Живое тело

***

Арану снился мучительный сон, он вздрагивал и порой стонал. Рена не спала, как всё предыдущие ночи, но перед её глазами стояла Агнесс, ускользающая вдаль, уводя за руку рыжеволосую девочку лет пяти. Ту, что померещилась в последний раз. Рена кричала, молила Агнесс остановиться, прикованная к месту, не в силах двинуться. Казалось, будто Агнесс забирает последнее, что у неё осталось. Рыжеволосая девочка оглянулась, и взгляд её зелёных глаз пронзил сердце Рены адской болью. — Холли! — выкрикнула она, распахивая глаза, вырвавшись из кошмарных объятий собственной фантазии. — Холли… — прошептала она, сидя на диване. Аран безмятежно спал. — Моя Холли в опасности, — дрожащим голосом прошептала она, соскакивая с дивана. Взгляд её упал на спящего Арана, его запястья были испещрены шрамами. Обычно он прятал руки, но не сегодня. Она выбежала на улицу, истошно выкрикивая имя той, что знала о ней больше чем она сама. — Одри!.. Одри! Одри! Но вместо приятного голоса в ответ раздалось утробное рычание адских псов, вырывающихся из-под земли. Трое их, оскалив пасти, встали на лапы. Во главе их стоял невозмутимый Ремси, смотрящий на неё совершенно человеческими глазами. — Твоё время ещё не пришло, — прорычал он. — Где Одри? — выкрикнула она. — Повелитель узнал, что она подсказывает тебе, и, расценив это как нарушение, наказал. Теперь от неё помощи не жди, надейся лишь на себя, — рыкнул он. — Я хочу, как и она, заключить с ним договор, договор с Люцифером, — серьёзно произнесла она. Небо разверзлось громом, и земля под её ногами расступилась, затягивая её в бездну тьмы..... На следующий день состоялись похороны маленькой Агнесс, отец поторопил это события как мог, чтобы не причинять жене еще больше боли. На похоронах присутствовала её семья и невидимая Рена. Отец глушил боль внутри, сохраняя спокойствие и суровость. Мать безутешно глотала слёзы. Аран тяжело вздохнул, прижимая к груди игрушку и устремляя взгляд в небеса, подставляя лицо холодным каплям дождя. — Она попала в рай, — прошептала Рена. — Я говорю это не для поддержки, я видела собственными глазами, как она вознеслась ввысь. — Спасибо, — шепнул он, кладя на могилку машинку. — Её любимая игрушка, машинка? Интересный выбор, — спросила она. — Когда мы были маленькими, мне дарили машинки, ей — куклы. Но иногда она играла со мной. Это была моя любимая моделька, и ей она очень нравилась... Я одал машику ей, и она больше с ней не расставалась, — едва сдерживая слёзы, прошептал он в ответ. Этот тягостный день сменился бессонной ночью, в которую Эйрена исчезла из дома. Аран в беспокойстве искал её повсюду, пока не увидел в окне. Он выскочил за ней, следуя по тёмным улицам уже несколько часов, выкрикивая её имя, но не получая ответа, словно тень, преследуя её. Рена, будто зачарованная, словно мотылек, притянутый к пламени, причудливо петляла по тротуару. Возле магазина парень выпросил велосипед у какого-то подростка, соблазнив его деньгами и туманным обещанием возврата. Остаток пути он проделал на колесах, но Рена ускользнула из поля зрения, растворившись в лабиринте переулков. Он отчаянно крутил педали, пока не наткнулся на её призрачный силуэт — она, казалось, даже не заметила его исчезновения. Они выбрались на окраину города, где Рена, не колеблясь, нырнула в чащу леса. Пришлось расстаться с велосипедом, бросив его на обочине. Тут же его внимание привлек ржавый велосипед, брошенный в канаве и голубой девичьи кроссовок, но времени на отвлечения не было — с каждым шагом Эйрена удалялась все дальше. — Рена, — вторил он её