Глава шестнадцатая. Начало восстановления

Утро было таким же серым, хмурым и дождливым, как она себя чувствовала. Она свернулась калачиком под теплым пледом, которым её заботливо укутал Соарин, и пустым взглядом смотрела в окно. Рэйнбоу так и не смогла уснуть прошлой ночью. Стоило закрыть глаза, воспоминания прошлого вечера накатывали на неё волной, вызывая приступ тошноты. Мерзкие отвратительные прикосновения на груди и бедрах. Чужие руки, задирающие юбку. Вспышка боли... Рэйнбоу с силой закусывает губу и обхватывает кружку с чаем так крепко, что почти обжигает пальцы. Чуть шипит, но не отпускает. Так хотя бы горячее тепло вымывает леденящий холод внутри. Немного приглушает дрожь, но не может заглушить воспоминания. С трудом она заставляет себя переключиться на мягкие объятия Соарина тогда в коридоре, когда она сорвалась в истерику. Его осторожные прикосновения, когда он поднял её и понёс в ванную. Шум горячей воды и тихий голос, спрашивающий разрешения коснуться. Чутко следящий за её реакциями, Соарин убирал руки каждый раз, когда она вздрагивала или съёживалась, и тихим, мягким и спокойным голосом просил разрешения. Когда она отвечала отказом, он так же спокойно принимал это. Когда она попросила отвернуться – он только кивнул и деликатно отвернулся к стене, давая ей личное пространство. Эта забота, эта чуткость, это уважение к ней и её границам дало ей хоть немного сил, чтобы не стоять столбом под струями воды, а хотя бы пытаться отмыться от фантомных прикосновений Блица. Несмотря на то, что вода была практически обжигающе горячей, она не могла даже просто согреть её. Рэйнбоу до боли терла кожу мочалкой, пока она не покраснела, когда не помогло – перешла на ногти. Уже не осталось того, что можно было соскрести, но она не могла остановиться. Судя по тому, как напряглась спина Соарина, он хотел бы её остановить. Но он не двигается с места. Не поворачивается, держа в уме её просьбу. Это чуть-чуть отрезвляет Дэш и она прекращает, выключает воду и, сглотнув ком в горле, даёт разрешение повернуться. Более чистой она себя не чувствует. Потом он так же на руках относит её в комнату, накидывает на её плечи мягкий плед и приносит горячий чай. Соарин почти ничего не говорит, больше молчит, зная, что сейчас это бесполезно. Все эти банальные утешения, убеждения, что всё будет хорошо, просьбы не плакать – это фигня. Это не то, что нужно. Он… просто рядом. Не требуя никаких объяснений, не задавая вопросов, он просто был рядом. Его молчаливая поддержка была лучшей опорой и лучшим якорем, даже когда кажется, что мир рушится. Ему тоже больно, она это видит. В его глазах весьма отчетливо читаются сочувствие, ярость и желание мести. Она видит отражение своей собственной боли, буквально чувствует, как его сердце разрывается на части от бессилия. От невозможности забрать её боль. От желания отомстить за то, что случилось. Соарин пытается спрятать это, сдержать, казаться спокойным, но Рэйнбоу за всё это время отношений научилась читать его так хорошо, как и он её. Он винил себя. Винил себя и хотел кричать, круша всё вокруг. Он винил себя за то, что не был рядом, не смог защитить, не смог предотвратить. Глупо? Да. Кто бы мог знать? Да никто. Это ведь была обычная посиделка с девчонками, которая была уже кучу раз до этого. Ещё бы саму себя убедить в том, что в произошедшем нет её вины. Она же знала, кто такой Блиц. И раньше, во время их дружбы замечала его склонность к насилию, размытые границы морали, и прочие звоночки, которые тогда предпочла проигнорировать. Она помнила, как Блиц любил «шутить», отбирая у девчонок вещи или до боли дергать за косы. Учителя оправдывали это «мальчики так проявляют внимание». Она помнила его ухмылку, когда он подставлял кому-то подножки или пакостил одноклассникам, подставляя их. Она оправдывала это мальчишеской дуростью. Рэйнбоу и сама не была ангелом, но часто одергивала его, просила быть