Глава третья. Первые откровения.

Выдался солнечный выходной, и, конечно же, парочка спортсменов не собирались сидеть дома. Выбор пал на ближайший парк. На лице Рэйнбоу сияла широкая улыбка. Сердце просто пело внутри. Это словно… Нет… Это было даже лучше, чем когда она лишь на полчаса обрела крылья. В тот момент она чувствовала невообразимую лёгкость и радость, словно все проблемы растворились в этом опьяняющем чувстве свободы. Твайлайт не говорила, кем были их двойники из Эквестрии, но Рэйнбоу точно знала, что её двойница была пегасом. У людей не бывает крыльев, но когда она их обрела после победы над демоническим альтер-эго Сансет, это ощущалось так… так правильно. Словно они были частью её тела всю её жизнь. До самой последней минуты она не опускалась на землю, паря в воздухе. К сожалению, когда Твайлайт вернулась в свою мир, от крыльев осталось только воспоминание, но, чёрт, насколько же сладким оно было. Это ощущение невесомости и легкости собственного тела, ощущение ветерка, который почти обтекал её крылья, проходя по каждому пёрышку, это чувство… свободы. И сейчас, когда она наконец смогла признаться в любви старому другу, когда ей ответили взаимностью, она чувствовала то же самое. Она шутливо подтолкнула его и стартанула вперёд по щебневой дорожке. За спиной раздаётся ответный смешок и звуки топота и шуршащей одежды – Соарин бежит за ней. Рэйнбоу подставляет лицо под теплые солнечные лучи и смеётся – громко, заливисто, счастливо.

***

После пробежки они устраиваются под раскидистым дубом, прячась от палящего солнца. Утром людей всегда немного, и на них не обращают внимания. А большего и не надо. – Пойдём в кино завтра? – предлагает Соарин, мягко дёрнув её за синюю прядь, привлекая её внимание. Дэш покачала головой. – Я бы сходила, но у меня будет репетиция в три. И я надолго застряну. – Репетиция? – У нас будет музыкальное соревнование. Мы с девочками тоже собираемся участвовать. – Слушай, а могу я прийти на вашу репетицию? Я бы с удовольствием послушал. Заодно и с девочками познакомишь. Рэйнбоу ненадолго задумалась, после чего кивнула. – Ладно, пойдёшь со мной, – её лицо внезапно озарила немного хитрая улыбка. – К слову, ты ведь ещё помнишь, как играть на гитаре? – Конечно, – Соарин чуть усмехается. Раньше он обожал гитару и даже всерьёз раздумывал над карьерой музыканта, но всё же сделал выбор в пользу футбола. – Значит, дома и проверим, – заявила девушка, вызывая у него мягкую улыбку. – А ты на чём играешь? Всё на той же электрогитаре? – Конечно! – Рэйнбоу чуть ли не подскакивает на месте. Она ещё с детства любила этот инструмент и всё-таки выпросила у родителей именно её. Соарин помнил ту светло-зеленую гитару, которую Дэш первое время не выпускала из рук. – Ну… У старой правда гриф сломался… – Блин, жалко её… – Ага. Погоди, я тебе ещё не рассказывала, как я новую покупала, – она начала рассказывать про поход в магазин вместе с девочками, про то, как увидела просто офигенную двухгрифовую гитару – на этом этапе Соарин усмехнулся. Это было так в стиле Рэйнбоу… – про устроенное соревнование с Трикси и про то, как в конечном итоге она выбрала ту гитару, на которой играла во время этого соревнования. Это было частью её натуры – искать в вещах крутой вид, но всё равно выбирать то, что прошло этот путь вместе с ней. Это было её верностью. – Я удивлён, как она не разнесла магазин, – фыркнул Соарин, когда Рэйнбоу закончила рассказ тем, как Трикси обнаружила, что гитара, за которую она боролась, стоит двенадцать тысяч долларов. – Это точно! – она не прекращала смеяться, не замечая нежного взгляда изумрудных глаз. Солнце пробивалось сквозь листву, играя бликами на её взъерошенных радужных волосах. Соарин не мог отвести взгляд. В такие моменты она казалась ему особенно беззаботной и… настоящей. Он тихонько вздохнул, наслаждаясь теплом её присутствия. Они просто молчат, и эта тишина не неловкая, когда собеседник мучительно пытается подыскать следующую тему для разговора. Это тишина чувствовалась абсолютно комфортно и уютно в какой-то мере. В конце концов, как говорилось в одной из тех немногих книг, которые Дэш любила читать: «Когда знаешь, о чём поговорить с человеком, это – признак взаимной симпатии. Когда вам есть о чём вместе помолчать, это – признак настоящей дружбы.» Ну, или любви. Тоже подходит.

