Глава 2

Гермиона плохо спала. Точнее, почти не спала: погода сильно испортилась, и метель задувала во все щели растрепавшейся палатки. Починить ее было нельзя — за годы работы в Египте пустынные пески мелкой дробью изрешетили волшебный брезент — природа была сильнее магии, и палатка не снесла бы ни печи, ни топки. А потому согревал по ночам только волшебный огонь, а иногда и вовсе приходилось спать в одежде. Просто огонь дурно получался, если колдовать на пустой желудок. Гермиона, кажется, завтракала вчера? А, может быть, позавчера. Какая разница?! Запас чая и дешевого растворимого кофе, навроде той жуткой бурды из кафе «Лучино», вытягивал лучше любого восстанавливающего зелья. Гермиона задремала только под утро, пока сидела у крохотного окна, наблюдая, как светлеет в лесу Дин — ее неизменном и частом прибежище. Где только не довелось пожить за прошедшие годы! Пришлось даже пару раз заглянуть в Нью-Касл и на валлийские луга. Но почему-то этот лес внушал странное чувство безопасности. И здесь Гермиона жила подолгу и чаще, чем где бы то ни было. Иногда в памяти вырастал, корчась в страшных, уродливых судорогах, дом на площади Гриммо. Несмотря на мрак и затхлую вонь, Гермиона скучала по нему: с тем домом было связано много хороших воспоминаний, да и не будь он скомпрометирован, защищал бы намного лучше палатки. Но Гриммо, если и пустовал все эти годы, то наверняка подвергся чужим чарам. А Кикимер, если был жив, прислуживал теперь матери Драко. Гермиона надеялась, что она не обращалась со старым домовиком так, как это делала бы покойная Беллатриса. Такие мысли давали еще и ощущение реальности: где-то была магия, жизнь, смысл. Ведь Гермиона почти растеряла все это за годы скитаний и пряток. И даже почти сдалась, чередуя изнуряющие подработки в ночных забегаловках с письмами в Румынию и Францию. Средств и возможностей варить зелья не было, как не было и Ордена, который мог бы помочь. Что-то щелкнуло на улице: пальцы тут же сжались вокруг холодного древка палочки. Всего лишь оголодавшие птицы — в этом году им не хватало корма — об этом, работая судомойкой в захудалом кафе под Сассексом, Гермиона слышала из новостей еще в ноябре. Она усовершенствовала защитные чары, чтобы мелкие птицы и звери могли проникать сквозь них. Конечно, немногие осмеливались. Но она соорудила простую кормушку, и зимой птицы иногда прилетали, объедаясь зерном и засохшим хлебом. Наблюдать за ними из окна было почти что чем-то радостным. Таким же было чувство, разросшееся с вечера: сегодня предстояло очутиться в Министерстве, и чем бы ни закончилась эта вылазка, одна только мысль о ней вселяла едва ли не восторг. Там будет много волшебников, и далеко не все они примкнули к той, другой стороне — Гермиона забыла, когда именно перестала называть ее про себя «темной» — возможно, когда света на их собственной не осталось вовсе. Наверное, так думали и те, кто вынужденно сосуществовал с новыми порядками, кто работал, отделяя самого себя от поиска средств к существованию. Увидеть их лица для Гермионы значило бы очень многое: может быть, она найдет новые силы для борьбы? А если не для борьбы, то, пожалуй, решится перебраться к кому-то из Уизли. Если вечером все пойдет прахом, то уходящий год станет последним, проведенным Гермионой в Англии. Она дала себе слово. Зато старое радио не давало уснуть: связь в лесу была слабой, и вместо песен, создававших уютный фоновый шум, Гермиона уже пару дней слушала только их жалкие обрывки. Да и не время было спать, раз ночью не удалось. А вот хоть что-то съесть — необходимо. Отыскав в кармане пальто пару печений в отвратительно шуршащей упаковке, Гермиона заварила чашку чая, при этом вспоминая слова отца: «Милая моя, если ты и пристрастилась к этой гадости, то будь добра чистить зубы и пользоваться зубной нитью! Это не обсуждается!» Она всегда слушала папу, и пусть иногда было нечего есть, зато паста и щетка всегда лежали в ванной. А потому, спустя еще четверть часа, умывшись и переодевшись, Гермиона собирала вещи. Если ей повезет, то уже вечером она вернется на эту полянку. Часы показывали без четверти восемь. В это время волшебники, лишенные привилегии добираться в Министерство через камин или трансгрессией, прибывали на службу всеми возможными способами. Вход все также располагался в общественных туалетах Уайтхолла, разве что с лондонской эпидемией уличных камер наблюдения эти самые туалеты незримо для магглов расширили. И теперь они имели несколько входов и выходов, напоминая метро. Трансгрессировать прямо к ним было глупо, и потому, в последний раз поправив воротник пальто и сумочку, Гермиона крутнулась на месте. В секунды заснеженная поляна меж вековых дубов и тишина утреннего леса сменились оглушающим гомоном тысяч голосов, вонью выхлопных газов и гулом пролетающих машин. За спиной возвышалось здание старого адмиралтейства. Гермиона намеренно трансгрессировала в пустеющий внутренний дворик: тут никто не бродил по утрам, зато можно было выпить зелье и обратиться, не привлекая внимание зевак. И если вкус Феликса был Гермионе знаком, то к превращению в птицу она так и не привыкла. Руки вытягивались, обрастая перьями. А ноги становились заметно легче и теряли чувствительность. Удивительнее всего менялось