Отпусти, если любишь

***

На очередном уроке Арана, Рена была непривычно серьезна, словно окаменела. Её взгляд был прикован к лицу учителя, привлекшего её внимание в прошлый раз. Она буравила его глазами, казалось, погруженная в иную реальность, далекую от стен класса. На вид спокойная, а на самом же деле, в её душе бушевал шторм из тысячи неразрешимых вопросов, которые она не смела озвучить Арану, боясь подвергнуть его жизнь опасности. Аран, наблюдая за ней со спины, заметил, как слабые лучи солнца, пробиваясь сквозь пелену облаков, пронзают её силуэт, заметив и то, что она стала прозрачнее прежнего, словно таяла с каждым днем. Эйрена то и дело улавливала зловещее, леденящее душу рычание адских псов, но сами чудовища оставались в тени. Они рыскали где-то рядом, выжидая подходящий момент для нападения… После занятий они возвращались домой в тягостной тишине. В самом начале пути Аран несколько раз пытался завязать разговор, но все его попытки разбивались о стену односложных ответов Эйрены. Дома их встретил неожиданный шум. Мать Арана, хлопоча на кухне, весело напевала какую-то мелодию, пританцовывая в такт. Услышав звук захлопнувшейся двери, она вышла в коридор. — Дорогой, твой костюм отглажен, надо поздравить Агнесс, — прощебетала она, ослепительно улыбаясь. — Тебя ничуть не смущает, что сегодня и мой день рождения? — Аран вперил в неё взгляд, словно желая пронзить насквозь. — Полагаю, для неё это важнее, — отрезала она, вновь отмахиваясь от сына. — Разумеется, важнее для мёртвой девочки, чем для живого меня, — спокойно парировал он, стягивая ботинки, а внутри бушевала мелкая, злая дрожь. Тяжелые шаги громом прокатились по коридору, приближаясь. — Прекрати, — резко, утробно выдохнул отец. Он выглядел измученным, болезненным. — Матери это очень важно, поэтому надень костюм. Мы идем поздравлять твою сестру, — закончил он, не терпя возражений. Перед отцом Аран был покорным, как ягненок. Наспех облачившись, он пулей вылетел из квартиры, оставив родителей позади. Теперь пришла его очередь молчать, пряча за маской безразличия ту боль и обиду, что разрывали изнутри на части. Он шел в палату, которую упорно избегал все эти годы, но их общий день рождения — это священное табу, которое нельзя нарушать. Все это время Рена молча следовала за ним по пятам, незваной тенью. Он не приглашал её, но и не прогонял. Дорога в переполненном общественном транспорте с пересадками была отвратительна: холодно, сыро, толпы толкающихся, недовольных людей. В больнице его знали все. Медперсонал услужливо приветствовал, не задавая лишних вопросов. Минуя лестницы и бесконечные коридоры, он замер перед знакомой дверью, потянул руку к ручке, но тут же отдернул, словно обжегшись. — Ты к ней не хочешь, так почему пришёл? — тихонько, буквально мурлыкнув, спросила Рена, не ожидая ответа. — В наше первое день рождения, после случившегося… Я отказался идти. Вечером нашёл мать в петле, успели вовремя, отец снял её, обошлось… Он запретил вызывать скорую, запретил говорить об этом. Мы сделали вид, что забыли. Но, видимо, забыла только она, — он поправил наушники, будто разговаривает с кем-то по ту сторону трубки. Он делал так с периодичностью в присутствии людей. Его голос был так тих, что Рене пришлось напрячь слух, чтобы не упустить ни слова. Уловив последние предложения, на её лице застыла маска из негодования, сочувствия и шока. Дверь палаты отворилась, и Аран, словно притянутый невидимой нитью, пошагал к кровати, где лежала истощенная девочка. Впалые щеки, запавшие глаза, пересохшие, чуть приоткрытые губы, скрюченные пальцы. Сейчас ей шестнадцать, как и ему, но она застряла в теле ребенка. — Расскажи, что с ней случилось, — прошептала Рена, словно боялась потревожить хрупкий сон хозяйки. Аран не отрывал взгляда от сестры. Трахеостома, змеясь из её шеи, соединялась с аппаратом искусственной вентиляции лёгких. Капельница монотонно отсчитывала секунды, а какофония писков медицинских приборов заполняла комнату своим механическим ритмом. — Шесть лет назад… произошла авария. За рулём был коллега отца. Они ехали на какое-то совещание и забрали Агнесс из школы, чтобы подвезти до дома, но не довезли. Шёл снег, сильный ветер, хотя это скорее сопутствующее. У