Глава восемнадцатая. Насколько всë на самом деле плохо?

Давно Рэйнбоу не просыпалась такой разбитой. Солнце безжалостно било в глаза, напоминая о том, что этот день настал. Тело казалось чужим, словно налитым свинцом, как во время тяжелой болезни, когда сил не хватает даже просто на то, чтобы встать с кровати. Девушка с трудом приподнялась и села, свесив ноги на пол. Внутри всё больше разгоралось только одно желание: просто зарыться поглубже в подушку, закрыть глаза и просто забыть обо всём, что произошло. Просто исчезнуть, раствориться в спасительной темноте и ничего не чувствовать. Тошнота подкатывала к горлу, стоило вспомнить, что ей придется делать. Как? Как она сможет преодолеть свою ненависть и отвращение? Как она сможет после всего улыбаться и прикасаться к Блицу? Как ей даже просто говорить с ним, если она не может заглушить в себе это чувство предательства?! Не что бы у неё был другой выход… Рэйнбоу глубоко вздохнула, опуская босые ноги на пол. Холод коснулся кожи, немного отрезвляя. Надо собраться. Нужно быть сильной, как всегда. Она же всегда утверждает, что самая сильная и крутая, так надо подтвердить свои слова действиями. Она встала и направилась в ванную. Холодная вода немного привела её в чувство, но отражение в зеркале заставило скривиться. Бледное, осунувшееся лицо, тёмные круги под глазами, гнездо на голове… Она совершенно была не похожа на себя. «Ну же!» – она отвешивает себе мысленную оплеуху. – «Ты Рэйнбоу Дэш или кто?! Неужели ты позволишь Блицу так себя сломить?!» Злость немного помогает взбодриться, и спортсменка рывком распахивает шкаф. Вид синей толстовки Соарина, которая уже полтора месяца переехала к ней в гардероб, заставил вздрогнуть, но она лишь поджимает губы и достаёт джинсы и первую попавшуюся футболку. Которая оказывается мятой, но, честно, Рэйнбоу плевать. Через зеркало она видит подошедшего к ней Соарина. Он привычно мягко улыбается, но опущенные уголки губ выдают его с головой. – Давай я, – он осторожно забирает из её рук расчёску и начинает терпеливо распутывать радужные локоны. Даже его голос более приглушенный и печальный, и едва уловимо дрожит. Комната погружается в молчание. Соарин ничего не говорит, расчёсывая её волосы, пропуская между пальцами каждую прядь, словно стараясь запомнить это ощущение. Он хочет хоть как-то утешить её, но не знает, как, когда он сам чувствует себя опустошенным. Хочется кричать, метаться, разбить что-нибудь, например, рожу Блица, но это ничего не изменит. И ведь выплеснуть куда-то хочется. Как ему сдерживаться, зная, что каждое прикосновение Блица будет пыткой для его девушки? Как сдерживаться, когда ему самому придется лишь бессильно смотреть на это? Как сдерживать в себе эту бурю негодования, ревности и отчаяния? Закончив, он обнимает Рэйнбоу со спины. Она вздрагивает, но ничего не говорит. И только растерянно обнимает его руки. – Мы справимся, – шепчет он ей на ухо, стараясь вселить в свой голос немного уверенности. – Я буду рядом. Рэйнбоу молча кивает и на минуту прикрывает глаза, стараясь хотя бы на эту минуту окунуться в тепло его объятий. Этой минуты слишком мало. Они выходят в школу, как обычно, вместе, держась за руки. Но больше не болтают обо всём на свете, а каждый шаг даётся с трудом. По пути оба заходят в магазин, чтобы купить себе перекусить вместо пропущенного завтрака, но Рэйнбоу только качает головой и отворачивается от полок с готовой едой. – Я не голодна. Подожду тебя на выходе. Соарин хмурится и чуть поджимает губы, провожая её взглядом. Знаем, проходили. Сначала «я не голодна», а потом головокружения и предобморочное состояние. Выйдя из магазина, он всё же протягивает ей пару яблок, завернутых в пакет. – Обязательно поешь потом. – Положи в рюкзак, – со вздохом сдаётся Рэйнбоу. Хотя не может отрицать, что на душе чуть-чуть теплее.

