Глава 8

Который час? Хоть бы все приснилось… Голова была ватная, как и ноги: Гермиона с трудом пошевелилась в корыте, обнаружив, что ни разу даже не повернулась во сне. Тишина, только птицы снова верещали. Теперь даже их не заткнуть было, только если Долохов захочет. Гермиона вздрогнула, и остатки сна слетели прочь — отпала нужда умываться. Прислушиваясь, она выскользнула из ванной. Сердце ухнуло, когда Долохова на кровати не оказалось, равно как и в палатке. Но его палочка, сжатая в ладони, все еще противилась, и Гермиона рваными мыслями принялась складывать картинку утра — утра ли? Наручные часы застыли возле четырех, но за окошками палатки было еще светло — может быть, ночью прошел снег? А, может быть, налетели птицы и все загадили добела. Вот бы унесли Долохова или заклевали… В одном из окошек палатки, что смотрело на дальний берег островка, мелькнула знакомая тень — даже не попытались, предательницы. Противнее было ощутить облегчение, когда черная мантия объявилась в поле зрения. Прежде чем выйти из палатки, Гермиона ощупала кармашек под воротником, проверила мешочек из ишачьей кожи, осмотрела немногочисленные пожитки — уличить Долохова в подлости не удалось. Снаружи было странно: ветер расцеловал в обе щеки и выбил слезу — Гермиона поморщилась. Морю он тоже был не по душе: волны и рябь с грохотом готовящегося шторма набрасывались на скалистые берега. Оттого, наверное, птицы сбились в кучку на дальнем из них. Впрочем, вскоре Гермиона поняла, кто их потревожил: Долохов навис над обрывом, прямо как коршун, и птицам явно пришлось не по вкусу соседство с хищником. Те, что были посмелее, подлетали к нему за спину, выклевывая какие-то ошметки с камней, и так же стремительно жались к стае. — Долго ты там шариться будешь? — ветер донес до Гермионы рваный голос. Она вздохнула и перескочила на ближайший валун — островок был скалистый, с расщелинами и щербинами — и сломать тут ногу, руку или шею, если ступить без оглядки, ничего не стоило. — Спать ты здорова, конечно, — Долохов был мрачен, кутаясь в мантию, которую ветер нещадно трепал и высмеивал — ее шик посреди бескрайнего злого океана казался какой-то нелепицей. — Я не спала трое суток, — невнятно пробормотала Гермиона, потирая замерзшие вмиг пальцы. — Так что не смейте мне этим пенять. — Бедная моя! — он всплеснул руками и с издевкой покачал головой. — Ты бы лучше сообразила чего пожрать. Из головы совсем вылетели такие обыденные вещи, как, например, завтрак и душ. А при мысли о еде подступала тошнота. И она усиливалась, стоило подумать о том, что Долохов вовсе не станет вот так голодать. — А у меня нет ничего, — отрезала Гермиона. Долохов выглядел уставшим и каким-то вялым — так он даже не сильно пугал: — А мне что? Хоть сама в воду ныряй. Это ты нас сюда занесла, так что подсуетись. Гермиона сквозь зубы процедила: — Я не голодна, так что суетиться вы будете сами. — Да ну? — Долохов резко отнял взгляд от горизонта. — Ты себя-то видела давно? Так вот сразу и не поймешь, кто из нас двоих мертвец ходячий. Взглянуть тошно, птичка, страшна как смерть. — Меня это вполне устраивает — чтоб вы знали, — она повысила голос, и Долохову это явно понравилось. Он помолчал пару секунд, с разгоревшимся азартом разглядывая Гермиону — под этим взглядом было тяжело дышать и думать. Пальцы крепче сжали чужую палочку. — А ты еще не поняла, да, родная? — склонив голову, начал Долохов чуть ли не ласково. — Теперь неважно, устраивает тебя что-то или нет. Важно только то, что нужно мне. Гермиона раскрыла рот, но не успела ничего сказать — только вскрикнула. Долохов схватил ее за шею, и ладонь его, тяжелая, жгучая, выбила дух. — Тихо, — выдохнул он в лицо так, что заткнулись даже птицы. — Я тебя еще вчера предупредил. У нас с тобой дело общее, так что трудиться будешь за двоих, птичка. Она ковыряла ногтями запястье Долохова что было силы, но хватку его ослабить не удалось. Ветер