машины отказали тормоза, водитель не успел среагировать перед пешеходным переходом, когда люди уже шли на зелёный. Пытаясь увернуться, он на скорости сбил женщину с ребёнком и вылетел через ограждение. Машина, встав на колеса, скатилась с пригорка и врезалась в дерево. Весь удар пришёлся на водительскую сторону. Коллега отца умер до приезда скорой, как и женщина, заслонившая своим телом ребёнка. Отец отделался ушибами и сотрясением… Агнесс… её выбросило через лобовое стекло. С тех пор она не приходила в себя. Первые три года казалось, что она просто спит. Она росла, хоть и с задержкой, пока не перестала самостоятельно дышать. Ни один врач не давал надежды на улучшение. Содержание дорогое и бессмысленное. Гуманнее отключить, но мать не позволяет. В последней больнице врач настаивал на отключении или переводе в хоспис. Говорил, что она занимает место тех, кого ещё можно спасти. В нашем городе больше не было больниц с нужным оборудованием, и нам пришлось переехать. — Аран… — детский голосок прозвенел из дальнего угла за их спинами. Но услышала его лишь Рена. Резко обернувшись, она увидела десятилетнюю девочку в белоснежном платьице и сандалиях. Длинные русые волосы, чуть подрагивая, были собраны на висках красивыми бантами. Её глаза — точная копия его глаз. Рена быстро отвела взгляд, как когда-то Аран, увидев её впервые. Она посмотрела на койку, где томилась Агнесс, её русые волосы были расчесаны и идеально уложены на плечах и груди. Осознание всего произошедшего на миг пронзило Эйрену страхом, грудь сдавило, и она инстинктивно ухватилась за руку Арана. Её рука не прошла на сквозь, его тело пронзил обжигающий холод. — Как… как у тебя получается касаться? — он отшатнулся, схватившись за место, которого коснулась её рука. — Я не знаю… Это происходит непроизвольно… — пролепетала она, выдержав долгую паузу, словно взвешивая каждое слово. — А… — Рена смотрела на Арана расширенными от изумления глазами, не решаясь произнести то, что терзало её изнутри. — А если… я скажу, что она всё ещё здесь? — Что? О чём ты? — Аран опешил и проследил за её взглядом, устремленным в темный угол комнаты. — Она здесь. Агнесс, как и я, застряла… — прошептала Рена дрожащим голосом, словно боясь спугнуть хрупкое видение. — Ты меня видишь? Правда видишь? — испуганно проговорила девочка, делая неуверенные шаги, словно ступая по тонкому льду. — Вижу, Агнесс. Я тебя вижу… — По щекам Рены потекли слезы, не достигая пола. Агнесс была словно призрачное отражение Рены. Девушка видела себя со стороны — напуганную, но с глазами, полными отчаянной надежды. И этот сосущий страх в груди… эта ледяная боль сковала легкие, перехватывая дыхание, хотя оно ей и не требовалось. Казалось, земля разверзнется под ногами, увлекая в бездну. — Рена… — шепнул парень, его голос дрожал от страха. Минута тянулась словно вечность, пока он не выкрикнул её имя, словно пытаясь вернуть к реальности. — Рена! Вырвав её из оцепенения, он встретился с её не менее испуганными глазами. — Она всегда была здесь, заложница собственного тела, — дрожащим голосом произнесла она. — Братец… — девочка раскинула руки и пронеслась сквозь него, словно дуновение ветра. — Почему я не могу обнять его? — со слезами в голосе спрашивала она, обращаясь лишь к Рене. — У тебя же получилось, я видела. Девушка подошла к ней и присела на корточки, чтобы их глаза были на одном уровне. — Я не знаю, как у меня получается, но поверь, оно того не стоит, — спокойно проговорила она, вытирая её слезы. — Ты тоже призрак? — спросила маленькая Агнесс. — Да, думаю, это подходящее слово. Моё тело, как твоё, живо, но непригодно для жизни. Думаю, поэтому мы всё ещё здесь. — Почему он не видит? — спросила она, разглядывая брата. — Мы связаны вещью, что была дорога мне при жизни, — в мгновение девушку осенило, словно в голове вспыхнула яркая лампочка. Аран лишь наблюдал со стороны, как Рена общается будто сама с собой. — Аран, здесь есть хоть что-то, что было дорого её сердцу? — как скороговорку проговорила девушка, получив от него короткий ответ. — Да. Он понял её и, чуть не подпрыгнув на месте, поспешил к кровати Агнесс, замешкался лишь на несколько секунд и вытащил из-под подушки железную модель машинки. Сжав