добрее и мягче. Ей казалось, он прислушивался, но вскоре всё возвращалось на круги своя. Блиц всегда был собственником. Ревновал к другим её друзьям, обижался, когда она проводила время не с ним или не отвечала на сообщения достаточно быстро. Она списывала это на юношеский максимализм и неуверенность в себе. Думала, что со временем он поумнеет и изменится. Ага, как же. И почему она не смогла ничего сделать? Ведь была же уже попытка, почему она ничего не сделала, когда он снова объявился в её жизни? Воспоминания о том дне, когда их дружба мгновенно распалась, накатили словно цунами. Перед глазами снова его искаженное злобой лицо, грубые руки, пытающиеся удержать её на месте. Внутри – животный страх, злость, горечь, обида и лишь в конце – легкое облегчение, когда ей удалось вырваться и сбежать. Руки дрожат, и Рэйнбоу приходит в себя только, когда чувствует, как намокает плед – пролились остатки остывшего чая. Она заторможено моргает и отставляет кружку. – Он мокрый, давай заберу, – Соарин садится рядом и осторожно стягивает плед. Рэйнбоу инстинктивно вцепилась в его края, словно в последнюю ниточку здравого смысла. Она не хотела расставаться с теплом и уютом мягкой ткани, пусть и промокшей. Соарин успокаивающе поглаживает тыльную сторону её ладони. – Давай я заберу и высушу этот, а тебе дам другой, теплее, – в его голосе нет ни капли упрёка или попытки настоять. Пару минут – по ощущениям целую вечность – она молчит, но в конце концов разжимает пальцы, позволяя ему забрать плед. Взяв, он откладывает его пока на кресло и сразу же достаёт из шкафа ещё один, мягкий и пушистый. – Так лучше? – тихо спрашивает он, бережно укутывая им плечи Рэйнбоу и поправляя края. Кивнув, она наблюдала за ним из-под ресниц, чувствуя как приятное тепло возвращается. – Можно тебя обнять? Она сама тянет к нему руки, и он сразу же обнимает её, привычно поглаживая её по волосам. Она склоняет голову ему на плечо и прикрывает глаза, стараясь замереть в этом мгновении. И не может избавиться от ощущений, что теперь она недостойна всего этого. Как ей теперь смотреть Рину в глаза после того, что произошло? Это словно запятнало их отношения, оставило неизгладимый след, который нельзя ничем вывести или стереть. Да, может и звучит как бред, но Дэш не могла отрицать: ей страшно. Она непроизвольно вздрагивает и шарахается от его прикосновений, и возможно, даже сам Рин это заметил, раз старается не трогать её лишний раз. …А если он...? Что если ему теперь противно к ней прикасаться? Ещё пару дней назад Рэйнбоу рассмеялась бы от этой нелепой мысли. Что за вздор? Соарин любит её, да и кому вообще может быть противно прикосновение такой, как она? Только вот сейчас смеяться совершенно не хотелось. Что если он теперь не будет видеть в ней любимую девушку? Если он будет видеть в ней лишь бледную тень той Рэйнбоу, в которую он влюбился, лишь поломанную куклу, с которой теперь страшно играть – вдруг разобьется? От одной этой мысли хочется вцепиться в волосы и откровенно завыть, как дикое животное. Ей страшно, страшно потерять его, и она цепляется за его футболку, сжимает до боли в пальцах и вздрагивает всем телом в беззвучных рыданиях. Как ему рассказать? Как объяснить, как выразить эти ощущения, когда ты чувствуешь себя грязной, мерзкой, сломанной игрушкой, отвратительно беспомощной, словно заклеймённой, когда даже просто выходить на улицу стыдно и страшно, как, как...? Рин же… Он же для неё всё, как она…? Из неё вырываются только нечленораздельные звуки и хриплые болезненные стоны, когда она снова срывается в истерику. В горле застывает ком, не давая нормально вдохнуть. Слезы текут по щекам, обжигая кожу, и ей страшно отпустить Соарина даже на секунду. Верность… Верность – её Элемент Гармонии, её суть, она сама. Несмотря на все свои недостатки, Рэйнбоу всегда была верной тем, кем дорожила, и предательство – то, что она никогда не сможет простить. Даже