любила его и кого любил он, если бы ещё летом ему кто-нибудь поведал, чем всё кончится; если бы ему подсказали, что он будет сидеть подле захворавшей знахарки, как нянька при младенце, и развлекать её разговором. ― А она похожа на Никиту Романовича? ― вновь окликнула его Агния. Кто ещё на всём белом свете, кроме неё, прячет имя Анастасии в тысячеликое «она», чтобы не истрепать его? Кому на всём белом свете есть дело до того, походила ли покойная царица на своего брата? ― Нравом? Её хоть вместо него главой над судьями поставить. Такая справедливая была, что скорее бы себе руку отсечь дала, чем не по совести поступила. Они с Никитой очень дружны были, хоть он её на десяток лет старше. Девицы все за братьев прячутся, но она за ним хвостом увивалась. Он ощутил, что сам улыбается, увидев, как его улыбка отразилась на лице Агнии, словно в зеркале, хотя, быть может, она улыбнулась прежде него. Зябкий полумрак его опочивальни сменился московскими палатами, чудившимися ещё более пёстро разукрашенными от яркого весеннего солнца, а рядом с широкоплечим, статным Никитой завертелась девица-невеличка. ― Как будто медведь с собой зайчиху привёл. Куда ни посмотри, а взор к ним возвращается, хотя Никиту я к тому дню разглядел хорошо, ― отмахнулся Иван рукой от в мгновение ока постаревшего Захарьина, приведшего к нему на поклон не сестру, а знахарку. ― Ты её сразу полюбил? ― прошептала Агния. У неё замерло дыхание в приоткрытых устах от нетерпения, так сильно ей хотелось знать, как всё было. Одержимая, пожалуй, даже больше, чем он сам. Одержима по его воле, по его приказу, его тоской. ― Нет, не сразу. Но когда её убили… тяжко править дитятей, родному сыну такого не пожелаешь, но я жалел, что не умер вслед за ней, ― признание это, на удивление, не залепило ему горечью, как смолой, глотку, и не отняло дар речи, напротив, в нём проснулся голод до правды. ― Я монахом не жил, это не по мне, хотя против неё все девки, даже мои жёны, как свечка супротив солнца. Вот ежели кого заставить выучить твои заклятья, то он повторять их сможет и руками размахивать, а вот ворожить нет. Только вас, знахарей, много, а второй такой Анастасии не сыскать. ― Счастливая царица была, ― вздохнула Агния уже мечтательно, а не тяжело, ― меня так никто полюбить не успел. Как не всегда разберёшь, откуда налетел ветер, так и он не разобрал, с какого края его души занялось раздражение. ― Ты будто учёная, сметливая, да у вас девок одно на уме. Я тебя потешил, твой черёд. О чём знахарки грезят? Какого ты себе молодца чаяла? Пригожего, весёлого да ласкового? ― с насмешкой перечислил он, понимая, как мало общего у него с этим, увы, несуществующим, а значит, и свободным от его немилости юношей. ― Небось огорчилась, что сыновья хозяина не в Москве? ― Я не о любви грезила. ― А о чём? ― О том, как государя повстречаю, ему про чары свои поведаю, ― лукавство смягчило её заострённые недугом черты. Она больше не умилялась, не завидовала, ей было весело. А коле весела, то не так уж больна, и над кем бы она потешалась: над ним ли, над собой, Иван был рад, что ей легче. Неоправданно, голословно рад. Всё же на службе у него были одни дураки, потому что только дурак будем помогать своему врагу. Ни отца, ни брата, ни друга, ни сил ворожить, ни хитрости ― кто ж защитит безродную сироту от козней, если каждый желает погубить её? Только царь заступиться и может. Всякий косой взгляд в её сторону будто вбивал в него всё глубже, как молот гвоздь, решимость во что бы то ни стало уберечь её. Не позволит он опять ограбить себя, свою юницу в могилу свести! И хотя отныне он изнывал от ига ещё одного страха, ему было по вкусу то, что хотя бы для своей наложницы он не гонитель, не палач, не обидчик, а заступник, покровитель. С того самого дня, как Басманов обругал за всех своих братьев Агнию, Иван позабыл все былые упрёки, и временами им овладевало странная, кощунственная нежность к ней. Сама доброта ― не за себя, а за друга своего попросила, чтобы его от проклятья освободили, сама щедрость ― подарки от иноземцев между Анной и Захарьинскими дочками разделила. Кто бы посла ни надоумил зазнобу государеву шелками умаслить, чтобы её очернить и в измене обвинить, он просчитался да лишь показал царю, какова его любовница. Безбожница, а чище тех, кто на неё напраслину возводит… Захворавший милосердием, он снова взялся её учить, раз еженощно платить ему дань мороком стало ей невмоготу. Даже прелестью её девичьей он с неё оброк редко брал, потому как прежней резвости в ней уж не было. Искать Агнии, а тем паче Анастасии замену ему в голову не приходило, хотя, быть может, она была бы даже благодарна ему за это. Впрочем, Иван понемногу смирился: едва ли он когда-нибудь поймёт, что крылось за её смелостью и простотой. Достаточно было и того, что ему хотелось торопиться к ней каждый вечер, что как бы его ни утомил прошедший день, он не спешил задувать свечи, чтобы