***

Окрашивая небо в яркие тона заката, солнце клонилось к горизонту. Утомленные долгой прогулкой, Соарин и Рэйнбоу плелись домой. Ноги ныли от приятной усталости, но на их лицах отчётливо читалось удовлетворение. – Может, зайдёшь ко мне? – Дэш не любила возвращаться в пустую квартиру, поэтому всегда старалась пропадать где-то: на стадионах, в торговых центрах, в школе, на худой конец, на тренировках или же просто шляться по улицам. Соарин, разумеется, был не против зайти к старой подруге. «К девушке» поправил он себя мысленно. Как он и думал, в комнате у Рэйнбоу царил «творческий» беспорядок. Радужный плед небрежно валялся на кровати, свисая почти до пола. Открытый рюкзак валялся на полу, а на журнальном столике стопки нот, перечерканные листы, какие-то схемы, спутанные наушники, и много чего ещё. Девушка была далеко не любительницей порядка. – Так что, сыграешь для меня? – она чуть улыбается, доставая из кофра лазурно-синюю электрогитару, и шутливо грозно нахмуривается – Только аккуратней, не вздумай поцарапать! – Я постараюсь, – Соарин мягко улыбнулся. Как и всегда, Рэйнбоу достаточно ревностно относилась к своим вещам, которыми дорожила. Взяв инструмент в руки, он провёл по струнам. Первые аккорды звучали немного неловко – сказывалось долгое отсутствие практики –, но он достаточно быстро вошёл во вкус. Мелодия полилась легко и непринуждённо, заполняя комнату приятными звуками. Устроившаяся на диване спортсменка с закрытыми глазами кивала в такт музыке. В этот момент их охватывало какое-то особенное спокойствие, такое умиротворяющее… Соарин всё увереннее перебирал струны, умело импровизируя на ходу. Он играл, а в памяти всплывали моменты, которые были заглушены новой жизнью, но под воздействием музыки и воцарившейся атмосферы снова вернулись в память. Вот им по тринадцать, и они с шумным визгом носятся друг за другом, играя в догонялки. Точнее, пытаясь: Рэйнбоу уже тогда отличалась своей скоростью. Она со смехом удирает от него, держа в руках его потрепанный рюкзак. Вот они гуляют в парке и оживленно обсуждают Вондерболтов. Глаза Рэйнбоу горят от восторга, когда она заявляет, что когда-то станет одной из них. Соарин только посмеивается и треплет её по макушке, обещая, что опередит её. « – Ну-ну, ещё никому не удавалось меня обогнать!» – задорно хохочет Рэйнбоу в ответ на это заявление. А ведь он выиграл этот спор… Вот им по четырнадцать, и они сидят на крыше заброшенного здания, свесив ноги вниз. Рэйнбоу рассказывает о своих тренировках по футболу, о новых трюках, которым научилась. А Соарин глаз с неё не сводит. Когда она рассказывает о том, чём любит, её глаза горят, она вся излучает энтузиазм, заставляющий идти с ней на поле и играть, пока на них не обрушатся первые капли дождя, загоняющие их в дом. А они только закидывают