имя, словно эхо в пустоте, но в ответ лишь тишина. Всего несколько минут — и он потерял её из виду, лишь звук его собственных шагов по влажной от дождя траве. Ему слышалось тихое мурлыканье Эйрены — обрывки какого-то мотива. К глубокой ночи дорогу стали преграждать зловещие знаки, грубо вбитые в землю, с черной предостерегающей надписью: «Минное поле». У старых заброшенных строений он успел заметить лишь мелькнувшие в дверном проеме рыжие пряди. Зашарив по карманам, он достал телефон, выхватывая лучом фонарика клочок сырой темноты. Лес, словно исполинская стража, скрывал от глаз любые признаки не достроинной военной части. Не выше двух этажей, приземистые здания прятались в его густой тени. Стены были девственно чисты: ни рисунков, ни глупых надписей, ни битых бутылок, ни следов подросткового вандализма. Казалось, это место ускользнуло от любопытных глаз. Аран осторожно прошел по пустым комнатам, пока взгляд не зацепился за темные капли, проступившие на пыльном полу у самых его ног и второй точно такой же кроссовок. Тогда он вспомнил, что всё это время Рена бродила босыми ногами. — Рена? — позвал он снова, шепот сорвался с губ и растворился в тишине. Тщетно. Аран, крадучись, обошел одно из них, едва не провалившись в зияющую дыру прогнившего пола. Инстинктивно отпрянув, он замер. До слуха донесся нежный, словно шепот ветра в листве, голос Рены. Она напевала колыбельную, тихую и печальную, как нахлынувшую грусть. — Баю-баю-ба, засыпай, И в мир чудесный скорей улетай. Звезды мерцают в вышине, Охраняя сон твой в этой ночи. Луна серебряным светом льет, Все тревоги вдаль унесет. Баю-баю-ба, скорей засыпай, — ее голос бился эхом об стены. Не мешкая, он кинулся к краю обрыва и, светя фонарем в зияющую бездну, попытался рассмотреть хоть что-то. Эйрена прижимала к себе истощенную девочку лет пяти, с волосами цвета рыжей меди, точь-в-точь как у неё самой. — Она ещё дышит… Спаси её, — молили зелёные глаза из самой глубины темной ямы. Аран кивнул, и в этот раз страх сковал его сильнее, чем при первой встрече. Тело Рен запульсировало зыбкой рябью, и она вновь теряла способность касаться. Чтобы не уронить сестру, она осторожно опустил её на землю, но когда попытался коснуться щеки, растворилась серой дымкой. Дрожащей рукой Аран набрал трехзначный номер. Слова путались, голос дрожал и срывался в отчаянной попытке объяснить хоть что-то. Закончив сбивчивую речь, он услышал просьбу не класть трубку, но сбросил звонок. Он спустил в зияющую яму доску, принесенную из одной из комнат. Прислонив её к стене, Аран, цепляясь за дерево и загоняя занозы в ладони, начал спуск. Только ноги нащупали опору он подхватив ледяную девочку на руки, он ощутил едва уловимое, ровное дыхание истощенного тела. На ней была большая кофта, явно с чужого плеча. Освещая тусклым светом телефона обстановку и прижимая к себе ребенка, он искал путь назад. Предполагаемая лестница обрушилась, а в углу… Аран истошно закричал, уронив телефон, и осел на землю. Дрожащей рукой он поднял аппарат и направил луч света в угол. — Эйрена… — голос дрожал, словно осенний лист на ветру, а сердце сжималось тисками невыносимой боли. Это она, Рена… но что с ней стало? Ее тело — изможденное, покрытое синяками, с засохшей кровью, густо облепившей ноги, особенно внутреннюю часть бедер. Собрав последние силы, на ватных ногах он двинулся к ней навстречу, словно лунатик, и, затаив дыхание, поднес дрожащий палец к её носу. «Жива, прошу, будь жива…» — шептал он про себя, как молитву. Но застывшее тело, твердое, словно камень, навеки замершее в одной