самой себе, и даже сейчас, когда она краем сознания понимает, что это не её вина, что она жертва,– эта рациональность тонет в волнах стыда и страха. Соарин что-то шепчет ей на ухо, но она не слышит. Не может воспринимать смысл. Она только чувствует его объятия, его тепло рядом и отчаянно цепляется за него, как за спасательный круг. – Я рядом, я здесь, ты не одна… – шепчет он, повторяя подобно мантре, надеясь, что хотя бы часть его слов достигнет её сознания. Он не знает, сколько они так сидят. Может, несколько минут, может, несколько часов. Футболка уже насквозь мокрая от её слёз. Рэйнбоу по-прежнему не разжимает хватку и всё ещё изредка вздрагивает всем телом, но всё же больше не плачет. Он осторожно поглаживает её по спине, между лопаток, зная, как она любит этот жест. Она всегда приятно жмурилась и подёргивала плечами, одновременно придвигаясь ближе к его ладони. Сейчас она тоже жмурится и довольно быстро подается навстречу. – Дэши, – мягко зовёт Соарин. – Посмотри на меня. Именно сейчас это кажется совершенно непосильной задачей. Она смотрит куда-то в район его ключиц, не решаясь поднять взгляд выше. Он ждёт. Не торопит, не поднимает за подбородок, просто терпеливо ждёт. И в конце концов, Рэйнбоу смотрит ему в глаза. Её – красные и опухшие. Его – спокойные и сосредоточенные, полные заботы и нежности. Ни капли отвращения, осуждения или противной для спортсменки жалости. Соарин берёт её лицо в ладони и осторожно стирает большими пальцами остатки слёз с её щёк. Он кажется спокойным и собранным, но она видит, что это не так. Он и сам растерян и подавлен, но не может дать слабину сейчас. Иначе на дно утянет их обоих. – Рэйнбоу, послушай меня. Можешь? – он продолжает, дождавшись её неуверенного кивка. – Я… Я не буду говорить, что всё хорошо. Понимаю, что это не так. И не хочу говорить, что всё будет хорошо – не знаю, когда. Так что скажу по-другому: ты справишься. Я понимаю, что тебе сейчас тяжело и вряд ли ты в это веришь, но попробуй поверить мне: ты сможешь. Ты сможешь это пережить, и я буду рядом с тобой. Ты не одна. Он мягко, но крепко сжимает её руку, пытаясь донести это и через ощущения. Она опускает голову, смотря на их переплетённые пальцы. Хочет верить. Но не знает, как. – Как? – тихо вторит она своим мыслям. – Как, если… Я даже думать об этом не хочу… Я хочу забыть это… Забыть, вычеркнуть из своей жизни, стереть из памяти, словно этого никогда и не было… – Нельзя. – Почему?! – Рэйнбоу всегда заводилась с пол-оборота, мгновенно вспыхивает и сейчас. – В первый раз же получилось! – Избежать не значит пережить, – Соарин говорит тихо и спокойно, словно объясняет что-то маленькому ребёнку. – Я понимаю, почему ты так сделала в прошлом, но это не помогло тебе по-настоящему. Ты можешь загонять это в себя снова и снова, но рано или поздно оно всё равно выйдет наружу и серьёзно повлияет на твою жизнь. И ты не сможешь контролировать это. Чем дольше ты будешь откладывать, тем сложнее тебе будет справиться потом. Она недовольно фыркает и отводит взгляд, но явно задумывается над этим. Вздохнув, он снова возвращает руки на её щёки, мягко обхватывая её лицо, вынуждая посмотреть на него. – Только, Рэйнбоу, я очень, очень прошу тебя: не молчи. Я понимаю, что тебе сложно и больно об этом говорить, я понимаю, что ты не всегда можешь подобрать слова, я понимаю, что тебе проще не разбираться в этом всём. Но, пожалуйста, не молчи, – он смотрит на неё с серьезностью и одновременно такой нежностью, что сердце девушки чуть сжимается. – Помнишь, о чём я просил тебя в самом начале наших отношений? Рэйнбоу кивает. Соарин ещё в самом начале просил её не бояться говорить о своих чувствах. Делиться проблемами, говорить, если её что-то не устраивает или тревожит. Даже если ей кажется, что это глупость, даже если она не хочет его расстраивать. Большинство проблем решаемы, и всё, что нужно, – просто поговорить, честно и без