Глава двадцатая. После дождя всегда появляется радуга

И всё равно ведь ничего не меняется. Уже неделя прошла. Неделя этой игры, в которой Рэйнбоу считала себя лишь плохой актрисой. Она не слишком честная, здесь ей до Эпплджек далеко. Сколько она себя помнила, Рэйнбоу не любила показывать свои слабости и изворачивалась, как могла. Ответить грубостью на грубость? Легко. Выкрутиться из передряги, придумав правдоподобную отмазку на ходу? Проще простого. Сжульничать в игре, чтобы получить победу? Да запросто. Она достаточно легко заглушала голос совести внутри себя. От её жульничества вреда другим нет? Нет. От её вранья? Тоже. Пусть даже так не казалось, Рэйнбоу просчитывала ходы, и даже самые безрассудные поступки имели под собой твердую почву и уверенность. Да, она могла соврать, чтобы избежать наказания, но не предала бы чужое доверие. Да, она могла сжульничать, но не подставила бы даже соперника, заставив его пострадать или добившись его дисквалификации. Соревнование должно быть честным, как бы противоречиво это сейчас не звучало. Просто… Она понимает справедливость по-своему. Как бы то ни было, но сейчас правила диктует не она. И единственная лазейка, которой можно было воспользоваться, – надеяться на Сансет и Соарина, которые ищут информацию на Блица. Но пока этого слишком мало. А видеть ревнивый взгляд Соарина на себе с каждым днём всё больнее. Играть роль того, что всё в порядке – всё тяжелее. Притворяться перед девочками – всё сложнее. Она уже не раз чувствовала на себе вопросительные и озадаченные взгляды. Хмурый – Эпплджек, беспокойный – Рэрити, встревоженный – Флаттершай... Пинки тоже реже стала дёргать некогда незаменимую компаньонку по шалостям и розыгрышам. Сансет ранее упоминала, что она говорила с девочками на этот счёт. Говорила, что это очень личное и запутанное, и сейчас лучшее, что они могут сделать – дать подруге немного пространства и не давить на неё вопросами. Убедила, что она и Соарин делают всё, чтобы помочь ей, и если понадобится – они обязательно поделятся с ними. Полуправда, не вся, но хоть какое-то прикрытие. Рано или поздно, раскрыть всё равно придётся. Девочки не дуры, видят и чувствуют, что что-то не так. Не могла же просто так Рэйнбоу, славящаяся своей верностью и так искренне любившая Соарина, бросить его ради другого? Не могла… И не хотела, она не хотела, не хотела, не хотела…

***

– Я не могу так больше, – вырывается из неё снова, когда долгий учебный день заканчивается. Дэш сидит на кровати Соарина, безмолвно смотря на свои руки. Краем глаза она видит – и слышит – как он безмолвно садится рядом. – Я не могу перестать чувствовать, что предаю тебя, Рин… Она жмурится и вздыхает. Её уже тошнит от этих слов. Сколько раз она произнесла это за неделю? Сколько раз она слышала его понимающие ответы? Все наладится. Ты не предаешь меня. В данной ситуации ты жертва, тебе не нужно чувствовать себя виноватой. Я знаю, что ты не сделала бы этого по своей воле. Как мантра. Как заевшая пластинка. Истина, которую она пытается вдолбить в себя, поверить в неё, но не выходит. Она чувствует липкие прикосновения Блица на себе, и ей до жути противно. Мерзко-мерзко-мерзко, как это заглушить, как же это мерзко… Соарин накрывает её ладонь своей, и Рэйнбоу не может подавить всколыхнувшееся желание. Желание почувствовать на себе именно его руки, смотреть именно в его глаза, целовать именно его губы… Она колеблется. Последствия от изнасилования никуда не ушли. Она всё ещё иногда дёргается, когда Соарин неожиданно обнимает её, внутри всё ещё на мгновение в испуге замирает сердце, когда его руки, пусть даже на краткий миг, проходят чуть выше по бедру. Что, если сделав это, оно не принесёт ей облегчения? Что, если она будет почувствует лишь отвращение и страх? Что, если...? И ещё тысячи разных «если». Рэйнбоу закусывает губу. В глазах загорается злость – в первую очередь, на себя саму. Долго она ещё будет ломаться? Долго будет метаться между апатией, истерикой и приступами гнева? Хватит. Именно эта злость сейчас подпитывает её решимость, когда она резко притягивает Соарина к себе за воротник рубашки и практически впивается в его губы. Жадно, отчаянно, словно тонула, беспомощно барахтаясь в море, и хваталась за спасательный круг. Без нежностей. Скорее, с требованием. Она с нежеланием отстраняется только, чтобы перевести дыхание. Во взгляде Соарина неуверенность. – Рэйнбоу, ты… Может, не стоит? – слабо возражает он. Он не хотел сделать ей больно. Не хотел, чтобы позже она пожалела об этом порыве. Но в её глазах… – Пожалуйста, Рин… – в них такая мольба, что сердце разрывалось на части. – Я хочу заглушить это, хочу снова ощутить тебя, именно тебя… Пожалуйста. Он