позе. Рука её так и осталась в полуобъятии, словно навечно прижимающей к себе сестру. Он рухнул рядом, в безмолвной тишине, где надежда на её спасение угасло. Прошёл не один час, прежде чем сверху послышалось тихое вошканье и слабый свет фонаря, что беспойно рябил над ямой. — Мы тут! — хотел он выкрикнуть, но от холода и бессилия из его горла вырвался лишь хрип. А дальше поднялся невообразимый гвалт: крики, топот, обрывки фраз. Но всё это проносилось мимо, словно сквозь вату. От перенесенного стресса это осталось в памяти за густой пяленой собственного сознания, что пыталось невольно забыть переживания этой ночи. Уже в больнице его осматривал отец, прямо на очередной ночной смене, по истечению обстаятельст он попал именную в ту, где работала его семья. К счастью мама спала дома и не подозревала о его ночной прогулке, а скорее всего на утро не заметила бы его пропажу. Отец уговаривал его пойти отдохнуть, но парень упрямо стоял на своем, расспрашивая о состоянии девочки. Лишь после долгих уговоров, отец сдался и пообещал рассказать о ней всё что знает, при условии если Аран хоть немного поспит. — У девочки сломана ключица и сильное истощение, в целом её жизни ничего не угрожает. Её сестра скончалась прошлой ночью, — вторил грубый мужской голос. — Её… изнасиловали? — Аран загнал отца в угол своим вопросом, и, не дождавшись ответа, добил: — Я видел кровь на её ногах. Подробности он оставил не сказанными. — Да, — сухо выдохнул отец. — Ты был с ней знаком? Как ты их нашел? — Мы дружили, когда она перестала отвечать, я отправился на поиски. Вскоре вспомнил, как она говорила о заброшенном доме в лесу, звала меня туда посмотреть. Поэтому я решил, что она может быть там, долго блуждал, пока не наткнулся… на них, — Аран солгал, не моргнув и глазом. — Как её зовут? — не унимался отец. — Эйрена, — выпалил парень, но, спохватившись, что теперь её семью будут искать, поспешно добавил: — Но это не настоящее имя. Я сам её так назвал, потому что она не хотела говорить своё имя. Насколько я понял, у них там не всё гладко в семье, раз её даже не хватились. — Завтра тебя опросят. Спи, — отец накинул на сына одеяло. — Сладких снов. В груди Арана что-то болезненно сжалось от этого простого жеста. Он уже забыл, что такое родительская забота. Отец вечно пропадал на работе, мать оставалась холодна, лишь имитируя образцовую мать. Спрашивала о его делах, интересовалась его жизнью, но слова, казалось, пролетали мимо ушей. «Может, хоть что-то изменится?» — робко надеялся он, — «Хотя бы сейчас…» Он зажмурился, и дверь палаты тихонько закрылась. Ночь тянулась мучительно, не принося ни покоя, ни сна. Эйрена так и не явилась, что лишь усиливало тревогу, «исчезла, как и Агнесс» крутил он в голове. Пока сон увлек его в сумрачные, тревожные дебри леса, где корявые ветви тянулись, словно скрюченные лапы, жаждущие утащить в непроглядную тьму. В голове еле слышно, прерывисто звучала колыбельная, словно отголосок чего забытого. За очередным деревом вспыхнули, словно языки пламени, знакомые рыжие локоны. Аран бросился за ними, но тщетно. Внезапно земля разверзлась под ногами, и он провалился в яму, где, среди костей, в груди лежало голубое серце, цепь которого усердно держалось за ребра. Рыжие пряди, перепачканные грязью и кровью, служили жуткой подушкой под черепом. — Рена, — выкрикнул он сжимая украшение на своей груди, открыв глаза. За окном все ещё клубилась ночь, сон был краток и мучительно болезнен. Он крался по коридорам, словно тень, у одной из палат застыли фигуры в форме. Опершись на стену, они, казалось, провалились