***

Видя самодовольно улыбающегося Блица, её начинает тошнить. Рука Соарина крепко сжимает её ладонь, прежде чем неохотно отпустить. – Привет, Рэйни, – радужноволосый ублюдок с явным самодовольством целует её в щёку. – Не называй меня так, – с трудом получается выдавить это нормальным тоном, а не проскрежетать сквозь зубы. – Ой да брось, тебе не может это не нравится, – отмахнулся он, не замечая – или делая вид, что не замечает – сжавшиеся кулаки Соарина и очень злой взгляд Дэш. – Сядешь со мной сегодня? Раз уж ты моя девушка. По телу пробегает волна отвращения. Вот ублюдок… – Конечно, – она до боли кусает губу и садится рядом с Блицом. Хорошо хоть они тоже на последней, и от Соарина её отделял только проём между партами. Блиц, конечно, хотел возмутиться, но Рэйнбоу отмазалась, что, во-первых, нечего устраивать сцены прямо перед началом урока, во-вторых, «ты же знаешь, я не приемлю измен, ты можешь мне доверять». И неважно, что от этого её сердце пронзает болью. Уроки тянутся невыносимо долго. Наверное, впервые за долгое время Рэйнбоу внимательно слушает преподавателя, стараясь вникнуть, но даже лекция не могла заглушить мысли «Как же это мерзко». Блиц то и дело «невзначай» касался её руки или плеча, и внутри всё сжималось от отвращения. Один раз он коснулся её бедра, но физик как раз позвал её, и Дэш мгновенно вскочила со своего места. Твою мать, впервые в жизни она была так рада, что её вызвали к доске. На обеденном перерыве она не идёт со всеми в кафетерий, ссылаясь на то, что не голодна. Поступающая тошнота напоминает, что поесть всё-таки стоит, пока она не грохнулась в обморок прямо на уроке. Нехотя достав-таки яблоко, она откусывает кусочек. То, что Блиц сидит рядом, вообще не добавляет аппетита. Хорошо хоть Соарин остался. – Сколько ни смотрю, у тебя всё такие же красивые глаза, Рэйни, – Блиц почти вальяжно развалился на парте с самодовольной ухмылкой. – Первого цвета радуги. Ярость снова начала закипать внутри. Вот несколько лет прошло, а он даже её цвет глаз не может правильно назвать! – Это тёмно-малиновый, если ты не в курсе. – Да какая разница вообще?! Красный и красный! – мгновенно вспыхивает Блиц. Он всегда так реагировал, когда она его поправляла. – Чего ты такая вредная? Соарин, тихо усмехнувшись себе под нос, негромко, но достаточно отчётливо ввернул: – Это просто кто-то дальтоник. Блиц испепелил его взглядом, полным ненависти, Рэйнбоу же едва заметно улыбнулась, подперев щеку ладонью и с интересом наблюдая за происходящим. Соарин всегда умел парой слов поставить человека на место или оскорбить так, что это может показаться комплиментом. – Ну давай, тогда объясни мне разницу, умник, – фыркнул радужноволосый, скрестив руки на груди. Вондерболт откинулся на спинку стула. – Красный – это базовый и простой цвет, а темно-малиновый – глубокий и насыщенный, да, оттенок красного, но с примесью фиолетового. В отличие от красного, он более сложный и благородный… под стать Рэйнбоу, – он улыбнулся ей. – Я бы скорее сравнил цвет её глаз с драгоценным рубеллитом. В нём есть и сила и огонь красного, и загадка и утонченность фиолетового. Этот цвет похож на тайну… которую не каждому дано разгадать. Блиц недовольно скривился, услышав намёк в его адрес. Плевать ему на все эти цветовые нюансы. Соарин сдержал победную усмешку. – Безусловно, девушки лучше настроены на различие оттенков, чем парни, так что твоя промашка ясна… Но всё же, если ты делаешь подобные комплименты человеку, который тебе дорог, обращай внимание на такие детали. Пусть это мелочь, но человеку будет приятно. Пусть он сказал это довольно вежливо, но Блиц почувствовал завуалированное «называешь её «своей девушкой», а сам не можешь даже её цвет глаз запомнить». И это заставляло его кровь кипеть от злости и, как ни странно, стыда. Слова Соарина заставили его чувствовать себя полным идиотом, который лишь поверхностно скользнул взглядом, не заметив скрытых деталей. Он сжал кулаки, сдерживая себя, чтобы не дать самодовольному Вондерболту поводов для новой колкости, завернутой в вежливую упаковку. Рэйнбоу не смогла сдержать влюбленной улыбки, смотря на Соарина, пользуясь тем, что Блиц уставился в телефон. Даже сейчас, в такой ситуации, он находил способ показать ей свою любовь и подбодрить. Он относился с вниманием к любым мелочам, и это была очередная черта, которую она любила в нём. Понимание того, как Соарин старается для их отношений, влияло и на неё саму. Она ловила себя на том, что задерживается у шкафа чуть дольше, выбирая что-то, что подчеркнёт её красоту, зная, что он это заметит и оценит. Начинала даже немного экспериментировать с макияжем, что для её прежней было почти немыслимо. Не то что бы она стремилась угодить или что-то в этом роде… Просто хотелось выглядеть хорошо для него. Да и для себя тоже. Эти новые «девчачьи» привычки казались странными и чуждыми, но в то же время… на удивление приятными. Она не переставала быть собой, бунтаркой и сорвиголовой. Лишь появилось место в её жизни для подобных мелочей. Она становилась чуть более мягкой и перестала раздражаться по пустякам. Старалась быть более внимательной и чуткой. Спокойнее относилась к публичным проявлениям нежности и прикосновениям. Не боялась показать уязвимость и стеснение, как раньше. Просто благодаря Соарину она смогла раскрыться, стать… девушкой. И это оказалось не так страшно, как думала вздорная спортсменка.

