Часть 6
11 августа 2025, 21:06Манхэттен, высотка на Верхнем Ист-Сайде, квартира 16В, 4 июля, 6.00 PМ
В гардеробе Уэнсдей Аддамс насчитывалось три вечерних платья. Для человека, чья жизнь в основном проходила в хирургической форме и обуви, похожей на пенопластовые гробики, результат был вызывающе буржуазный. Первое платье было ещё со школьного выпускного — чёрное, многослойное, ни капли не прозрачное. Оно не намекало, не соблазняло и не задавало вопросов — скорее, выглядело как защитный кокон от похоти и вторжений в личное пространство. Два других появились пару лет назад благодаря Энид, в рамках её неофициальной, но очень настойчивой программы модной гуманитарной помощи. Уэнсдей, разумеется, наотрез отказывалась принимать наряды. Пока подруга не пустила в ход тяжёлую артиллерию: жалобные взгляды, речи о женской солидарности, праве на сексуальную жизнь и финальное: «Мне будет обидно». Для душевного спокойствия проще было сдаться. — Зачем так жить, Уэнс? — спрашивала тогда Энид, глядя, как подруга всё же запихивала платья вглубь шкафа, будто прятала улики по делу о временной слабости. — Нас и так засосала рутина из переработок и микротравм. Так хоть раз в сезон можно выглядеть как femme fatale и выйти в свет, будто ты управляешь погодой! Это проявление свободы, понимаешь? Демонстрация независимости с помощью груди и попы, пока их не захватила гравитация. Одно из платьев от Энид показывало слишком много спереди, а у второго вырез на спине заканчивался примерно на уровне os coccygis — копчиковой кости, если по-латыни, или «место, где фантазия несется на высоких скоростях» — если по-человечески. Энид считала платья выразительными, а Уэнсдей была уверена, что их надевают исключительно ради проблем. Последних хватало и без платьев — все они обладали Y-хромосомой и вносили хаос в жизнь доктора Аддамс. Первой из этих проблем, внезапно и с размахом, оказался Винсент Торп — владелец половины развлекательных заведений в Атлантик-Сити, действующий сенатор штата Нью-Йорк и главный спонсор отделения общей хирургии. Два года назад Уэнсдей вырезала ему гнойный аппендицит, когда доктор Уимс застряла в аэропорту и не смогла оперативно найти более опытного хирурга для «особенного пациента». Все прошло идеально: двадцать три минуты, красивый шов и ни капли драмы. С тех пор господин Торп считал Уэнсдей своей личной спасительницей и с благоговением называл её «женщиной с руками Бога». А к большой радости доктора Уимс, избавление от отростка слепой кишки пробудило в нём неофитский энтузиазм и желание вложиться в нужды хирургического отделения. Благодаря щедрости игорного магната, список зарубежных стажировок для резидентов существенно расширился, а финансирование экспериментальных операций заметно выросло. В том числе и для пациентов, чья страховка покрывала максимум бинт, аспирин и слова поддержки. Торп, тем временем, подписывал счета на такие суммы, что у среднего больного закружилась бы голова ещё до наркоза. Доктор Уимс, давняя поклонница модных веяний в больничном дизайне, даже умудрялась выкроить немного средств на «визуальный апгрейд» своего отделения. Когда она уже мысленно заказывала и расставляла мебель в новое крыло со стеклянным потолком и латунной табличкой благодарности себе любимой, важный Винсент неожиданно подложил свинью. Он влюбился... и женился... в пятый раз. Казалось бы, ничего страшного: Mazal tov молодым. Только на волне сентиментального порыва Торп решил оставить дела, выйти на пенсию и посвятить остаток жизни молодой жене и «чиллингу у океана». Вместе с ним ушла и предсказуемость: теперь никто не знал, кто унаследует его полномочия, и поддержит ли новый покровитель хирургов так же щедро. Таким образом, в лице человека, которому досталось руководство благотворительным фондом, у Уэнсдей появилась вторая проблема. Ксавье Торп — слишком молодой, чтобы быть авторитетом, и слишком уверенный в себе, чтобы этого не замечать. В руках — портфель возможностей, унаследованный вместе с фамилией отца, а на лице — полный комплект врождённого превосходства от «я всегда знаю, как лучше» до «не удивляйтесь, если завтра я куплю этот госпиталь, просто чтобы снести и построить казино». На последнем заседании попечительского совета Торп-старший торжественно представил преемника, а Ксавье сразу вышел с презентацией в духе «меньше добра — больше прибыли». По его логике, маленький Джоуи из Гарлема обойдётся без бесплатных пилюль (пусть попробует не ныть), всякие арт-объекты в палатах — это эстетический перебор, а вот мистер Важность с тройной фамилией и виллой в Хэмптоне вполне достоин премиального ботокса от хирургов с дипломами Лиги Плюща. После такого выступления в воображаемом больничном крыле Уимс на потолке появилась паутина трещин, а табличка с благодарностями мигнула и повисла под углом. Как истинный представитель своего клана, Торп-младший не мог пройти мимо «личной богини» отца и тут же затребовал аудиенции. Уэнсдей как раз жевала пюре из банки в resident lounge и мысленно молилась, чтобы оно не выстрелило обратно, когда Ксавье возник перед ней и протянул руку. Он моментально включил режим «харизматичный наследник» — начал вдохновенно вещать о бизнесе, социальной ответственности и его собственной судьбоносной роли в этом всём. Уэнсдей лишь приподняла бровь, но по выражению лица младшего Торпа стало ясно, что он воспринял её брезгливое молчание за флирт. Уже к вечеру того же дня сияющий Винсент и загадочно улыбающийся Ксавье вручили Уэнсдей и доктору Уимс приглашения на приём в честь Дня независимости и заодно официального ухода Торпа-старшего с политической арены (скорее всего, под салют и креветки). Приглашение, от которого невозможно отказаться. Все вокруг знали, что Лариса Уимс не просто впускала спонсоров в отделение, она их насмерть припечатывала и выстраивала хрупкий, но управляемый баланс. Терять одного, особенно вместе с внушительным состоянием, она абсолютно не планировала, но и позволить новоиспечённому наследнику перекроить всё под свой инвесторский вкус — тоже. Поэтому действовать нужно было тонко и изящно. Уэнсдей оказалась единственным человеком в хирургии, к которому Торп-младший проявил живой интерес. Поэтому доктор Уимс, скрипя всей своей системой ценностей и профессиональным самоуважением, сдержанно, но настойчиво поручила подопечной явиться на приём и — цитата — «вежливо, деликатно, используя всё своё обаяние» — убедить Ксавье, что революции нам не нужны, а ботокс не должен быть в приоритете. Удивлению Уимс не было предела, когда Уэнсдей не порвала её взглядом на британский флаг, не заперлась в аппрате МРТ и даже не потребовала письменной формулировки её просьбы. Она лишь молча кивнула в знак согласия. Вот только никакого осознанного одобрения в этом жесте не было. Как, впрочем, и понимания, на что именно она подписалась. Потому что Уэнсдей тупо не слушала своего босса, а её голова целиком и полностью была занята третьей проблемой. Той самой, что вчера вторглась в её банные процедуры, фонтанируя сначала злым, а потом подозрительно добрым тестостероном. Проблемой с руками, которые держали слишком крепко, и со взглядом, который смотрел слишком прямо. Проблему звали Тайлер Галпин, и она занимала девушку гораздо больше, чем всё отделение с Торпами в придачу. Ну кто же знал, что он решит ответить? Видимо, Тайлер не из тех, кто спокойно отдаёт последнее слово. Более того, в этой его решимости промелькнуло нечто… а неважно, что. Как хорошо, что у неё есть рациональное мышление, чтобы отбивать удары эмоциональной сферы. Впрочем, продолжение их маленькой войны пока могло подождать: прямо сейчас надо было собираться на этот дурацкий приём. Запахивая халат, Уэнсдей мрачно уставилась на вешалки с платьями как на каталог траурных компромиссов. В аддамсовской системе правосудия сегодня каждый представитель homo sapiens был виновен в том, что ей предстояло влезть в вечернее платье, надеть шпильки и выйти в свет. Особенно Адам, его ребро и их совместные пищевые решения.Манхэттен, высотка на Верхнем Ист-Сайде, квартира 16В, 4 июля, 7.00 PМ