налетел и растрепал им обоим волосы, они залезли в глаза и в рот. Долохов тряхнул головой. Гермиона зажмурилась, когда он занес вторую ладонь, и вздрогнула, ведь он погладил ее по макушке. Мерзко. Она попыталась извернуться, но хватка на шее только окрепла. — Посмотри, как я к тебе добр, — Долохов, нависнув над ней, шептал прямо в лицо. — Какое я тебе дельце состряпал, а? И все даром, даром, милая! А ты так меня благодаришь. Нехорошо это. Гермиона стиснула зубы, чтобы не расплакаться. Только не при нем, только не снова. Но в этот самый миг стало обидно: за то, что впуталась в дело, которое было не по зубам. — Да чтоб тебя, опять рыдания! — он с омерзением отпустил ее. Пошатнувшись, она закрыла ладонями лицо и всхлипнула в затертые рукава свитера. С каждой секундой существование с Долоховым становилось все тяжелее. Гермиона рвано вздохнула, подавив горькие слезы, и бездумно ткнула палочкой в океан. — И что это ты вытворяешь? — Рыбу ловлю, — буркнула она. — Ты, блять, блаженная совсем? — Долохов смотрел на нее, потирая грудь, прямо как в Министерстве. Она устала. Устала так, что впору было присоединиться в грядущем шторме к рыбе — ловить ее и есть совсем не хотелось. — Вот, — взмахнув упертой палочкой, Гермиона наколдовала хиленькую сеть. Долохов почесал голову и усмехнулся: — Старательная какая, а? — он оглядел сеть, а потом швырнул к ее ногам. — Вот, смотрю, вроде глаза у тебя на месте. И голова пока что целая. — Что не так? — Гермиона перебила его, не дожидаясь новых гадких слов. — Вот этим, — он подпнул сеть. — ты разве что водорослей нам наловишь, птичка. Видимо, растерянность от незнания на лице у Гермионы была прямо-таки говорящая, и Долохов, всем видом делая одолжение, рявкнул: — Да наколдуй же ты пару буев, грузил, да клети-ловушки развесь по канату покрепче! Взмах палочки. Хлесткий, гулкий. Сеть взмыла в воздух. Через пару секунд под ногами лежали на вид сносные снасти — точно такие, о каких говорил Долохов. Гермиона вдруг поймала себя на том, что с ним можно было не разговаривать вовсе — пусть орет сколько хочет! Она наколдовала ему чертовы сети, а дальше пусть хоть утопится с ними! — Забрасывай давай. И без колдовства на этот раз, — Долохов скрестил руки на груди. Гермиона и это вытерпит. Ругаться и бороться не было желания, да и закат близился вместе со штормом — оставаться на улице совсем не хотелось. Парой громких усилий, со злобным пинком ловушки рухнули в воду. Птицы тут же облепили их, качаясь на буях. Гермиона отряхнула руки и довольно наблюдала за своими стараниями еще с минуту. А потом, резко развернувшись, бросила на Долохова гневный взгляд и отправилась в палатку. Ей не терпелось отмыться от вчерашнего дня, от вони птичьего помета, пропитавшего остров. Наконец, от рук Долохова на шее, на щеке, на волосах. Наставляя его палочку на корыто, которое пришлось освободить от подушки и матраса, Гермиона не испытывала особой надежды: даже простые заклинания не давались — будь проклят тот, кто выточил эту гадкую деревяшку! Но едва слышное Агуаменти сработало! Не веря ни рукам, ни глазам, Гермиона взмахнула еще раз, и от поверхности воды пошел пар! От такой простой и внезапной радости сердце чуть не лопнуло. Гермиона забылась, прижав к груди чужую палочку и прошептав: «Наконец-то!» — Умница какая, — довольно протянул из ниоткуда появившийся Долохов. — Дальше я сам справлюсь, а ты садись вот сюда — будешь слушать. И не дури, птичка: на видном месте будешь у меня. Он кивнул на стул, оставшийся с ночи посреди палатки — аккурат напротив ванной — и Гермиона едва не взвыла от досады. Но в голове еще не созрел ни один план избавления от Долохова, а то, о чем он собирался рассказать, могло помочь остаткам Ордена и самой Гермионе. Она все так же без слов уселась на стул, уставившись в скат палатки напротив — на нем были прикреплены вырезки из «Пророка» и старые заметки. Гермиона услышала, с какой