утайки. Это напоминание подталкивает её. – … Мне страшно. Больно и страшно. Я не знаю, как с этим справиться, – её голос дрожит, но всё же она заставляет себя продолжить, мучительно подбирая слова, способные выразить, что у неё на душе. – Я… Я чувствую себя виноватой. Да, я… Я понимаю, что в… этом всегда виноват насильник, не жертва, но… я не могу перестать думать о том, что… что это я виновата. Что я должна была… должна была что-то сделать, как-то… Я ведь… Мы с ним дружили в средней школе… Он… Я ещё тогда замечала… некоторые моменты, когда он поступал… поступал, как не самый хороший человек, но… но я всегда оправдывала его, закрывала глаза, я пыталась одергивать его и мне казалось, он прислушивался, но вскоре всё снова и снова, раз за разом… Голос срывается, но Рэйнбоу всё равно продолжает тараторить: – И теперь я постоянно думаю, что, может, если бы я не смотрела на это сквозь пальцы, если бы я смогла как-то исправить… или, наоборот, если бы я даже не трогала его, если бы я разорвала дружбу с ним в самом начале, то может, этого всего не было бы, я не была бы, я не чувствовала бы себя такой грязной… Дыхание перехватывает, и Соарин поднимает руку, мягко призывая к молчанию. – Ты не виновата, Дэши. Я не буду утверждать, меня там не было и я знаю только с твоих слов… Но, как вижу это я, со своей стороны, ты просто пыталась быть хорошей подругой, и в этом нет ничего плохого. Его поступки – только его ответственность. И ты не экстрасенс и не телепат. Ты не можешь предугадать его действия и ты не можешь «исправить» человека, если он этого не хочет. То, что произошло, не твоя вина. – Н-но… Но если… – Не «но», не «если», не «может быть», – твердо говорит он. – Это не твоя вина. Ты не должна была вести себя как-то иначе, чтобы это предотвратить. Ты не должна была пинать его на путь истинный. Это не твоя обязанность. Даже если у него были проблемы в жизни – хотя я практически уверен, что они у него есть, в хороших условиях подобные мудаки редко рождаются – ты не обязана его вытягивать. В конце концов, спасение утопающих – дело рук самих утопающих. Рэйнбоу вопросительно нахмурилась. Нет, она была согласна, что в сложной ситуации каждый должен рассчитывать только на себя, но разве сейчас это уместно? – Я не совсем в этом смысле, – Соарин всё же старался говорить тише, хотя во время бурных объяснений мог непроизвольно повысить голос. – Просто, Рэйн, я не имею в виду, что ты должна справляться с этим сама. Когда я так говорю, я имею в виду то, что… Смотри, да, я буду рядом и буду тебе помогать. У тебя есть девчонки, возможно, кто-то из команды, от кого ты можешь получить поддержку, не суть. Мы можем хоть всем городом собраться и помочь тебе. Но пока ты сама не захочешь выбраться из всего этого дерьма, пока ты сама не решишь что-то делать, как-то бороться с этим, от нашей помощи толку не будет. Понятно дело, что моя логика сейчас применима не к каждой ситуации, но конкретно в твоём случае- Он замолкает, когда Рэйнбоу поднимает руку, прося остановиться. Она смотрит куда-то в пустоту, сфокусировавшись на одной точке, пытаясь осознать, что до неё пытается донести Соарин. Она может сколько угодно надеяться на поддержку друзей или на заботу Рина. Она может хоть упиваться этой жалостью к себе, погрязнуть в вине и страхе. Она может запереться от мира и провести всю оставшуюся жизнь в фальшивом чувстве безопасности. Но это для неë уже не жизнь. Разве она должна позволить какому-то ублюдку лишить её всего, что она любит? Позволить Блицу разбить её жизнь? – Можешь не продолжать, – негромко произносит она. – Я поняла. Нет. Пока она сама не захочет двигаться дальше, сама не вытащит себя из ямы, это будет заведомо проигрышная битва. А Рэйнбоу Дэш ненавидит проигрывать. Соарин почти светится от радости, и она тоже позволяет себе небольшую ухмылку. В тёмно-малиновых глазах снова загорается огонь. Победа всё равно останется за ней.