С того момента, как Тайлер полез к Уэнсдей с гипсовыми претензиями, прошло часов тридцать восемь. Первые полтора из них пролетели в сопровождении чувства, смутно напоминающего триумф. Ведь он действительно эффектно и уверенно зажал её и сбил с толку, почти как в кино. Но потом все изменилось: самоуважение вышло первым, его место заняла неловкость, следом за которой подтянулся cтыд с багажом и табличкой «Твой мозг — мой вагон». В этом составе он доехал до конечной станции, где Тайлера на перроне ожидало озарение с плакатом «Добро пожаловать, болван». Общая картина выглядела удручающе: он вломился к соседке, разыграл сцену, победил во взрослые гляделки, но остался в дураках. Потому что, как бы там ни было… как бы он ни увиливал... Уэнсдей Аддамс ему нравилась. Очень нравилась. Теперь Тайлер снова находился на месте преступления, в той самой ванной. Во-первых, другой у них попросту не было. Во-вторых, где-то же надо укладывать кудри, пока они не превратились в львиную гриву фрустрации. Он стоял у зеркала, выправляя завиток над левым виском с лицом человека, выучившего слово «катастрофа» на всех языках мира. Маленький Тайлер никуда не делся, а даже сделался более дерзким и уверенным в себе. Живой, бодрый, с галлюцинаторной силой, он разбрасывался как теннисными мячиками предположениями о том, чем сейчас занимается доктор Аддамс, и как скоро она начнёт по нему скучать. Там было всё: от клинического разбора её мимики до версий, где она уже составляла расписание их регулярного секса с вариациями и костюмами. Если бы эти гипотезы были тканью, то из них можно было бы сшить театральный занавес, которым Маленький Тайлер с энтузиазмом задернул бы здравый смысл своего донора. — Всё, хватит... — Тайлер вскинул голову и обратился к своему отражению. — Мне сложно, понял? Мне и без тебя чертовски сложно. Вот на хрена ты ещё подкидываешь картинки и графики? Он продолжил, зачем-то ткнув пальцем в зеркало: — Где ты был, мать твою, когда я с Мэрилин творил идиотию? Когда вёл себя как чёртов романтический пудель? Маленький Тайлер фыркнул, где-то в районе затылка: — Я продукт эпохи Уэнсдей Аддамс, а не каких-то там рыжих шлюшек. Давай, сделай уже что-нибудь! Есть тысяча вариантов! — Есть,— пробормотал Тайлер. — Я начну со взрослого варианта: извинюсь за всё, верну банки и кофеварку, предложу мир без аннексий и контрибуций, а дальше… посмотрим, что делать с этой, — он запнулся, — симпатией. Внутренний голос что-то промычал с явно неодобрительным уклоном. Тайлер, закончив с волосами, глубоко вздохнул и начал упорядочивать свои средства для волос — единственную сферу жизни, где ещё сохранялся хоть какой-то контроль. Его размышления были нарушены стуком в дверь. — Я могу войти? —раздался голос Уэнсдей. — Мне нужно накраситься. — Да-да, конечно, — отозвался Тайлер, машинально глянув на часы: тридцать шесть минут как он здесь, или, если измерять по пункту 2.2 их чёртового договора, половина жизни с правом на компенсацию. Да уж, он давно должен был освободить помещение. Его желудок завязался в узелок от волнения и парочки излишне детализированных фантазий. Маленький Тайлер в это время начал хаотично нашёптывать советы как начинающий спортивный тренер: Сильно не пялься на неё, хорошо? И пока не извиняйся. Лучше вообще молчи. Не дыши. Сделай покерфейс. Уэнсдей появилась на пороге, к счастью, а может, и к несчастью, не в своих пижамных шортах. Сегодня на ней был чёрный халат в пол, который напоминал что-то среднее между мантией и бронёй. На первый взгляд, обычная Уэнсдей, но в её движениях появилась некая шероховатость и трогательная неуклюжесть: ногти зацепили ящик с вещами, кисточки вывалились из косметички, консилер открылся с третьей попытки. «Неужели волнуется? — подумал Тайлер. — Возможно, в этом пожаре я всё же не один?». — «Когда хирург дрогнул: влияние эмоционального напряжения на исполнительную функцию верхних конечностей», — заявил Маленький Тайлер в районе темечка, — ха-ха, смотри я выбрал тему для диссера. В приложении точно будет скрин твоей тупой физиономии, когда она вошла. Тайлер с трудом сдержал ухмылку: хотелось одновременно хлопнуть себя по лбу и дать Маленькому Тайлеру пятюню. Раз уж Уэнсдей не выставила его сразу, он решил задержаться и разобраться со своей рубашкой. Чинно расправив воротник, Тайлер занялся манжетами: левый удалось застегнуть достаточно быстро, а правый сопротивлялся, желая потянуть время рядом с ней. Он продолжал ковырять пуговицу: пальцы соскальзывали, ткань упрямо выворачивалась. Уэнсдей окинула взглядом всю эту возню с манжетой, молча подошла ближе и, перехватив его руку, взялась за застёжку. Ткань действительно пружинила, что даже её ловким пальцам пришлось приложить усилие. Справившись, она буквально секунду удерживала его запястье, будто проверяя пульс. Касание длилось мгновение, но ощущалось Тайлером как закладка динамита под его самообладание и утрамбовка фитиля, который осталось только поджечь. Уэнсдей наконец взглянула на него снизу вверх и хрипло произнесла: — Учитывая никудышнее состояние твоей мелкой моторики и агрессивную фурнитуру на этой рубашке, при попытке экстренного раздевания ты автоматически попадаешь в группу риска по травмам запястья. Маленький Тайлер тут же подскочил: — Пусть повторит ещё раз. Особенно там, где про раздевание. Тайлер удивлённо поднял брови, не совсем понимая, к чему она клонит. Уэнсдей на секунду задумалась и с еле заметным раздражением продолжила: — Надеюсь, твоя спутница знакома с концепцией пальцев. Если же у неё ручки-грабельки, а у тебя пуговицы с восемью уровнями защиты, всё закончится не сексом, а иммобилизацией в травматологии. Тайлер остолбенел, а все его органы чувств переглянулись и дружно спросили «ЧТО, БЛЯДЬ?»: — С чего ты взяла, что у меня сегодня в расписании свидание и... секс? — пробормотал он, прочищая горло. Уэнсдей вернулась к зеркалу и продолжила с макияжем: — Тайлер, ты провёл в ванной тридцать шесть минут, нарушив, между прочим, пункт 2.2, укладывая волосы миллионом средств и воюя с новой рубашкой. Ты взволнован, на тебе сладко-горький парфюм и общая аура человека, который на что-то рассчитывает. Он рассчитывает вдуть тебе в каждом углу этой квартиры, — заметил с педагогическим сочувствием Маленький Тайлер. — Так что, да, — добавила Уэнсдей. — Я даже не думаю, я уверена, что ты идешь на