в квартиру вещи, и он тащит её обратно. Они танцуют под дождём, смеясь и дурачась. И Соарин совершенно не замечал, что Рэйнбоу смотрит на него совершенно другим взглядом. Вот им по пятнадцать, и Соарин начинает гулять с девушками. От поклонниц нет отбоя, да и как иначе? Красивый, умный, спортивный и галантный парень не мог не привлекать внимания однокурсниц. Рэйнбоу же была его лучшей подругой, и хоть он и замечал вспышки ревности в её глазах, но списывал это на дружескую. Она любила его ещё тогда. Вот им по шестандцать, и они впервые всерьёз ссорятся. Соарин, как мог, пытался смягчить новость о том, что ему придется уехать ради исполнения своей мечты, но Рэйнбоу воспринимает это, как предательство. Впервые в порыве злости он называет её эгоисткой, и она отшатывается, словно от пощёчины. Возможно, так это выглядело для него в то время. Но оглядываясь назад, он понимал её. Тогда пробовались они оба. И Соарина заметили, а её, Дэш, нет. Для самоуверенной девушки, которая также мечтала о принятии в самую лучшую футбольную команду, это было чертовски досадно и обидно. А новость о том, что лучший друг уезжает – его заметили, его приняли – оказалась для неё ударом ниже пояса. Он не мог сказать, что был не прав, когда назвал её эгоисткой, но и не считал, что Рэйнбоу была виновата в их ссоре. Им обоим просто нужно было остыть и поговорить ещё раз. Но времени тогда не было, и тем же вечером, не прощаясь с ней, он уехал. Соарин пытался написать ей, когда остыл, но обнаружил, что она заблокировала его контакт. Со злости он плюнул на это, а потом просто забыл под впечатлениями новой жизни… Его романы продолжились, но больше не приносили удовольствия, кроме физического. Через него прошло много девушек, но ни одна не могла откликнуться в сердце. Все они были слишком… скучными, слишком пресными, слишком… одинаковыми. Всё, что их интересовало, его внешность, статус и размер кошелька. Зачем он продолжал это? Соарин сам не знает. То ли почувствовал себя испорченным подростком, которому это дозволено, то ли пытался восполнить что-то внутри себя. Может быть, это было тем, что люди обычно называют «внутренней пустотой»? Как бы он сначала ни хотел признавать, ему очень не хватало Рэйнбоу в его жизни. Её язвительные комментарии, её прищуренный взгляд, когда она размышляла об очередном розыгрыше, её хрипловатый, но такой красивый смех, её усмешка… Самоуверенная и нахальная, словно весь мир принадлежал ей, но иногда эта усмешка превращалась в мягкую и искреннюю улыбку, полную заботы. И, когда Соарин возвращается в школу спустя три года, его сердце ёкает, когда он замечает на последней парте знакомую радужную макушку. Он садится рядом с ней и на душе тепло-тепло, так спокойно и… правильно, как будто им снова по четырнадцать, и они вовсе не разлучались.