тяжестью и тихим шорохом соскользнула на пол мантия Долохова. Слышала, как он сбросил ботинки и звякнул пряжкой ремня. Она даже видела краем глаза, как ее собственная палочка мелькнула у него в пальцах. Запахло потом и грязью — тяжелой и грубой — Гермиона невольно поморщилась. — А ты, родная, лицо зря кривишь, — подал голос Долохов. — Тебе мною быть в этом самом теле. Так что привыкай. От этой мысли стало тошно. Но тошнота тут же прошла, рухнув куда-то глубоко вниз: Долохов отшвырнул штаны прямо Гермионе под ноги. Она невольно обернулась и тут же вскрикнула: — Вы совсем уже?! Прикройтесь! Долохов только отмахнулся и кивнул на кучу одежды: — Давай-ка почисти, заодно с палочкой подружишься. — Я вам не домовиха! Мы в сделке на равных, если вы забыли! — Гермиона вскочила со стула, щеки пылали от вида ничем не смущенного Долохова. Мерзость! Мерзко было от самой себя, потому что украдкой и против воли глаза застыли на голом теле. Совсем другом, не мальчишеском, не похожим на щуплого Пола из закусочной, и на коренастого Марка, с которым она сходила два года назад на два свидания и сбежала с третьего. Просто в обыденных желаниях всюду мерещилось предательство. Одной было проще: хотя бы потому, что винить себя приходилось чуть-чуть меньше. Но вот сейчас презрение вскарабкалось по давней лестнице и так хлестнуло промеж ребер, что стало трудно дышать. Гермиона задыхалась от возмущения и стыда. — А домовихам никто палочку не дает, — Долохов проверил воду, пару раз зачерпнув ладонью. Он как будто не замечал Гермиону. И явно не стеснялся ничего: тело его, жилистое, крепкое, было испещрено отвратительными шрамами. Гермиона вспомнила о своем — на груди — оставленном самим Долоховым. — Ты долго пялиться будешь?! Или член давно не видела? — процедил он с раздражением, заползая в корыто. Он в нем еле уместился, но все же в странном блаженстве откинул голову и выдохнул. Гермиона, чуть не рыча, взяла себя в руки: нужно просто привыкнуть к тому, какая Долохов свинья — что снаружи, что внутри. Ожидать от него можно было что угодно, это она уже усвоила. Может быть, с этими мыслями колдовство удалось легче. Она невольно поблагодарила миссис Уизли за подсунутый когда-то давно «Ведьмин досуг». — Надо же, хоть что-то ты умеешь, — ехидно протянул Долохов, покручивая в руках ее палочку. На секунду показалось, что он ее сломает. — Вы, кажется, собирались мне рассказать что-то, — с трудом сдерживая злость, проговорила Гермиона. Долохов картинно хлопнул себя по лбу, забрызгав пол вокруг: — А я уже и забыл! Ты не торопи события — не надейся все вызнать и ждать, чтобы я сдох поскорее. Гермиона с трудом сдержалась, чтобы не ответить: «Именно на это и надеюсь!» — Я еще не до конца убедилась в том, что вы следующий в очереди к праотцам. Когда только она так научилась говорить? Кажется, на последней подработке ее за дерзость даже отчитал администратор. — А тебе по душе, видно, когда я кровью харкаю? — Долохов, оперевшись на бортик корыта, зло на нее уставился. — Нет. — Угу. «Нет», — он передразнил чуть ли не с обидой. — По тебе, птичка, никогда и не подумаешь, что столько злобы помещается. Голос его изменился, и Гермиону это взбесило еще больше. Таким тоном с ней говорили родители когда-то очень давно, когда еще ее можно было воспитывать. — …нет бы затерялась, где потеплее? Жила бы себе на здоровье, — продолжал он рассуждать, но терпение у Гермионы лопнуло. — Закройте рот и мойтесь, а то воняет, как от псины! Ей не понравился его взгляд. — Подай-ка мыло, — он кивнул на старый табурет у окошка ванной. По взмаху палочки бледно-розовый обмылок оказался у Долохова в ладонях. Он покрутил его, принюхался и скривился. Гермиона тоже скривилась, глядя на него: — Мне нужен от вас честный ответ на один пока что вопрос. Долохов повел бровью и усмехнулся, но ничего не сказал — от него означало разрешение. — Как так… — Гермиона с трудом подбирала