её в руке, он прижал к груди, боковым зрением уловив рядом с Эйреной силуэт девочки. — Братик, — звонко прозвенел её голосок, и по щеке Арана скатилась слеза. — Прости меня, я даже не мог подумать, что ты была здесь. Я очень перед тобой виноват, — он стоял боком, боясь даже повернуться к ней. — Ты ведь не виноват, — уже улыбаясь, сказала она. Переборов свой страх, он посмотрел на свою сестренку, на маленькую десятилетнюю девочку, которой он её запомнил. Это платьице было залито её кровью в тот день, один из бантов, что сейчас украшал её волосы, остался на лобовом стекле… Ужасные воспоминания о той трагедии вспыхнули в его памяти, словно жуткие фотографии, сменяющие друг друга с болезненным щелчком. Звонок с отцовского номера, но чужой, незнакомый женский голос в трубке. Приезд с матерью на место трагедии. Её отчаянный крик, когда не допустили к умирающей дочери. Каждое слово врача, обрывающее последние нити надежды, израненное тело сестры на холодных, белых простынях. Отец, что винил себя в случившемся, мать, что висела в петле, судорожно дергая ногами. И он, постепенно стирающийся из памяти своей семьи, преданный забвению. Дверь палаты распахнулась, и, словно щебечущая птичка, мать вспорхнула к постели дочери. Белый подол платья призрачной тенью скользнул за дверным проёмом. Аран, не обронив ни слова, прошел мимо отца в коридор, взглядом ища Агнесс. — Она туда пошла, — девушка указала направление указательным пальцем. У лестницы, ведущей на крышу, след девочки потерялся. Рена несколько раз позвала её, но в ответ лишь тишина. Аран толкнул дверь, и та, к его удивлению, оказалась не заперта. Агнесс сидела, уткнувшись лицом в колени, плечи ее беззвучно вздрагивали. — Почему ты убежала? — тихо спросила Рена. — Мама опять будет плакать… Она почти каждый день приходит и плачет, а я ничем не могу помочь. Не хочу смотреть, как она грустит, — проговорила девочка, вытирая слезы. — Ты всегда была здесь, рядом с… собой? — с сомнением уточнила Рена. — Почти всегда возле тела, — отозвалась она, — но когда я очнулась, я была у дерева, увитого цветами, где висел портрет мужчины. Я ничего не помнила, в этот же день пришла мама, рассказывала что-то обо мне и плакала, но я не узнавала ни её, ни себя. Она искала мою машинку и нашла, я увязалась за ней и оказалась в палате, возле своего тела. Память со временем вернулась. Однажды я даже попыталась уйти вслед за Араном, но заблудилась, так долго искала дорогу назад… Я испугалась, что больше не смогу вернуться, поэтому остаюсь здесь, но меня всегда навещают. Мама с папой всегда приходят, а брат… он приходит лишь в день рождения, — прощебетала она. — А еще мне становится больно, когда начинают пищать аппараты… Так было раза три. В один из таких дней мне стало так плохо, голова так болела… Наверное, я уснула. Стало совсем темно… В тот же день они воткнули трубку, — Агнесс провела пальчиками по шее. — А ещё после тех раз моё тело становилось прозрачным. Рена смотрела на свои полупрозрачные пальцы, а затем на Агнесс, сквозь которую едва проступали очертания предметов, находящихся позади. — У неё останавливалось сердце. Через несколько дней после повторной остановки она перестала дышать самостоятельно, — пояснил Аран, хватая воздух ртом — Ты как? — обеспокоинно спросила призрачная девушка. — А ты как думаешь? — парировал он. — Одно дело было встретить незнакомку, другое родную сестру, я ведь похоронил её ещё в тот день. Узнать что она была всё время здесь, слышала каждое моё слово. Получить возможность её увидеть будто живую, но не иметь возможности коснутся, как прежде как будто нож в груди, что поворачивается с каждым воспоминанием с каждым сказанные словом. Он плакал, пытаясь глубокими вдохами остановить этот поток, но не мог, он более не властен себе, сейчас во главе его эмоции и боль. Рена подтянула за плече к себе ребёнка, прижала к груди горька заплакала. Своими горечью застеленными глазами она увидела, рыжыю кудрявую копну что выгдядывали из-за её крепких объятий, но проморгавшись увидела светло-русые пряди. Аран оставался в стороне на едине со своей болью, Рена не могла успокоить не слово не объятиями, сейчас стала так ясно что между ними тонкая грань между жизнью и смертью и