хоть минуту полюбоваться ею. Ничто не портило её измождённой ласки и согласия между ними, покуда в одну из ночей он не нашёл между подушек старый клинок. ― На что тебе нож? ― Боязно без него, ― она сощурилась, как будто ей было трудно рассмотреть клинок в его руках или припомнить, зачем она упрятала его под подушку. ― Половине Слободы мне горло перерезать охота. Он не успел поправить её, дескать, подлецы яд больше меча уважают, или усомниться в её честности ― мысль о том, что Агнию убьют, что её отнимут у него, как отняли Анастасию, а он ничего не сможет сделать, словно сама отравила его. Он похолодел, в ушах загудело, будто сердце укрылось бронзой и звенело при каждом ударе, как колокол. ― Знаю, о чём думаешь, ― судорога заставила его кивнуть самому себе, ― трёх жён не спас и тебя не спасу. Ему почудилось, что Агния от него далеко-далеко, и их разделяла не кровать, а целая толпа злодеев, жаждавших её гибели и его несчастья. Нож улетел на пол, миг и он притянул её к себе с таким исступлением, словно убийца уже примерялся к её шее. ― Я тебя как зеницу ока беречь буду, ― пообещал он, но одной клятвы было мало, чтобы боль его стихла. ― Не бойся их, они не посмеют тебе ничего сделать. Кто хоть подумает тебя обидеть, будет не о смерти, о вечных муках в аду как об избавлении молиться. Ты как у Бога за пазухой, от всех тебя защищу. ― Кто защитит меня от тебя? ― несколько коротких смешков сотрясли её исхудавшее тело. Он потянулся поцеловать её усмешку, но она вывернулась из его объятий. ― А не страшишься, что обманула, для тебя нож приберегла? ― Нет. Он отнял у неё остатки спокойствия своим хладнокровием: её подбросило на ноги, у неё сжались кулаки, на щеках очертились желваки. ― Думаешь, я только травки сушить гожусь и с чужой рожей под тобой кривляться? Я убивала прежде, вот таким же, ― она подхватила с пола подмигнувший блеском нож. ― Что ж меня не убила? С полгода у меня ночуешь, ― развёл он руками. ― Или ты меня своими рогами бесовскими, а не ножом заколоть решила, поэтому во сне всё ко мне льнёшь? Не было ни страха, ни ярости, лишь трепещущая пламенем жажда подловить её, обезоружить, загнать в ловушку, чтобы она присмирела даже с тремя клинками в каждой ладони. Вышло так, как он желал. Всё её нахальство рассеялось, как будто его издёвки были заклинаниями, которыми лечат от непомерной дерзости. Она обомлела, взглянула на нож в своей рука с таким изумлением, словно он торчал из её живота. Да, если бы её нежданно ранили, то и тогда прозрение не стоило бы ей такого ужаса. ― Убей меня! Убей! ― взмолилась она, подбежав к нему. ― Убей меня, я не вынесу этого больше! ― Ты остатки разума, ведьма, потеряла? ― потеряла, по глазам диким видел, что потеряла. ― Да разве я о многом прошу? Ты же каждый день, каждую ночь меня убиваешь, как будто острие на волосок глубже в грудь вонзаешь, а сразу духу не хватает? ― рукоять ножа всё билась о его ладонь, как мошка о стекло. ― Убей же, убей! От её воплей разболелись уши, но даже если бы её голос остался слабым и тихим, лучше бы не стало. Неужели это по его вине она помешалась, как бывает, повреждаются в уме от пыток? Что такого он сделал с ней, какой мукой мучил, какой казнью казнил, что она просит о смерти, захлёбываясь слезами? ― Окстись, ни царапинки на тебе не оставил, а… ― Ты трус, ты не мужчина! ― перебила она, заикаясь от ярости. ― Стольких безвинных из-за тебя полегло, твои псы даже детей малых не жалеют, а сам не можешь? Без них не управишься, кровью перепачкаться боишься? Убей меня! Убей! Убей, убей, убей. Каменные стены возвращали ей эту мольбу, её безумие настаивалось в этом эхе, крепчало, как вино. ― Замолчи! Убей, убей! Ну же, сама не уймусь. Она ошалела, будто учуявший кровь зверь, вцепилась в его кафтан, потом забила ладонями в его плечи, почти завизжала, но дозваться его злобы у неё не получалось. ― Не будет этого, ― вырвав нож, который она всё норовила всучить ему, сказал он. ― Я чужих приказов не исполняю, сам всем приказываю. В углу зазвенел отброшенный ним клинок, и за этим звоном, как нить за иглой, потянулись её рыдания. Одному Богу было ведомо, какую игру она затеяла, однако победа в ней досталась не ей. Отчаяние швырнуло её на кровать, она забилась, как в припадке падучей. Господи, помилуй наложницу мою, она в новолуния беснуется и тяжко страдает, ибо часто бросается в огонь и часто в воду. Многих знахарей на старости лет их же Дар на куски разрывал, но она убивалась не из-за мертвецкого колдовства и не из-за подлитого ей завистниками яда. Её слёзы то высыхали, то вновь лились рекой. Ей было невыносимо, что он в силах её утешить, как было бы невыносимо истово верующему сознание того, что его излечило от страшного недуга зашёптанное ведьмой зелье из совиной крови. Он знал наверняка, словно ему удалось добиться от неё честного признания, что она любила его и за это возненавидела, потому что он ненавидел её почти за то же.