***

Противный звонок раздался по школе. Отлично, полтора часа скуки. Точнее, литературы. Приключенческие романы, конечно, примеряли Рэйнбоу с чтением, но не более. Когда преподаватель вызвал Блица, она вздохнула с облегчением. Хоть немного посидеть без него рядом. Привычно поправив рюкзак и намереваясь, как и всегда, лечь на парту, она вздрогнула, увидев перед собой сложенный вчетверо листок. Любопытство побудило её мгновенно развернуть его. Знакомым аккуратным почерком было выведено: «Что без тебя огромный этот свет? В нём только ты – другого счастья нет.» Она даже практически услышала мягкий и глубокий голос Соарина в своей голове. Чувствуя, как сладостно заныло сердце, Рэйнбоу спряталась за рюкзак, пряча расползающуюся по лицу глупую влюбленную улыбку и легкий румянец на щеках. Ну, как можно быть таким идеальным?! Такое послание определенно требовало ответа. Сложив листок и спрятав его в пенал, Дэш вырвала листок из своего блокнота, в котором записывала тексты для «Рэйнбумс», и потянулась за ручкой. Она никогда не была сильна в поэзии, тем более в романтике, но всё же… «С тобой мой мир становится ярче, И сердце бьется в такт лишь тебе, это значит.» Не совсем в рифму, но в целом, всё равно. Искренно, с любовью – это уже хорошо. Перечитав получившиеся строчки, Рэйнбоу искоса взглянула на Блица, который всё ещё объяснял что-то преподавателю, и подкинула листочек на парту Соарина. Тот, кинув на неё почти весёлый взгляд, развернул записку. Девушка почти с предвкушением наблюдала, как он удивленно замирает на несколько секунд, после чего уголок его губ приподнимается в улыбке. И кажется, на его щеках тоже появляется небольшой румянец. Он явно оценил. Аккуратно сложив записку, Соарин спрятал её в карман, после чего вернулся в исходное положение – положив подбородок на сцепленные пальцы – и продолжил созерцать доску, иногда поглядывая на Рэйнбоу. Пока злой Блиц вылетает из кабинета, она сдерживает ухмылку и перепрятывает листочек Соарина в карман джинс. Всё не так уж и плохо, наверное… Да?