***

Рэйнбоу почти что вздрагивает, когда мелодия заканчивается, и открывает глаза. – Ладно, вижу, навыки ты не растерял, – ухмыляется она в своей обычной манере. – Ты не поверишь, но я даже тренировался иногда, – фыркает в ответ Соарин. За окном уже полнейшая темнота, да и на часах уже время близится к двенадцати часам ночи. – Уже поздно, я, наверное, пойду… Он аккуратно откладывает гитару в сторону и пытается встать, но Рэйнбоу непроизвольно хватает его за запястье, не давая это сделать. – Ты можешь... остаться со мной сегодня? – всё же произносит она, отводя взгляд. – Не хочу оставаться в пустой квартире. – А… Хорошо, – он садится обратно. – А твои родители не будут против? Обычный вопрос, но по лицу Рэйнбоу моментально пробегает тень. Она поджимает губы. – Не будут, – коротко отвечает она и отворачивается. Её рука разжимается и отпускает его запястье. Она обнимает себя и словно сжимается, стараясь стать меньше. Соарин хмурится, чувствуя неладное, и осторожно касается её плеча. Он знает, Рэйнбоу не любит жалость. Не любит, когда кто-то пытается залезть ей в душу. Но сейчас ей чертовски нужна поддержка. – Их больше нет, – тихий и краткий ответ, словно удар в живот, заставляет Соарина хрипло выдохнуть. Его глаза расширились. – Ч-что?.. Он прекрасно помнил её родителей. Мистер Боу и миссис Винди всегда очень заботились о единственной дочери и всегда во всём поддерживали её – скорее всего, поэтому у неё и была самооценка до небес. Миссис Винди часто шутила, что именно Соарин будет её будущим зятем, пока её муж шутливо, но активно протестовал, убеждая, что не отпустит дочурку, а Рэйнбоу недовольно ворчала. Она в целом часто жаловалась на то, что родители иногда даже слишком её поддерживают, и ей очень неловко, но она любила их. Соарин замер, не зная, что сказать. Слова застряли в горле, превратившись в невнятный ком. Он помнил их лица, их смех, их тепло, их пожелание удачи перед поездкой. Обещание миссис Винди, что Рэйнбоу остынет и поймёт его, и их общение продолжится. Их… Их правда больше нет?.. – Когда? – наконец выдавил он, чувствуя, как к горлу подступает тошнота. Рэйнбоу молчала, глядя куда-то в окно. В её глазах, всего пару минут назад светившимся теплом, застыла боль и горечь. – Спустя четыре месяца после твоего отъезда, – прошептала она, словно боясь нарушить тишину. – Автокатастрофа. Оба сразу. Всё внутри похолодело. Словно что-то хрупкое оборвалось. Тогда он ничего не знал. Хотя мог бы посмотреть новости, узнать. Несмотря ни на что, дозвониться до Дэш, приехать к ней и дать столько необходимую поддержку, в которой она нуждалась. Но он не знал. Это не его вина, но всё равно он чувствует подавленность и моральное опустошение. Рэйнбоу запрокидывает голову чуть вверх, стараясь загнать выступившие слёзы обратно, но чувствует, как её аккуратно притягивают ближе и как крепкие, сильные руки обвивают её талию. Соарин не знает, что сказать. Любые слова утешения сейчас казались бессмысленными, фальшивыми и ненужными. Поэтому он просто держит её в объятиях, склонив голову ей на плечо, и молчит. Чувствует дрожь, которая сотрясает её тело, и прерывистые хриплые вдохи, в которых слышатся с трудом сдерживаемые слёзы. Он тихо шепчет: – Поплачь. Станет легче. Будь это любой другой человек, она бы отказалась. Соврала, что не нужно. Но это Соарин, который всегда понимал её лучше всех и всегда поддерживал. И Рэйнбоу всё же срывается. Поворачивается к нему, прячет лицо в его плече – крохотная, ничего не значащая попытка спрятать свою слабость – и даёт волю слезам. Её руки судорожно сжимают его футболку на спине. Она изредка вздрагивает всем телом, тихо всхлипывая, словно даже сейчас стараясь заглушить свои слёзы. Соарин не останавливает её и ничего не говорит, позволяя выплакать всю ту боль, которую она чувствовала. Просто сжимает в своих объятиях и несмело гладит по волосам, стараясь дать хотя бы чуть-чуть поддержки и ощущения, что она не одна. Так они стоят довольно долго, пока Рэйнбоу наконец не отстраняется. По её щекам ещё стекают редкие слезинки, и Соарин осторожно стирает их, вызывая у неё слабую улыбку. – Спасибо, – тихо шепчет она одними губами, и он также приподнимает уголки губ. – Не за что, – он снова притягивает её к себе и практически невесомо целует в лоб. – Я всегда буду рядом. И обещаю, что больше не оставлю. Никогда.