каждый был на своей стороне без возможности разрушать это хрупкую стену. Со временем она начали успокаивается, выплакав все слезы, в какую-то секунду казалось что стало легче. Когда Агнесс совсем успокоилась и её плечи перестали содрагаться, Рена разорвала эти объятья. Обнимая её, она не чувствовала тепла тела, как от Арана, будто она имеет такую же температуру тела как и она. Но ощущение детской шелковистой кожи, мягкость шелковистых волос был как у живой. — Вам стоит поговорить на едине! — сказала Рена не отрывна смотря на Арана, глаза которого были красные от слез, — Я пойду хорошо? — ищя ответ в глазах девочки, та ей согласно кивнула. Эйрена спускалась по лестнице, коридор и так по кругу, а в голове звучали слова девочки. «Мне становится больно, когда начинают пищать аппараты» ззынь… «В один из таких дней мне стало так плохо, голова так болела…» дзынь... дзынь… «моё тело становилось прозрачным» дзынь, дзынь, дзынь… Тонкий звук колокола разрывал тишину в её ушах. — Я умираю, — заключила она. Бум! Небо расчертила паутина молний, и вновь мелкий дождь зачастил по земле. Она смотрела сквозь свои полупрозрачные пальцы, ощущая, как сегодня они стали ещё призрачнее. За спиной раздался звериный рык. Обернувшись, она никого не увидела. — Одри? — позвала она, не надеясь, что та здесь или откликнется на зов, но всё же растерянно кружилась на месте. — Что мне делать? — прошептала одними губами. Небо разверзлось оглушительным громом, обрушив на землю усиленный поток дождя. — Звала? — пронеслось у неё за спиной. Одри стояла там, словно живая, но дождь проходил сквозь неё, не задерживаясь. — Ты такая же, как…? — спросила Рена, обернувшись. — И да, и нет. Когда-то я тоже оказалась в пограничье, как и ты, между жизнью и смертью. Эти самые псы вели на меня охоту, иногда нападали, иногда лишь пугали. Когда я окончательно ослабла, когда моё тело перестало дышать, они начали рвать меня на части, пока я не взмолилась о спасении. Они затащили меня под землю, в самые глубины ада, где со мной заключил договор сам Люцифер. По сути, я мертва в вашем понимании, но продолжаю жить за гранью вашей реальности, — ровно и бесстрастно рассказывала Одри о своей участи. — В этой больнице есть девочка, как я. Её ждёт то же самое? — с тревогой спросила Рена. — Адские псы охотятся лишь на бессмертные души Мартирс, на таких, как мы. Они очень ценны, — отвечала она. — Что будет с девочкой после смерти? — сыпала вопросами девушка. — Скорее всего, она попадёт в рай. Вряд ли она успела совершить тяжкие грехи. А вот тебе псы не дадут спуску. Как ты уже поняла, тело твоё умирает. Если оно погибнет, они придут, но остановить я их уже не смогу, — раскат грома грохнул над головой, словно ставя точку в словах Одри. — Если я вернусь и проживу свою жизнь, они всё равно затащат меня в ад после смерти? — спокойно спросила Эйрена, будто переняв манеру Одри, или же переживания за Агнесс были сильнее, чем за себя. — Да, потому что ты особенная… — Не думаю, что кого-нибудь обрадует эта особенность… Кто такие Мартирас? Что особенного в этих душах? — не унималась Рена. — Видишь этот ошейник? — Одри указала на свою шею, где красовался обруч из чёрного камня без всяких замков. — Я заключила договор, нарушив который он сомкнется, убив меня окончательно. Меня будет ждать Забытье, безграничный мир, сотканный из тьмы, где я буду одна навеки. Я туда не стремлюсь, а рассказав о наших предках, я нарушу один из пунктов. — Как мне отыскать моё тело? — выкрикнула девушка, пытаясь перекричать гром. — Если бы я знала, сказала бы сразу. Но в моих возможностях было лишь предупредить и удерживать псов до твоей кончины! — в ответ крикнула она. — И если ты будешь касаться живых, ты в разы ускоришь этот процесс, ведь жизнь твоего тела нестабильна, а ты тратишь свою жизненную энергию не туда, а её и так осталось на грани. — Я ничего не помню… Как тогда найти своё тело? Агнесс пришла в себя на месте аварии, а я — на улице города, — проговаривала она рождающиеся вопросы в своей голове. — С большой вероятностью была травма головы, раз не помнишь. Есть вероятность, что что-то случилось именно там, а тело унесли. Или ты увязалась за преступником, или какой-то вещью… — Если косаться