свидание. Тайлер, в груди которого до этого несуразного диалога, как дурацкий куст глицинии, распускалась надежда, раздражённо выдохнул через нос, пробуя заглушить внутренний голос, который уже срывался на фальцет: В ЧЕМ ЭТО ОНА УВЕРЕНА? ЧТО ЗА БРЕД ВООБЩЕ? Шерлок застрелился бы от такой дедукции. Да у носорога с катарактой наблюдательность получше будет! Он медленно развёл руками: — Для протокола, Док, это все домыслы и твоё воображение, очень красочное и местами чрезмерно насыщенное. Уэнсдей только хмыкнула и продолжила красить губы: глубокий вишнёвый оттенок был как соус, который Тайлер когда-то подавал к пирожным. Именно в этот момент он забыл, что собирался быть взрослым. — А ты сама куда собралась, вся такая... вишнёвая? — вырвалось у него резче, чем хотелось бы. — Это информация с ограниченным доступом, — огрызнулась Уэнсдей. Тайлер был ближе, чем дальше к точке кипения, и впервые действительно нуждался в обнадёживающем комментарии Маленького Тайлера, но тот лишь с грустинкой прошептал: Брат, я понял: это она идёт на свидание. Даже не на свидание, а на потрахушки. Смотри, как красится... Никаких извинений. Только война. Только новая гадость. На фоне этой внутренней эскалации, уже закипевший Тайлер с вызовом выдал следующее: — Хорошо, Док, тогда слушай внимательно: согласно пункту 1.3 нашего договора, я официально тебя информирую, что не вернусь сегодня на ночь. Усекла? Или оформить уведомление в письменном виде? После такого заявления Уэнсдей только презрительно фыркнула. — А ты, как я погляжу, тоже планируешь ночёвку вне юрисдикции нашей квартиры... — продолжил нападение Тайлер. — Ты всё равно не узнаешь, ведь тебя здесь не будет, — зловеще выплюнула соседка. — Надеюсь, что твои запястья переживут. — Надеюсь, что информация с ограниченным доступом тебя не разочарует! — передразнил Тайлер. — А я надеюсь, что разочарует, — мрачно добавил Маленький Тайлер. — Пусть этот кто-то облажается по полной программе.Манхэттен, высотка на Верхнем Ист-Сайде, квартира 16В, 4 июля, 7.21 PМ, Уэнсдей.
Уэнсдей буквально застряла в объятиях собственного выпускного платья, которое сжималось вокруг неё как коварная полиэстровая анаконда. Молния тянулась по спине без проблем, пока не дошла до линии лопаток. Там она решила закончить карьеру и зажевала подкладку — ни туда, ни сюда. Как в фильме ужасов, когда героиня дрожащей рукой дёргает замочек, и… щёлк, ловушка захлопывается. Она застыла, оценивая ситуацию: Движение назад? Бесполезно. Стянуть через голову? Легче достать живого осьминога из сетки для овощей. Позвать на помощь? Никогда. К тому же этот чёртов кулинар уже ушёл, громко хлопнув дверью. Теперь к роли соседа-раздражителя, вора и злодея добавилась еще одна: героя-любовника, только уже в чужой пьесе. Почему она не могла перестать об этом думать? Что бы на это сказала Энид? Наверняка что-то вроде: — Уэнс, ты думаешь о нём? О, Боже, ты ревнуешь! Уже вижу вас вместе! Я заведу фан-аккаунт вашей любви и напечатаю мерч! Бррр..... Именно поэтому Энид ничего не узнает. — Прекрасно, — прошипела Уэнсдей, возвращаясь к реальности и чувствуя себя как заключённая в камере. — Осталось только повиснуть в петле из искусственного материала, с красивой строчкой по краям. Она со всей силы дёрнула собачку вверх: замок жалобно пискнул и слетел. Платье распахнулось, его оковы с глухим шелестом рухнули, а Уэнсдей осталась стоять в одном белье. Холодно взглянув на лежащий на полу кусок ткани, она обреченно констатировала: — Время смерти: 7:21 PM. Причина: фатальное столкновение кроя с последними изменениями геометрии груди.Манхэттен, МоМА, 4 июля, 9.36 РМ, зал приемов Уэнсдей.
Приём в Музее современного искусства шёл по всем канонам американского пафоса: праздник народовластия, независимости и исключительной способности мужчин — в основном, белых и пожилых — принимать важные решения за всех остальных. Они начинали свои документы со слов «We the people», под «people» понимая лишь самих себя. В этот июльский вечер MoMA собрал под своей крышей как обычных гостей, так и всё то, от чего Америка когда-то пыталась освободиться, но так и не смогла: представителей старой политической элиты, которые по-прежнему говорили о демократии и делили её между собой как фамильное серебро. Обычно 4 июля значило для Уэнсдей, что метро работает по дурацкому графику, почта закрыта, а во время перевязки в отделении какой-нибудь пожилой республиканец обязательно начнёт рассказ о том, как его дед служил в Корее точно не для того, чтобы «какая-то девчонка указывала ему, что делать». Сегодня же, стоя среди концептуальных скульптур и чужих голосов с бокалом шампанского в руке, она думала, что один обвал потолка решил бы многое: восемьдесят процентов тех, кто блокирует реформу здравоохранения, исчезли бы мгновенно. Возможно, вместе с ней, но это хотя бы избавило бы её от Торпов и мыслей о том, как продвигается свидание соседа-оболтуса. Да, этот вечер был обречён, совсем как книга с предсказуемой концовкой, которую всё равно придется дочитать. Добавить к этому Уимс, которая заболела и сообщила об этом в самый последний момент. Ангина? Возможно, но скорее, это была тщательно упакованная форма саботажа. Уэнсдей была уверена, что её начальница, совершенно здоровая, лежала на диване, смотрела старые выпуски проекта «Подиум», ела черешню из миски и посмеивалась над ней, Тимом Ганном и молодыми дизайнерами. Вечернее платье тоже подлило масла в огонь. Когда выпускное приказало долго жить, Уэнсдей вынужденно стала femme fatale с вырезом на спине. Этот наряд определённо сделал своё темное дельце, потому что Ксавье Торп весь вечер смотрел лишь на неё, рассыпался комплиментами, не давая девушке даже начать разговор о больничных делах: — Уэнсдей, вы такая… дерзкая. В вас чувствуется риск, как по мне, слишком привлекательная… Вы как опасная инвестиция, но я люблю нестабильные активы… К третьему бокалу он считал, что между ними уже сформировалась «тонкая флюидная химия», Уэнсдей же считала до десяти. Когда Торп-младший решил пустить в дело сомнительные шуточки про скальпели и вырезание сердец, она начала считать до двадцати, а потом просто повторяла в уме названия антибиотиков. — Вы... Ты должна попробовать один десерт, — промурлыкал Ксавье, пытаясь приобнять её. — Это как если бы крем-брюле и демократия занялись любовью. — Нет уж, мне достаточно, что COVID-19 и популизм скрестились, подарив нам антиваксеров с TikTok-дипломами, — отрезала она, ускользая из его объятий. Ксавье, разумеется, понял всё по‑своему и расхохотался, решив, что это флирт. Проблема была в том, что он считал флиртом буквально всё, даже собственные провалы. Когда Торп ушёл за десертом, Уэнсдей залпом осушила очередной бокал шампанского, после которого ощутила непреодолимое желание сказать ему прямо в лицо, что медицина — это не только про инвестиции, что он не стратег, а инфузория-туфелька в дорогом пиджаке. Но бросать в него правду, как грязную салфетку в пустой бокал, было бы слишком просто и крайне безответственно. Поэтому истину придётся искать дальше, хотя известно, что она... — In vino veritas, — тихо произнесла Уэсндей. — Осталось только найти её источник.Манхэттен, МоМА, 4 июля, 9.40 РМ, бар, Тайлер.