в забытье. Выживший свидетель, её жизни может грозит опасность, пробежала мысль в его голове. Дверь палаты подалась беззвучно, и он, как мышь, проскользнул внутрь, мимо спящих мужчин. Рена мелькнуло в голове, девочка как маленькая её копия, неподвижно лежала на белых простыня опутанная проводами пищащих аппаратов. Точь-в-точь Агнесс. Разверзлись небеса, и молния озарила палату призрачным светом, высветив бледные лица обеих девочек. Эйрена стояла у окна, почти прозрачная, словно сотканная из лунного света, а её сестра, тихая и безмятежная, так и посапывала в своей кровати. — Эйрена… — едва слышно выдохнул он. — Но ты ведь… — Я тоже рада тебя видеть, — оборвала она его, смахивая слезу с щеки. Взгляд её заскользил к младшей сестре. — Она будет жить… и это главное. Она сильная, оклемается, — Рена улыбнулась так тепло и нежно. — А ты? — вырвалось у него прежде, чем он успел осознать. — А мне скоро надо уйти, — всё так же улыбаясь, ответила она. Аран поднес сжатый кулак ко рту, с силой прикусив побелевшую костяшку. — В этом нет твоей вины. Это лишь стечение обстоятельств. Ты сделал все, что было в твоих силах, и даже больше, — Рена подошла и положила свою холодную ладонь на его кулак. Не обжигая его как прежде. — Не делай так, — он резко отдернул руку. — Ты можешь исчезнуть! — Я и так исчезну… минутой раньше или позже. Меня ждет один конец. — Не смей так говорить! — отрезал он. — Теперь ты на её месте, Аран. Думаю, твоя мама испытывала нечто подобное… Но ты ведь знаешь, как опасно лелеять надежду, когда судьба уже вынесла приговор, — спокойно проговорила она. Его плечи поникли, словно под тяжестью осознания. — Давай я расскажу тебе свою историю, ведь мы так долго искали ее. Аран, сломленный, опустился на пол, в угол у окна, словно ища убежище от жестокой правды. — Итак, начнем! — с напускной веселостью объявила она, но в голосе звучала грусть. — Кстати, меня зовут Хелли, а мою младшую сестру — Холли. Родители, видимо, не стремились к оригинальности в именах… — сделав напочито длинную паузу, прикусывая нижную губу сквозь боль, продолжила. — Нас было четверо: бабушка, мама, папа и я. Пока бабушка была жива, я жила полной жизнью, а не просто существовала. Но её свет угас, когда я только переступила порог школы. Тогда мне пришлось повзрослеть раньше времени, я увидела своих родителей в другом свете, прозрела… Мама забеременела мной очень рано и отчаянно пыталась удержать отца рядом. Вечные ссоры, порой переходившие в яростные драки, расставания на месяцы, а то и годы, сменялись бурными примирениями, они занимались лишь собой. Их равнодушие научило меня быть сильной и самостоятельно справляться с трудностями. Когда мне исполнилось одиннадцать, мама снова забеременела. Отец, казалось, завязал, и на какое-то время в нашем доме воцарилась хрупкая идиллия. Но после рождения Холли он сорвался: несколько раз обворовал нас, а потом и вовсе умер от передозировки где-то в грязной подворотне. Холли тогда не было и трех лет. Мама, одержимая желанием устроить свою жизнь, пустилась на поиски мужчины, а мы все чаще оставались одни — сначала на дни, потом на долгие месяцы. Я научилась совмещать учебу и воспитание ребенка, Холли часто приходилось оставаться одной. В один из дней на пороге вновь появилась она, мама если её можно так назвать. Холли, конечно, обрадовалась, но я уже знала: это ненадолго. Она пришла проститься, — Рен сжала зубы, взяв передышку, чтобы не дать слезам вырваться наружу. — Мать оставила банковскую карту, на которую приходили пособия по потере кормильца, бросив напоследок: «Я слишком молода, чтобы ставить крест на своем счастье». И добавила, чтобы лишний раз не светилась, если хочу жить в этой квартире, а не в детдоме. Я так и делала: растила Холли, училась, подрабатывала. Мы даже лечились сами, водила её на прививки, уверяя, что мама просто очень занята. И все было почти хорошо. Да, у меня были старые вещи, да, я недоедала, но я была рада и тому, что есть. За эти два года она ни разу не объявилась, все бы шло своим чередом, если бы не тот мужик, — на Рен накатила волна гнева. Арану оставалось лишь наблюдать за этими перепадами настроения, ведь помочь он был не в силах. Они были в одной лодке — «сироты при живых родителях». Эта боль была ему знакома, но у Рен все было гораздо хуже. — Я начала замечать, что когда Холли ждет меня у дома после работы, за ней следит какой-то мужчина. Сначала думала, что это просто моя паранойя, но однажды я увидела, как они разговаривали. Он держал её за руку, а она сопротивлялась. Я вырвала её из его хватки, схватив незнакомца за руку, я случайно задрала его кофту. На внутренней стороне предплечья была татуировка креста. Ничто в его облике не привлекало внимания, кроме серых глаз, весь в черном, лицо скрыто медицинской маской. Холли сказала, что он звал посмотреть котят в лесу, заманивал её. Я запретила ей выходить из дома без меня, но не уберегла… Когда в очередной раз я возвращаясь после подработки домой, в сгущающихся сумерках увидела, как он заталкивал её в машину. Номера были намеренно вымазаны грязью. Оставалось только одно — преследовать их. Он был настолько поглощен ею, что не заметил погони. Страх гнал меня вперед, я боялась опоздать и совсей силой крутила педали ржавого велосипеда. Когда я настигла их, машина стояла на обочине, пустая. Их нигде не было, я услышала истошный крик из леса. Я успела… Заскочила в постройку, кричала, била его, пока он не переключился на меня. В его руках я была тряпичной куклой, он бил головой о бетон и что-то орал, сорвал с груди бабушкино украшение, а я лишь кричала и умоляла Холли бежать. Когда её заплаканное лицо исчезло вдали, меня покинули последние силы. В ярости, ослепившей его, он сделал со мной то, для чего изначально предназначалась Холли. Пронзающая боль сковывала тело, а слезы безудержным потоком лились из глаз. Казалось, я провалилась в беспамятство, когда Холли, воя обрушила на него удары палкой с гвоздём. Удары сыпались по его спине, и каждый её всхлип вторил глухому стуку дерева о плоть. В последний ударе палка так и осталась висеть на гвозде меж его лопаток, пока он пыиался её снять. Мы сбежали, но из-за моей невнимательности провались в это чертову яму. — Как он вас не нашел? — удивленно спросил он. — Он знал, что мы там, знал, что нам не выбраться. На прощание он заглянул и помахал рукой… Там, под землей, тела его жертв. Мы сидели прямо на них костях, — дрожащими губами, сквозь слезы, прошептала она. Словно поставив финальную точку, небо разверглось, обрушив оглушительный раскат грома и напоследок озарив бледные лица присутствующих зловещим светом. — Вскоре меня поглотила тьма, а очнулась я уже у ливневого стока. Кажется, именно там он обронил мою подвеску, и судьба привела меня к тебе, — проговорила она с тихой благодарностью. — Если ты умерла, почему до сих пор здесь? Агнесс исчезла мгновенно, — прошептала Аран, не отрывая взгляда. — Потому что заключила сделку с тем, кто был свидетелем сотворения мира. Больше я ничего не могу тебе рассказать, — ответила она, свет очередной молнии скользнул по обручу из черного камня, обвивавшему её шею словно тень.