сдаётся. Окончательно и бесповоротно. Рэйнбоу приглушенно вскрикивает, когда её резко толкают, заставляя упасть на кровать. Сердце на секунду заходится в бешеном ритме от испуга, но… «Это не Блиц», – мысленно напоминает она себе. – «Это Рин, всё в порядке.» Будто опомнившись, Соарин целует её осторожно, словно боясь сломать, навредить, но этого мало. Слишком мало. Нужно больше. Нужно чувствовать на себе его руки, его губы, его, нужно, нужно, нужно… И Рэйнбоу обхватывает его лицо ладонями, углубляя поцелуй. Настойчиво, нетерпеливо, жадно, сминая его губы своими. Её руки перемещаются к его волосам и сжимают, притягивая его к себе ещё ближе. Его язык скользит в его рот, и она не может сдержать стона. Да, именно так… Соарин отрывается от её губ, чтобы перевести дыхание, и смотрит ей в глаза. В родных рубеллитах ещё читаются отголоски страха, но надежда и желание куда сильней. В его же изумрудах светится тревога. – Дэши, ты… – Да, Рин, я точно уверена, – упрямо и требовательно отрезает Рэйнбоу. – Я понимаю, чего хочу. – И всё же сбавь обороты немного, – его голос мягкий, вкрадчивый, вызывающий мурашки по спине. – Дай себе привыкнуть, не так резко… Его губы снова касаются её губ, исследуя каждый изгиб, каждый уголок, заново смакуя эти ощущения. Медленнее, ласковее, чтобы она смогла расслабиться. Она вздрагивает, когда его руки касаются края футболки, но решительно мотает головой. Её взгляд так и говорит «Только посмей остановиться». Соарин даже не думает об этом. Лишь снимает с неё футболку и оставляет трепетные поцелуи на открывшихся участках кожи. Они почти обжигают, но в хорошем смысле – вызывают приятную дрожь, разгоняя внутренний холод и отчаяние, вытаскивая на поверхность совсем другие чувства. Страх неприятно скребёт в краешке сознания. Что, если она не сможет? В решающий момент почувствует отвращение и оттолкнёт? Иди нахуй, а? Рэйнбоу упрямо стискивает простынь под пальцами, загоняя неуверенность куда подальше – она всегда так делала, сможет и сейчас – и закрывает глаза, фокусируясь на ощущениях. На мягкости его губ, на тепле его прикосновений, на учащённом биении его сердца. Полной грудью вдыхает его запах – легкая солёность и свежесть, которые она всегда сравнивала с морем, и в то же время – тёплый и чуть горький, как у свежесваренного кофе. Ей всегда нравился этот контраст, как влитой, вписывающийся в характер Соарина. Его руки тянутся к застёжке её джинс. Дэш замирает, стараясь сглотнуть так некстати возникший ком в горле. И он поднимает на неё взгляд. Его глаза. Рэйнбоу не могла не сравнивать их с изумрудами каждый раз, когда она смотрела в них. Изумруды такого редкого, роскошного оттенка, который встречается разве что в самой глубине тропического леса после дождя, когда солнце пробивалось сквозь листву. Она могла часами изучать эти глаза, теряясь в их глубине и забывая обо всём на свете, видя в них отражение своей собственной любви… Весь мир переставал существовать, когда она тонула в бездонной зелени его глаз. И падала туда совершенно добровольно. Она кивает, давая разрешение. Сначала пуговица, потом молния. Ткань джинс скользит вниз по её бёдрам, и Рэйнбоу чуть кривит уголок губ, снова чувствуя себя уязвимой. Но она не отворачивается и не прячет взгляд – смотрит прямо в глаза Соарину, ища в них поддержку, понимание и любовь. И находит. Как и всегда. Он осторожно снимает и откидывает куда-то её джинсы, наклоняется и целует её в колено. Легко, невесомо, словно пробуя её реакцию. Подавив забавное желание шутливо пнуть его, спортсменка всё равно не сдерживает лёгкой улыбки и притягивает его к себе, зарываясь пальцами в его волосы. – Ты всё ещё одет. Так нечестно, – чем-то же нужно оправдать возникшее не совсем к месту веселье? Соарин отвечает не менее довольной усмешкой. – Виноват. Сейчас исправлюсь, – он отстраняется и снимает с себя футболку, обнажая спортивное тело. Каждая деталь, от рельефных мышц до небольшого шрама на плече, была знакомой и любимой, и Дэш не отказывает себе в искушении провести почти кончиками пальцев по его коже, очерчивая каждую линию. – Так лучше? – Вондерболт весело ухмыляется, видя её притворно оценивающий взгляд, и расстегивает ремень. – Гораздо, – она отвечает в тон ему, помогая стащить джинсы вместе с боксерами. Беззаботные подначивания прекрасно помогают не обращать внимание на мрачные мысли, которые пытаются сковать её. Сейчас Рэйнбоу наконец-то смело шлёт их нахуй. – Хочешь быть сверху? – предлагает Рин, смотря с какой-то почти гордостью, словно прекрасно знает, что творится у неё в голове. Вот зараза… – Если так тебе будет легче. Она благодарно улыбается и меняется с ним положениями. Теперь это он