Тайлер, наконец, выскользнул в барную зону, лавируя между картинами, скульптурами и случайными гостями, для которых коктейльная пауза была важнее всего остального. Бар был полутёмным, с мягкими лампами, которые отражались в бокалах как маленькие луны. Он устроился у бара, сняв бабочку и слегка ослабив воротничок: его официальная часть вечера, наконец, закончилась. Шеф решил, что в этом году «автору наших лучших тарталеток» и, как он выразился, «того самого десерта, от которого у конгрессмена Мюллера как-то случилось глубокое патриотическое переживание», нужно выйти на публику. Вообще-то Тайлер с удовольствием остался бы на кухне рядом с мисками теста, нормальными людьми и температурой, которая не зависела от чьего-то социального статуса. Незнакомцы либо пожимали ему руку, восторгаясь «смелыми вкусовыми сочетаниями», либо спрашивали, свободен ли он этим вечером, и не всегда это были женщины. Бармен молча поставил перед Тайлером бокал с Paper Plane — горько-сладкий микс амаро, бурбона и лимона, чуть пыльный на вкус, но именно такой, какой нужен после вечера с людьми, которые привыкли всё покупать. Он медленно пил, чувствуя, как вкус разворачивается слоями: кислинка, потом горечь, и лёгкая сладость в конце. Но даже это не спасало, не снимало усталость и не вытесняло из головы чёртову Уэнсдей. Пару раз за вечер ему даже мерещилась татуировка чёрного кота, точь-в-точь как на её лопатке. Тайлер то зажмуривал глаза, то протирал их, пытаясь убедиться, что не сходит с ума. Он пробовал стереть эти фантомы, которые упрямо возвращались вместе с мыслью: а чем закончится её сегодняшнее рандеву? Может, прямо сейчас кто-то переходил на уровень прикосновений её обнаженной спины. Фуууу. Нет. Нет-нет-нет. Он залпом осушил бокал и пробормотал: — Отлично, теперь я ещё и пью на нервной почве. Алкоголь, проникая в кровь, побуждал к действиям сомнительного характера: если Уэнсдей решила, что у него свидание, так пусть так и будет. У всех сегодняшних намёков была отнюдь не возрастная категория Тайлера, поэтому он открыл Tinder, но, пролистав три профиля, быстро закрыл приложение и удалил его к чертям. На минуту этот мстительный вариант со случайным знакомством и последующим сексом, показался не таким уж плохим решением, но на втором свайпе он вспомнил свою последнюю вылазку и быстро сдулся как дырявая шина. Маленький Тайлер заткнулся. Последние несколько часов прошли без его «полезных» советов, дружеских наставлений и невротичных комментариев. В своем поведении он напоминал квартиранта, который съехал без предупреждения, плюнув на условия аренды и денежный залог. Тайлер даже пару раз пытался его позвать: Парень, ты где? Ну давай, расскажи что-нибудь. Разгони эту чёртову тишину. Скажи, что всё ещё будет хорошо. Поскольку все линии ментальной связи молчали, стало абсолютно понятно, что его внутренний голос действительно был порождением эпохи Уэнсдей Аддамс, которая закончилась, даже не успев толком начаться. Он вздохнул и, проведя рукой по лицу, решил, что после второго Paper Plane напишет Юджину, который уже отдыхал дома после работы, и поедет к нему в Бруклин, где пахнет грилем, мёдом и нормальной жизнью. Там наверняка найдется холодное пиво, свободный диван и традиционный «День Независимости» по телевизору. Конечно, какое же 4 июля без Уилла Смита и его убогих пришельцев! Горечь амаро растекалась по языку странным послевкусием, когда кто-то приземлился рядом. — Верначча ди Сан-Джиминьяно, — произнес знакомый голос. — Бокал... Хотя нет, лучше сразу... бутылку. Маленький Тайлер, волоча за собой чемодан эмоций, с грохотом и писком влетел в сознание: Ну здравствуй, милая!Манхэттен, МоМА, 4 июля, 9.40 РМ, бар, Тайлер и Уэнсдей.