живых, умрёшь? — кричала Эйрена в попытке перекачать раскаты грома. — Да, ты растрачиваешь последние искры жизни, а восполнить их неоткуда. — Почему я спокойно сижу на стуле, но прохожу сквозь стены? – не унималась Рена, словно мотылек, бьющийся о стекло. — Ты можешь делать все, касаться всего, если это не влияет на мир живых, – ответила Одри. Эйрена увидела тень позади себя и, обернувшись, увидела Арана, промокшего до нитки. Оглядевшись, Одри уже не нашла. Всё это время Аран разговаривал с маленькой Агнесс на крыше больницы, вспоминали дни, проведённые вместе, её воспоминания о годах вне тела и его жизни. — Агнесс не с тобой, — спросила Рена. — Нет, сколько я её ни уговаривал, она боится уходить из больницы, — он смотрел на окна её палаты. Посмотрев туда же, Рена увидела Агнесс, усердно махавшую им на прощание. Они ответили тем же жестом, прежде чем направиться домой. — Что вы решили? — шепнула она. — Если когда-нибудь она придёт в себя, она не сможет буквально ничего: ни ходить, ни говорить, ни двигать руками. Это будет та же ловушка, что и сейчас. Её надо отпустить, здесь она страдает, она сама этого хочет. Но отключить от аппаратов они не позволят. Может если бы они смогли с ней поговорить, но ни мать, ни отец не видели её, когда держали машинку в руках… — Но ты же видел нас обоих! — вырвалось у девушки, голос её дрогнул, словно тонкая струна. Он пожал плечами. — Если Агнесс, как и я, сможет коснуться тебя, если подаренные объятья окажутся достаточно долгими, её тело умрёт, — сказала Рена, смотря на свои пальцы. — Ты ведь заметил, что с каждым разом моё тело меняется? — Да, — коротко ответил он. — В первый раз меня охватила злость, во второй раз — страх. Если ей внушить, что она может, если её желание будет достаточно сильным, она сможет это сделать, — она переглянулась с ним. И в ту же ночь они вернулись. Рена после долгих уговоров вывела Агнесс к брату. Они ушли домой, где не было ни матери, ни отца — они оба были на работе. Были игры, был и смех. Казалось, что они все живы и им не предстоит попрощаться навсегда. Игра в прятки была весьма забавной, ведь Агнесс так и норовила сменить место пребывания, проходя сквозь очередную стену комнаты. Игра в слова была не менее честной, ведь малышка выдумывала новые слова. Они даже играли в классики, разрисовав пол мелками, пока кто-то из соседей не начал долбить по батареям, ведь топот Арана был сравним с топотом коня. Но всем было весело. Первые лучи солнца пробились в окно, казалось, что и дождь отступил. Эйрена посмотрела на Арана, ища согласия в его глазах. Нервный его кивок был сигналом к началу прощания. Девушка присела на колени перед Агнесс. — Агнесс, ты ведь знаешь, что такое рай? Место, где всегда тепло и весело, очень красиво. Но мы с тобой задержались здесь лишь потому, что наши тела держат нас в этом мире мёртвым грузом, — спокойно и нежно звучал голос девушки. — Я хочу уйти… Не хочу смотреть, как они плачут, — она смотрела на брата. — Ты сможешь обнять его на прощание, если очень сильно захочешь. И я хочу с тобой попрощаться, — девушка расставила руки для объятий. Агнесс, улыбаясь, влетела прямо в объятья. Рена прижимала её, как мать — любимую дочь. В мгновение она вновь увидела в руках другую девочку — зеленоглазую, рыжую и куда помладше, но это наваждение закончилось в секунду. Они разорвали объятья, и Агнесс буквально полетела к брату, который уже ждал её. Его тело обдало обжигающим холодом, но он прижимал её, как самое драгоценное, что у него есть. Агнесс с каждой минутой становилась светлее. В последнюю минуту, когда от неё осталось лишь очертание, его обдало теплом человеческого тела, будто он обнимал свою всё ещё живую сестрёнку. — Я очень тебя люблю, — шепнул он. Агнесс исчезла, оставив лишь яркий светящийся шарик, устремившийся вверх, к потолку, ослепительно светясь белым. Это видела лишь Эйрена, Аран же прижимал к себе опустевшие руки. В это же время в больнице начался хаос из бегающих врачей, палата Агнесс кричала различными звуками аппаратов. Там были и родители. Мать истошно кричала, а отец удерживал её рвущееся тело. Он был готов отпустить, но она не могла. Вскоре какофония звуков умолкла, остался лишь истошный крик матери, потерявшей своё дитя.