зрение: все кругом взрывалось красками, и даже извечно серые улицы Лондона превращались в пеструю сверкающую ленту. Вспорхнув на строительный забор, Гермиона не сразу поймала равновесие, и когтистые лапки едва не соскользнули. Однако, вместо испуганного возгласа у нее вырвался птичий писк, из-за этого стало ужасно смешно. Она сидела на заборе, несмело щебеча, и ее птичий голос сливался с тысячами других. Впервые за долгое время она была не против просто побыть в Лондоне: со всеми его зловониями, шумом и толкотней. Но задерживаться было нельзя: выпитое зелье неумолимо тянуло ее к общественным туалетам, ведущим в Министерство. Спустя пару минут Гермионе удалось прошмыгнуть в подземный переход: толпа спешивших в метро не замечала ни птиц, ни толкотни, ни самих себя. Грязная лестница полнилась волшебниками, служащими Министерства, которые и по сей день выделялись среди магглов торчащими мантиями и древками палочек в карманах. Гермиона покачивалась на рекламной вывеске и пыталась обнаружить хоть кого-то знакомого. Но лица, снующие внизу, были совсем чужими. Пролетев под низким грязным потолком к кабинкам, Гермиона приземлилась на одну из створок: видно было хорошо, но меньше всего хотелось взирать на бедолаг, которым приспичило в разгар утренней толкучки в метро. Однако, ее зоркий птичий глаз вскоре рассмотрел табличку «Не работает!» на дальней кабинке. Подлетев поближе и напугав молодого человека где-то внизу, Гермиона пискнула, обнаружив магический дублер туалета в проходе внутри: сопровождаемые регулярными звуками смыва волшебники исчезали за дверями. — Помяни мое слово, я доберусь до него. Доберусь! — раздался до ужаса знакомый голос… — Если меня не пускают через вход для посетителей, я пройду вместе со служащими! Спустя мгновение в толпе мелькнуло истлевшее почти чучело грифа, украшавшее старую шляпу. Не может быть… миссис Лонгботтом! Гермиона чирикнула от неожиданности. — Я не собираюсь сдаваться, и наш дражайший министр еще пожалеет, что так обошелся со мной! — старческий голос скрипел и дрожал, но не растерял былого самообладания. — Мой внук — храбрейший юноша! И он вынужден лежать в чужой палате, а не со своими родителями! Я уверена, дорогая, будь он с ними, выздоровление не заставило бы ждать! Я добьюсь своего! Миссис Лонгботтом, сопровождаемая какой-то молодой колдуньей, потрясала тростью на пути к неработающей кабинке. И тогда Гермиона, недолго думая, скакнула прямо на шляпу, спрятавшись под крылом чучела — тут же захотелось расчихаться. Благополучно миновав проход, они оказались в душной очереди, но вскоре створка кабинки перед ними распахнулась, и ведьма, сопровождавшая миссис Лонгботтом, помогла той войти и залезть в унитаз. — Унизительно! Хуже, чем с домовиками! — воскликнула она напоследок, прежде чем ее вместе с Гермионой смыло в один из каминов Атриума. Всюду сновали волшебники и волшебницы. Но шли они плотными очередями в направлении лифтов, где всех ожидал пункт пропуска в виде пяти колдунов-охранников, одетых в серые форменные мантии. Судя по лицам, те в прошлом явно промышляли на егерской службе. У каждого из них был странного вида прибор, похожий на небольшую рамку, а на поясе посверкивали наручники — о них еще перед прошлой вылазкой в Министерство рассказывал Кингсли — они напрочь лишали возможности колдовать. По мере приближения стало ясно, что прозрачной рамкой проверяли волшебные палочки. Гермиона занервничала, вспомнив о том, что бабушке Невилла, по ее же словам, запретили посещать Министерство через вход для посетителей. Но тут явно не без помощи Феликса жуткого вида охранник расчихался — Гермиона его очень понимала — от шляпы разило нафталином. — Не загораживай проход, старуха! Вперед давай! — он с трудом справился с приступом, утирая засаленным краем мантии нос и глаза. Миссис Лонгботтом оскорбленно хмыкнула, но сзади напирала толпа, и возникать было некогда. Гермиона тем временем присматривалась к лифтам, быстро соображая, как попасть на шестой уровень — не летать же посреди рабочего дня по всем отделам! Но временное убежище в виде старой шляпы еще не отжило себя, и миссис Лонгботтом, шаркая, двинулась к лифтам. Вместе с ними в кабину протиснулось еще шесть волшебников и волшебниц: все с одинаково измученными лицами. Стоило решетке затвориться, как уже знакомое чувство полета понесло их всех в недра Министерства, а коридор Атриума со снующими магами стал отдаляться. Как вдруг… Грохот! Скрежет! Крики! Испуганный птичий щебет, вырвавшийся у Гермионы! Если бы не тучный колдун перед миссис Лонгботтом, ту бы точно расплющило. Гермиона судорожно перескочила под другое крыло чучела, пользуясь переполохом и возмущениями. А лифт тут же направился обратно в Атриум — с натугой, со скрежетом — как будто его кто-то притянул заклинанием. Гермиона сразу поняла, что ничем хорошим, вопреки зелью удачи, это не закончится. Она тоненько пискнула, когда решетка лифта со скрипом отворилась, а в проходе замерли черные плечи, черная мантия и такая же черная голова. — Вы что себе позволяете?! — воскликнула миссис Лонгботтом, а министерские клерки вжались в стенки, освобождая место для главы Отдела магического правопорядка. Он бросил пренебрежительный взгляд на траченную молью шляпу: — Сам не знаю.