Это была настоящая Уэнсдей. Она внимательно слушала, когда бармен настаивал на правиле одного бокала, прикидывая ответный ход, и абсолютно не догадывалась, что достаточно близко появился ещё один зритель, Доктор Аддамс была сосредоточена на битве за бутылку вина с тем холодным упрямством, с каким сегодня доказывала Тайлеру (и себе заодно), что он идёт на свидание. Тайлер, оставаясь незамеченным, откровенно пялился на неё с полуоткрытым ртом, напрочь забыв о своём паршивом настроении и вечерних планах. Она выглядела сногсшибательно: волосы, собранные в изысканный низкий пучок, платье, будто созданное, чтобы обводить её линии. Хотя самой Уэнсдей, похоже, было абсолютно всё равно. Сейчас, в этом музее, она сама была произведением искусства, которое случайно ожило и сразу возненавидело кураторов. Видишь? — Маленький Тайлер ткнул его изнутри локтем. Такие котики не мерещатся. Это действительно всё время была она. Тебе не нужно сдаваться в психушку. Тебе нужно набраться смелости. Понимая, что схватки с алкогольными бюрократами редко заканчиваются в первом раунде, Уэнсдей принялась объяснять бармену и чисто случайно Тайлеру, зачем ей понадобилось столько белого вина. Оказалось, что никакого свидания не было, но было чрезвычайно ответственное задание от босса: убедить некоего спонсора, с харизмой мясорубки и уровнем эмпатии офисного кресла, не мутировать в «инвестора». — Я как агент под прикрытием, — призналась она в бокал (один все же удалось получить). — Только прикрытие не работает, а задание почти провалено. Уэнсдей продолжила, вглядываясь в вино как в моральный компас: — У меня сегодня выбор между двумя дрянными вариантами: а). Сказать правду, сохранить принципы, но потерять финансирование и, возможно, работу; б). Подыграть, проглотить, возможно, в двух смыслах, и сжечь все свои убеждения, диплом и, по мелочи, душу. — Вино, — добавила она, — даёт иллюзию третьего варианта: выбраться отсюда с победой и без потерь. Потом, немного не к месту, но пугающе искренне, она заявила, что устала быть человеком и с радостью превратилась бы в ворона, пингвина или кого-нибудь с клювом и социальным иммунитетом. А ещё предположила, что Эбби Олдрич в гробу переворачивается со скоростью кухонного миксера, видя, как её храм искусства сдают под политические банкеты. Хмельная Уэнсдей — это, конечно, круто! — озабоченно прошептал Маленький Тайлер. — Но ты слышал нашу девочку? Ее надо спасать, пока не вернулся этот ублюдочный недоспонсор. Давай, чувак, твой выход. — Хорошо, но только для мисс… и не больше двух бокалов за раз, — пробормотал впечатлённый бармен, чья прошивка внезапно откатилась до заводских настроек сочувствия. — Вообще-то не мисс, — вмешался Тайлер, достаточно громко, чтобы она услышала. — А доктор. Мне, пожалуйста, того же, что и доктору, пока она не стала пингвином и не ушла в Антарктиду. Уэнсдей медленно повернула голову. Тайлер был последним человеком, которого она ожидала здесь встретить. Её нервная система, кое-как стабилизированная алкоголем, дала короткий сбой. Сердце пропустило удар, а может, даже два, и уши мгновенно вспыхнули как лампочки на ёлке. Уэнсдей вдруг осознала, что у неё есть гораздо больше поверхности для покраснения, чем предполагалось. — Ты?… — протянула она с укором.— Как долго ты здесь? — Достаточно, чтобы оценить твои птичьи мечты, — ответил Тайлер, маскируя волнение за напускной невозмутимостью. — И понять, что тебе нужна помощь. Уэнсдей пожалела, что ещё не изобрели коктейль с эффектом ретроспективной глухоты и лёгкой амнезии, тогда бы Тайлер получил двойную дозу и спокойно продолжал бы жить в счастливом неведении о её позорных исповедях между бокалами. — Ты должен быть… — она скользнула взглядом к его воротничку, который Тайлер так и не расстегнул. — На свидании? — Ах да, мое легендарное свидание, — Тайлер закатил глаза. — Видишь ли, реальность более прозаична: я контролировал десерты, которые уже съели или вот-вот съедят ребята с подозрительно белыми зубами и патологической уверенностью в себе. Она собралась по инерции парировать, но остановилась, потому что, возможно, впервые за всю свою хронологически организованную жизнь, ей было приятно ошибиться. Уши, которые до этого полыхали цветом инфарктной клубники, вернулись к нормальному оттенку, как будто внутренний центр управления решил: ну ладно, дадим ей фору. Тайлер продолжил, почти буднично: — Ладно, если без поэтики: хочешь, помогу? Она уставилась на него, прищурившись. — В смысле? — В смысле… — он быстро подхватил салфетку и начал что-то на ней рисовать. — За день в ресторане я найду тебе десяток потенциальных спонсоров. Ну, знаешь, таких, с нормальной харизмой, у которых IQ выше температуры тела, приличный аппетит и кошелёк. Тайлер продолжил рисовать, пряча смущение в линиях: — Никого не надо соблазнять, не надо спорить и выбирать между душой и финансированием. — И всё это ты сделаешь… потому что услышал моё... — Уэнсдей осеклась: слово «нытьё» — унизительное и опасное — застряло в горле, как рыбья кость. Её самолюбие уже и так было достаточно изуродовано за сегодняшний вечер. Тайлер слегка улыбнулся: — Док, будем считать, что я предлагаю тебе тот самый третий вариант. Признаю, что вёл себя неидеально, но я не совсем мудак, а, скорее, человек, у которого случаются приливы и... отливы совести. И ещё... — он повернул к ней салфетку, на которой было нарисовано нечто между усталым пингвином и кальмаром с богатым внутренним миром, — у меня есть альтернативные варианты взаимодействия с твоим нынешним визави. Тайлер начал перечислять: — а) я могу врезать ему, притворившись твоим парнем; — б) я могу врезать ему, притворившись твоим мужем; Маленький Тайлер уронил свой винный бокал и с сиплым трепетом прошептал: Ты только что сказал «как твой парень»? Давай уже просто разобьем ему нос и женимся. — в) я могу врезать ему, притворившись твоим братом с ПТСР — г) надеть фальшивые усы и врезать как отец, но тут мы уже скатимся в жанр сатирического ужаса. Маленький Тайлер нервно промычал: Ещё скажи «дед с военной травмой». Извращенец, я иду курить и не вернусь. — Ты носишь с собой накладные усы? Занятно, — Уэнсдей подняла бровь и отпила из бокала. — А в твоём арсенале найдётся вариант без рукоприкладства и глубокой вхожести в мою личную жизнь? — Хорошо, побои исключаем, — согласился Тайлер, наклоняясь ближе. — Но если позволишь совет… выбирай мужа. Он сделал паузу, давая ей время всё обдумать. — Этот образ даже полными идиотами считывается однозначно. И, в конце концов, у нас уже был прецедент: Док, мы великолепно сыграли новобрачных при покупке кроватей. Маленький Тайлер в своей коморке подпрыгнул так, что задел воображаемую лампочку: Я тобой горжусь! Ты гений! Уэнсдей внимательно, с явным недоверием, рассматривала Тайлера, мысленно превращая его аргументы в щепки. Но тут боковое зрение уловило Ксавье Торпа, который, балансируя, нёс два десерта, как поднос с потенциальными проблемами: — Ксавье здесь… Ладно, я в деле, хотя это пахнет глупостью и последствиями. Маленький Тайлер театрально изогнул бровь: Ксавье… Господи, звучит как пароль от Wi-Fi в квартире с золотыми унитазами. — Ну, что ж... супруг, — Уэнсдей быстро потянула его за рукав. — Пришло время оперативно обсудить подробности нашего брака. — Фрэнк Синатра нам в помощь, — с энтузиазмом подхватил Тайлер. — И надеюсь, в этот раз обойдёмся без договора. Они двинулись к танцполу, где бэнд уже начинал Fly Me to the Moon, и саксофон зазывал их в очередную маленькую аферу.Манхэттен, МоМА, 4 июля, 9.55 РМ, танцпол, Тайлер, Уэнсдей и Ксавье.