устраивается полусидя, а Дэш легко перебрасывает одну ногу через него, садясь ему на бёдра. Поза непривычная и неловкая, но это быстро забывается, когда Соарин ласково притягивает её к себе, и она наклоняется навстречу, прильнув к его губам. Жарко. Страстно. Голодно. Они касаются друг друга везде, где только возможно, навёрстывая упущенное. Не могут насытиться друг другом, будучи долгое время лишённые этой возможности. И сейчас, когда незримая стена между ними рухнула, они пользуются каждым шансом. Сдавленный и рваный стон Рэйнбоу, когда она опускается на него, звучит музыкой для его ушей. Его на мгновение охватывает волнение – вдруг это будет слишком для неё, вдруг не понравится – но она неожиданно довольно улыбается, чуть откидывается назад и плавно двигает бедрами, стараясь поймать удобный ритм. Уверенность растёт с каждым мгновением. Она гордится собой. Наконец чувствует себя живой, соблазнительной, желанной… и чертовски счастливой. На губах Рэйнбоу сама собой расплывается почти вызывающая ухмылка. Внутри всё наполняется ликованием. Она победила. Её не сломали. Она победила. Впервые за столь долгое время её охватывает знакомое чувство победы, и оно пьянит её, стирая к чертям все остатки неуверенности и стыда. Когда Рин притягивает её к себе, она податливо запрокидывает голову, позволяя целовать свою шею, плечи, ключицы.. Его руки скользят по её спине, между лопаток, и она беззастенчиво стонет в ответ. Каждое движение – вызов. Каждое прикосновение – триумф. Рэйнбоу вновь чувствует себя королевой, и эта уверенность, это привычное чувство собственной крутости, вернувшееся к хозяйке, кружит ей голову. Могла – торжествующе рассмеялась бы. А Соарин смотрит на неё снизу вверх, смотрит с неприкрытым обожанием и вожделением. Смотрит и не может оторвать взгляд. Его охватывает почти сумасшедший восторг от её смелости, от её ухмылки, от её действий. Он снова видит в ней Рэйнбоу, свою Рэйнбоу, дерзкую, нахальную и самоуверенную. Радужные локоны разметались по плечам и спине, губы чуть припухли от поцелуев, а взгляд горит желанием. Она выглядит такой свободной, почти дикой и оттого невероятно соблазнительной. Соарин запускает пальцы в её волосы, слегка оттягивая их, и она приглушенно стонет. Её ногти впиваются в его плечи, оставляя царапины, и эта лёгкая боль только добавляет недостающую нотку в этот пьянящий коктейль. Кровь приливает к щекам, дыхание становится более прерывистым, а каждый толчок отдаётся волной удовольствия по всему телу. Соарин опьянён. Опьянён её запахом, вкусом её губ, её прикосновениями, её, дьявол его раздери, откровенными стонами. Его руки перемещаются на её бедра, обхватывая их и резко притягивая ближе, заставляя двигаться ещё интенсивней. Рэйнбоу податливо откидывается назад, показывая себя во всей красе. Он чувствует, как её мышцы напрягаются, как она пытается поймать ритм, и помогает ей, направляя её. Он хочет, чтобы она чувствовала себя уверенно и свободно, чтобы она знала, что он рядом и поймает её, если она упадёт. Блять, он готов кричать от счастья, видя её такой – живой, настоящей, его. – Рин… – её голос чуть дрожит. Она близка к пределу. Ещё быстрее. В какой-то момент Рэйнбоу замирает, запрокинув голову и прогибаясь в спине. Рот невольно раскрылся в немом крике. Сковывающее, выматывающее удовольствие в один момент просто взорвалось, прошибая тело шальной молнией. Уже пребывая в абсолютной расслабленности, она чувствует, как Соарин вжался в неё последним резким рывком и уткнулся лбом ей в плечо. Слышит его рваный, приглушенный стон. Тело не слушается, и она практически падает на него. Его руки ловят её в тёплые объятия, и от этого так хорошо и спокойно, что хочется только одного – чтобы эти руки никогда её не отпускали. Они лежат в тишине, тяжело дыша. Сердцебиение постепенно успокаивается, а внутри проходит лишь приятная истома и облегчение. Она прижимается щекой к его немного влажной шее, вдыхая его запах – сейчас ещё более терпкий и насыщенный. Он мягко гладит её по спине, особенно приятно проводя пальцами между лопаток. Хочется смеяться от переполняющего счастья, блаженства, облегчения – но Рэйнбоу хватает сил только расслабленно и лениво улыбнуться. – Спасибо, – шепчет она, и в одном этом слове больше эмоций, чем может быть в любых благодарственных речах. – Я же говорил, что ты справишься, моё радужное чудо, – Соарин отвечает той же улыбкой. В его взгляде отражаются невыразимая гордость и нежность. Он нежно касается губами её лба. – Я люблю тебя. Улыбка Рэйнбоу становится шире. Словно солнце наконец выглянуло из-за туч и преломляется на поверхности не высохших капель. В конце концов, после дождя всегда появляется радуга. – Взаимно.