Уэнсдей смотрела куда-то в пространство чуть выше его плеча, анализируя расстановку искусственных звёзд на потолке, чтобы не анализировать собственные ощущения. Тайлер, едва касаясь её открытой кожи на пояснице (спасибо Вселенной и чокнутым дизайнерам), наслаждался почти невозможным моментом близости. Когда прозвучали первые аккорды припева, его правая ладонь взяла отпуск по вменяемости и начала медленно, почти неосознанно её поглаживать. Чтобы не улететь в мир грёз, где он действительно женат, живёт на побережье и каждое утро целует эту ключицу, Тайлер решил заземлиться. — Дай мне ориентировку на этого... «Ксавье», — тихо сказал он, — надо знать, кого мы «берём» в нашу легенду. — Мужчина, на вид около тридцати, но умственно всё ещё в тёплом бассейне с кругом на шее. Белый пиджак, волосы собраны в хвост, как у Курта Кобейна, если бы тот был... идиотом, в руках могут быть две креманки крем-брюле, как я понимаю, твоего авторства. — Док, — мягко поправил Тайлер, — крем-брюле подают в рамекинах. Для этой вечеринки данный десерт готовил Юджин, мое бы крем-брюле этот «Ксавье» слопал ещё по дороге, не донеся до зала. — Да уж, пожалуй, твоего кондитерского гения хватило бы, чтобы нафаршировать эклер длиной в Манхэттенский мост, — саркастически заключила Уэнсдей. — И подать его с идеальной глазурью, — не моргнув, добавил Тайлер. — Всё, вижу цель на три часа. Твой поклонник сейчас выглядит, как будто ему забыли сообщить о смене сюжета. У него на смену два выражения лица: «я всё контролирую» и «что за чёрт?»; прямо сейчас они яростно спорят между собой. Уэнсдей фыркнула, не отвлекаясь от наблюдения за потолком. — Надеюсь, они подерутся. Я болею за опцию с чёртом. Тайлер усмехнулся, чуть крепче прижав её к себе. — Уточним легенду? На случай конфронтации? — спросила Уэнсдей, почти не шевеля губами. — Сколько лет мы "женаты"? Где познакомились? Почему я выбрала именно тебя, а не, скажем, своего преподавателя по философии или знакомого патолога? — Первые два пункта оставим на обсуждение, — склонился он ближе к её виску. — А вот на третий у меня есть железобетонный ответ. Тайлер сделал вид, что загибает пальцы, хотя на самом деле продолжал держать её. — Я умею печь всё, что печётся, искренне уважаю всех авторов из твоей библиотеки, готов без конца слушать монологи о женской автономии и патриархальном рабстве, спокойно реагирую на кровь… и почему-то до сих пор жив, несмотря на твои регулярные попытки меня устранить. Она чуть качнула головой и, наконец, тихо произнесла: — Неплохо. Особенно последний пункт. В этот момент Маленький Тайлер включил режим специального репортажа: Мы наблюдаем стремительное приближение Объекта-Х, в народе — Ксавье, к самой прекрасной паре на этом празднике жизни. Угроза для Доктора: тревожно-высокая. Угроза для самообладания Тайлера: тревожно-завышенная. — Дьявол, — пробормотал Тайлер, притянув соседку ещё ближе к себе. — Этот недоспонсор марширует, как будто собирается вступить в наш брак. — Он в каждой дырке затычка, — мрачно отозвалась Уэнсдей. — Он в каждой дырке — дырка, — уточнил Тайлер. Они продолжили кружиться, пытаясь внести ясность в их фейковую лав-стори. Тайлер отступал, когда Уэнсдей перехватывала инициативу с удивительной грацией, которой, по её собственному мнению, у неё не было. Когда песня закончилась, они всё ещё стояли лицом к лицу на краю танцпола, словно музыка всё ещё звучала, но только для них. — У тебя тут… маленький акт сопротивления, — с улыбкой проговорил Тайлер, медленно поднимая руку. — Что? — машинально спросила Уэнсдей. Он коснулся её выбившегося локона, чуть влажного от вечерней жары, плавно и осторожно, заведя его за ухо: — Бунтарь вернулся в строй. Теперь ты официально снова человек-угроза. Кстати…Тайлер отступил на полшага, посмотрел на неё очень серьёзно. — Ты сегодня очень красивая. Впрочем, как и всегда... Внутри у Уэнсдей что-то подозрительно перегрелось: пульс подскочил в стратосферу, дыхание запуталось где-то в бронхах, а в груди расползся жар такой силы, что она почти заподозрила менопаузу. Но, к счастью (или нет!) до менопаузы было ещё далеко, а до здравого смысла — ещё дальше. Тайлер всё ещё чувствовал её на кончиках пальцев и где-то глубже. Он был почти готов предложить новую легенду с бонусной сценой в спальне, игнорируя все их договоры, но в этот момент появился Ксавье, как паровой каток, уверенный, что по эту сторону паркета ему всё ещё открыт въезд. — Ну надо же, — Ксавье изобразил улыбку, от которой хотелось проверить наличие у него прививки от столбняка. — Доктор Аддамс, везде тебя ищу и… — он скользнул взглядом к Тайлеру. — Простите, нас ведь не представили. — Шеф Тайлер Галпин, мой муж. Сегодня он отвечает здесь за десерты, — произнесла Уэнсдей с такой лёгкостью, будто делала это каждый вторник за семейным ужином. Тайлер победно улыбнувшись, подал руку и сказал «очень приятно» тем тоном, который предполагает, что именно он стоит на защите её чести и достоинства. Толковой супружеской легенды, конечно же, не вышло. Во время танца они успели договориться ровно о трёх деталях и о двух из них уже успели забыть, поэтому включился режим полной импровизации. — Странно… — потянул Ксавье и, начиная поглощать один из десертов, смерил Тайлера взглядом любопытства и пассивной агрессии. — Ещё в начале вечера я был уверен, что ты свободна, доктор Аддамс, а тут оказывается, Маэстро. Он будто смаковал последнее слово, проверяя, не дрогнет ли собеседник. — Ну и как вы познакомились? — продолжил Ксавье, уже зачерпывая новый кусок крем-брюле. — На похоронах, — спокойно ответила Уэнсдей. Ложка Торпа-младшего зависла в воздухе: — Чего? — На похоронах нашего адвоката, мистера Кавэндиша, как оказалось, общего, — с улыбкой уточнил Тайлер. — И продолжили общение на похоронах нашего риелтора мистера Кингсли, тоже общего, как несложно догадаться. — И поняли, — сухо добавила Уэнсдей, поглаживая своего «мужа» по плечу, — что жизнь слишком коротка, чтобы ждать третьего раза. Ксавье, всё ещё с приподнятой бровью, отломил идеальный кусочек карамельной корочки: — Очень романтично. — Это ещё не всё, — вставил Тайлер, нагло потянув руку и забирая у него второй рамекин. — Когда я, без страховки, с травмой запястья попал к ней на дежурство, мы окончательно решили, что не можем тянуть с женитьбой. — Любопытно, а почему тогда у вас разные фамилии? И, насколько я знаю, в твоём личном деле, доктор Аддамс, нет ни слова о браке, — хмыкнул Ксавье. Она на лишь на секунду замерла, но затем произнесла с ледяной учтивостью: — Как мило, что у вас, мистер Торп, нашлось время порыться в моём личном деле. Особенно учитывая, что ваш уровень допуска туда, мягко говоря, сомнителен. — Счастье любит тишину, — тут же перехватил инициативу Тайлер, почувствовав, что воздух над их маленьким браком начинает пахнуть грозой. — И тихие церемонии в старых церквях на побережье Италии. — А теперь мы застряли в бюрократии, — подхватила Уэнсдей, отбирая крем-брюле уже из рук «супруга». — Европейская и американская системы документооборота как идеальная пара для медленного кошмара. — Да, но мы держимся, — кивнул Тайлер, пытаясь вернуть десерт. — А фамилия? — не унимался Ксавье. — Как сказала Глория Стайнем, — твёрдо заявил Тайлер, — «женщина, которая меняет фамилию, отрезает от себя целый кусок собственной истории». Он на секунду глянул на Уэнсдей, и уголок её губ едва заметно дёрнулся. — А я, — добавил он, — не собираюсь красть историю у своей жены. Уэнсдей была более чем уверена, что цитата слегка… вольная, но очень импонирующая. После этого она не смогла удержаться и не переплести их пальцы, Тайлер, сдержанно ликуя, сжал их крепче, давая партнерше понять, что в этой и в каждой последующей авантюре они по одну сторону баррикад. Взгляд Ксавье метался от Уэнсдей к Тайлеру и обратно, как у человека, который пытался угадать, в какой момент партия в шахматы внезапно перешла в шашки. Тайлер подумал, что сейчас не помешала бы пара обручальных колец для художественной завершённости картины, и что будет прекрасно, если у этого павлина хватит такта и мозгов не задавать с этим связанных вопросов. Маленький Тайлер только цокнул языком: Ну, нет кольца, подумаешь! Зато у нас есть козырь: твой взгляд в стиле — «не трожь мою женщину». Давай, жахни им, пусть у него внутри что-нибудь хрустнет. Тайлер согласился и уже собирался официально наехать на Ксавье, когда сбоку бесшумно, как вынырнувший из теней персонаж старого нуара, появился ассистент Винсента: — Мистер Торп, — тихо, но настойчиво произнёс он, — отец ждёт вас. Ксавье задержался ещё на секунду, бросив на них взгляд полный раздражения и не до конца оформленных мыслей. — Продолжим позже, — сказал он так, словно отдавал приказ, а не прощался. — Конечно, — вежливо кивнул Тайлер тем тоном, каким обычно соглашаются с человеком, которому не собираются ничего объяснять. Ассистент Винсента почти увёл его в сторону, когда Уэнсдей отметила, что в белом пиджаке Ксавье шёл прочь, как пешка, которую только что снесли с доски. Маленький Тайлер потягивал вино у себя в коморке: — Видел? Даже «счастья» вам не пожелал. Что за олень? Тайлер, всё ещё глядя вслед Ксавье, тихо произнёс: — Док, мы же не собираемся ждать его возвращения, правда? Уэнсдей нехотя высвободила свою руку, только сейчас заметив, что держала её слишком долго. — Ни секунды, — коротко отрезала она. — Только ретируемся через бар, мы определенно заслужили больше одного бокала.Манхэттен, набережная Гудзона, 4 июля, 10.30 РМ, Уэнсдей и Тайлер.
Здесь Гудзон был особенно широк, и даже Нью-Джерси казался почти романтичным, убаюканный огнями, как будто кто-то разбросал по реке раскалённые угли и теперь с ленивым удовольствием наблюдал, как они тонут. Уэнсдей и Тайлер сидели на каменных ступенях, чуть в стороне от набережной, и поочередно пили «Верначчу» просто из бутылки. Уэнсдей, как заправский жулик, утащила из бара сразу две бутылки, пока Тайлер отвлекал персонал какими-то бессмысленными шутками про десерты и политиков. Уже на берегу вместо штопора они использовали шпильку из её волос. Уэнсдей, вытаскивая пробку, сухо заметила: — Хоть какой-то толк от этих дьявольских аксессуаров. Она сидела, поджав ноги и уставившись на воду, словно пыталась выловить в её колеблющейся поверхности что-нибудь, что поможет разложить последние дни по полочкам, но вместо ровной цепочки событий получался хаос из обрывков, которые не желали складываться в логичную картину. Уэнсдей даже не могла толком объяснить себе, что делает здесь, на холодных ступенях, рядом с Тайлером. Он же был на седьмом небе от счастья и сиял как медный тазик на солнце. Вино было лишь приправой: настоящее опьянение давала она. Маленький Тайлер, устроившийся где-то между его затылком и плечом, довольно хмыкнул: — Ну, скажи честно… сегодня мы были шикарны. — Не перебивай, — мысленно отмахнулся Тайлер, — я пытаюсь насладиться моментом. — Я тоже! — возмутился внутренний паразит. — Просто хочу зафиксировать: Вы вместе как чёртов бульдозер и семья, хоть и фальшивая. Тайлер взглянул на неё: Уэнсдей по-прежнему смотрела на реку, чуть нервно поддевая этикетку большим пальцем. Он кивнул на бутылку: — Знаешь, Док, ты должна признать, что из нас вышла чертовски хорошая команда. Мы, конечно, умеем воевать между собой и делаем это с пугающей эффективностью, но в тандеме против общего врага… мы недосягаемы. — Недосягаемы, — согласилась она. — Особенно если учесть, что сегодня мы похоронили моего стоматолога-адвоката и нашего горе-риэлтора. — Тяжёлые потери, — кивнул он с видом скорбящего родственника. Уэнсдей чуть усмехнулась и, скосив на него взгляд, добавила: — Ладно, за импровизацию — пять с плюсом, но стоматолога я бы оставила, у меня ещё не все восьмёрки вышли, а вот чёртов Кингсли заслужил. Маленький Тайлер возмутился, втиснувшись в разговор из своей чердачной комнаты в голове: Не трожь Джека! Он мой любимый персонаж. Он же вас свёл, если ты помнишь! Уэнсдей сделала глоток, снова уставившись на огни Нью-Джерси: — Не уверена, что это помогло, хотя было интересно. Чую ушами, что эта история так просто не закончится. Тайлер пожал плечами, чуть прищурившись: — Ну, в крайнем случае, мы всегда можем пожениться. Уэнсдей одарила его взглядом, который обычно предшествует вызову санитаров, и снова сделала глоток, оставив ответ соседа без комментария. Затем она передала Тайлеру алкогольную эстафету, изучая его профиль в свете набережной: линия подбородка, лёгкая тень на скуле, эта раздражающе спокойная уверенность… она раздражала. — Тайлер, я хочу извиниться, — вдруг неожиданно даже для самой себя произнесла девушка. Он мгновенно отвлёкся от вина и удивлённо уточнил: — Что, прости? — За гипс, за Лорда Костелло с оружием, за будильники… Возможно, я слегка переборщила... — Она вновь смотрела куда-то вдаль. Тайлер коротко, но тепло рассмеялся и протянул бутылку обратно. — Нет проблем, Док. Я тоже прошу прощение за ночную пекарню, кофеварку и детское питание, которое я похитил, как паршивый пират. Она чокнулась горлышком бутылки о его колено. — Мир? Тайлер на секунду задумался, а затем согласно кивнул: — Мир. Бутылка опустела наполовину, а вечер все больше напоминал их лже-брак: тёплый, безрассудный и слишком хороший, чтобы быть законным. Молчание после официального примирения вышло почти идеальное: каждый сосредоточенно вёл внутренний монолог о «чём-то своём», пока это «своё» не оказывалось в пяти сантиметрах и не делало глоток из той же бутылки.***
Когда Уэнсдей предложила пойти домой пешком, Тайлер на своей внутренней шкале счастья немедленно поднялся ещё на пару делений, перешагнув в зону «опасного прилива эйфории». Она двигалась по вечернему Манхэттену на высоких шпильках так, будто родилась в них, и это при том, что в её организме было достаточное количество алкоголя, чтобы вывести из строя тучного сенатора. В какой-то момент каблук всё же предательски поцеловался с мокрой плиткой тротуара, и Уэсндей едва не потеряла равновесие. Тайлер поймал её почти инстинктивно, как будто так и было задумано. Затем как-то само собой вышло, что дальше они шли, не выпуская руки друг друга. Маленький Тайлер где-то под ухом довольно зашипел: Вот так, Галпин. Молодец! Теперь, не отпускай ее. Никогда.Манхэттен, высотка на Верхнем Ист-Сайде, квартира 16В, 4 июля, 11.53 PМ, Уэнсдей и Тайлер.
Уже в лифте у Тайлера внутри всё заныло: ещё несколько десятков шагов, и они разойдутся по своим углам, как будто весь этот вечер, вино, огни Гудзона и их молчаливое соучастие так и останутся подвешенными где-то между этажами. Уэнсдей открыла дверь картой и с тихим вздохом скинула шпильки. Ее котик на лопатке лениво потянулся и, Тайлер был почти уверен, подмигнул ему. Маленький Тайлер взвыл в своей каморке и пригрозил лопнуть, когда Уэнсдей, не оглядываясь, двинулась к своей спальне. — Уэнсдей, подожди, — выдохнул Тайлер. Она остановилась и обернулась, глядя на него с недоверчивым ожиданием, которое обычно появлялось, когда он звал её по имени, например, забыв заказать кровати: — Да, Тайлер? — Поможешь с пуговицами? — почти прошептал он. Она лишь молча кивнула и принялась за дело. Пальцы без спешки прошлись по воротничку, потом спустились к манжетам, и ткань под её движением разжималась, будто расслабляясь после напряжённого вечера. Тайлер старался дышать ровно, делая вид, что всё это просто техническая необходимость, хотя на самом деле счёт пульса давно вышел за рамки нормы. Уэнсдей мельком подумала, что ирония — дама настойчивая: она напророчила Тайлеру спутницу с кривыми руками, а теперь сама аккуратно расстегивала его рубашку. Маленький Тайлер впал в истерику: Сделай что-нибудь!!! Сейчас пуговки закончатся!!! Не дай ей уйти! Тайлеру ничего не оставалось как пойти ва-банк: — Я хочу использовать желание. Её пальцы замерли и оставили рубашку в покое. Уэнсдей чуть отступила, смерив его взглядом, обладающим в равной степени скепсисом и тенью опасного интереса: — Не бойся, — Тайлер поднял руки в примиряющем жесте, — ничего криминального. Ну… или почти. Первым желанием я блокирую твой излюбленный прием «отбить желание». — Неплохая задумка, — произнесла она, сверкая своими глазами. — Второе желание: ты никуда сейчас не убежишь, — Тайлеру становилось всё сложнее держать в узде волнение. И, не отводя взгляда, он продолжил, словно подталкивая Уэнсдей к краю: — Третье желание: только честно, если ты хотя бы на минуту, на миг, на долю секунды… думала... хотела меня поцеловать, сделай это прямо сейчас. Если нет, то мы забудем об этом разговоре и больше никогда не вернёмся к этой теме. Уэнсдей медленно просканировала его снизу вверх, как судмедэксперт, оценивающий целесообразность вскрытия, а потом сделала шаг вперед. Не посоветовавшись ни с логикой, ни с гордостью, она обхватила лицо Тайлера ладонями, притянула к себе достаточно резко с чёткой неотменяемой целью. Сейчас она не руководствовалась доводами, а просто летела вниз, отпустив свой пресловутый контроль. Все потому, что в его, чёрт знает какого цвета глазах, ей хотелось утонуть. Тайлер не заставил себя ждать и ответил сразу же. Её губы были мягкими, горячими, со вкусом лучшего итальянского вина в истории, по крайней мере, в его личном рейтинге. Вишнёвая помада и этот её аптечный аромат... Он дополнял её вкусом корицы, следами амаро и, опять же, нотками Верначчи. Вместе они были как неправильно приготовленный коктейль: несовместимые ингредиенты, которые смешались в нечто восхитительное на выходе. Уэнсдей почти рефлекторно приоткрыла рот. Тайлер, не веря своей удаче, коснулся её нижней губы языком, осторожно проверяя, не сон ли это. В тот момент между ними замкнулась схема подачи тока: язык встретился с её языком, тёплым, уклончивым, но определённо отвечающим. Они не целовались, как влюбленные или как лже-супруги, а так, будто все их предыдущие поцелуи были тренировкой к этому. Резко оторвавшись от Тайлера, Уэнсдей произнесла всё ещё низким, чуть хриплым от поцелуя голосом: — Моё первое желание — этого никогда не было. Обалдевший Тайлер медленно моргнул, пытаясь состыковать её слова с тем фактом, что сейчас произошло. — Второе, — продолжила она, опустив ладони на его грудь, — ты официально соглашаешься, что во всём виновата Верначча. — …Вина вина, — выдавил он наконец, и только тогда понял, что звучит как идиот. — И третье… — в голосе Уэнсдей появилась привычная сталь, — верни череп Лорда Костелло и два моих бюстгальтера на место, извращенец. Затем она поднялась на носочки и, приблизившись к его уху (Тайлер, к своему ужасу, ощутил, что снова задерживает дыхание), едва слышно произнесла: — Если бы не эта последняя деталь… неизвестно, чем бы это закончилось.Манхэттен, высотка на Верхнем Ист-Сайде, квартира 16В, 4 июля, Лорд Костелло, 11.58 РМ.
Ну здравствуйте, уважаемые читатели абсурда. Говорит Лорд Костелло, наблюдатель, хранитель, и, чёрт подери, единственный в этой квартире, кто видит всё и молчит… хотя молчать уже сил нет. Прекрасно. Просто прекрасно. Я был образцом учебного анатомического пособия. Меня собирали вручную из лучших полиуретановых костей, привезённых из Баварии. Я помогал малышке Уэнсдей отличать лобную кость от затылочной, показывал, где у человека подъязычная, а где — челюсть. Мы были гордостью кафедры, свидетелями и участниками десятков экзаменов и единственными, кто никогда не списывал. А теперь? Теперь я стою здесь, под пальмой, между двумя взрослыми идиотами, которые искренне верят, что если трижды подпишут свой вонючий договор, то им не захочется трахаться. Извините, я биологическая модель, а не моралист; у меня призвание — называть вещи своими именами и знать, где у кого что расположено. Эти двое сейчас как пособие по «Сексуальному напряжению» в натуральную величину. Галпин, скажу честно, до поры мне нравился. Он шумный, таскает в дом эти свои продукты и заготовки, у него хроническое желание спасать всех своими десертами. Но я видел, как он смотрит на Уэнсдей, и это заслуживало уважения… пока этот кулинарный ублюдок СЕГОДНЯ не свинтил мне череп... ЧЕРЕП. Вы понимаете, что значит для скелета остаться без черепа?! Это как остаться без рук или, в его случае, без того, чем он сейчас так активно думает. Теперь я затаил злобу, но я не мстительный, а терпеливый. Лучшие баварские материалы выдерживают многое, но, чёрт возьми, и моё терпение не бесконечно. Так что я стою здесь, безголовый, и слушаю, как сейчас они исполняют свои «желания», выставляя новые условия. Это все хрень. Всё закончится одинаково: кто-то кого-то прижмёт к стене, забудет про свой пункт 7.1, а потом будут ходить и смотреть друг на друга, как будто это была случайность. А я? Я всё это запишу в свой журнал и, возможно, переименую их договор в «Правила жизни с двумя идиотами». Ваш Лорд Костелло. Безголовый, но не безмозглый.Пока нет комментариев. Авторизуйтесь, чтобы оставить свой отзыв первым!