слова. — Почему… Что изменилось, что вы теперь в его глазах предатель? Она выдохнула, но этот вопрос терзал сильнее, чем страх перед возможным бешенством Долохова. Но тот был на удивление спокоен: только качнул головой, усердно натирая ладони мылом, а потом резко нырнул, оставив над поверхностью только колени и руки. Спустя пару секунд, уже отфыркиваясь, Долохов откинул голову — вода с волос громко стекала за корыто. — Умеешь ты, птичка, вопросы задавать, — впервые его голос не звучал чудовищно. Но длилось это всего мгновение. Долохов, хитро сощурившись, поманил Гермиону пальцем: — Раз уж ты так нетерпелива, и раз уж от меня так смердит, то вот как мы поступим: руки у меня от этих поганых наручников совсем обессилели, так что бери мыло, да начинай с головы, родная. Внутри все скрутилось. Нет, только не прикасаться к нему. Только не снова… — Послушайте… — она чуть не взмолилась, но Долохов ее перебил. — Нет-нет, слушать будешь ты, а я — рассказывать. Может быть. Приступай, — он протянул ей мыло, с рук его на пол лилась вода, и кругом уже были лужи. Гермиона страдала недолго: собственная голова в моменты отчаяния придумывала удивительные оправдания — вот, как сейчас, например. Что бы ни попросил Долохов, как бы ни обидел, ни унизил, ни размазал… Гермиона готова была вынести все это и еще больше. Просто потому что тогда ни одна жертва не становилась напрасной. Не в этом ли был смысл последних десяти лет жизни? Чтобы не сдаться и не сломиться вопреки всем неласковым ветрам? Подумаешь… грязь. Ничего не стоило отмыть ее с черной, ненавистной головы. А грязь с его души, если она когда-то у Долохова вообще была, не смыть ничем. И вот это уже совершенно не заботило Гермиону. От этого даже стало совсем легко. Гермиона заткнула палочкой волосы в пучок, закатала рукава, взяла старый табурет и мочалку с ковшом, лежавшие на нем же, и уселась аккурат за спиной у Долохова — тот явно предвкушал нескучные минуты, но ей было все равно. Она схватила с его ладони мыло и выдохнула, собираясь с силами. Капли с намокшей макушки стекали теперь ей на колени и холодили сквозь джинсы. — Да смотри поласковей, — ехидно проговорил Долохов. Уткнувшись взглядом в окошко ванной, откуда виднелись уже зимние сумерки, Гермиона принялась намыливать его голову. Ощущение мерзости прошло спустя, пожалуй, минуту, когда мысли унесли куда-то далеко: в обрывки последних прочитанных книг, в птичий гомон за стенами палатки. Это странное безразличие переросло в почти что спокойствие. И последнее, видимо, передалось Долохову: он был расслаблен и в кои-то веки не злился — только хмурился иногда, предавшись мыслям, и безвольно уронил голову Гермионе в руки. Его собственные крепко вцепились в борта корыта — на левом предплечье тускло виднелась Метка. Может быть, волосы в пальцах слишком уж громко заскрипели, а может, заскрипел собственный мозг, пришедший к очередному выводу: Гермиона замерла с чужой головой в ладонях. — Она совсем исчезнет, когда вы умрете? Десять лет назад смелости такое спросить у Гермионы не нашлось бы: такое скорее ляпнул бы Гарри или даже Рон. Теперь вся их смелость вылилась в нее, но не вмещалась до конца и то и дело выплескивалась. — Да. Долохов ответил просто, не напрягаясь, как будто это его меньше всего заботило. Голова его, вся в пене, стала еще тяжелее. Зачерпнув воду, Гермиона ткнула его в затылок, чтобы подался вперед, и облила макушку. — Дай сюда, — фыркнув, он перехватил ковш. — Иди лучше подними сети: в темноте и в шторм и впрямь ничего не выловим. Долохов впал в странную меланхолию. Он отбросил ковш и отвернулся к оконцу, устало уронив голову на плечо. Страдалец. Гермиона уже заметила, что в такие моменты он становился почти обычным и почти человеком. И она почти не завидовала ему, ведь он сейчас с тоской взирал куда-то на островок, а ей предстояло идти за снастью. Она завернулась в шарф, затянула пояс пальто и шагнула из палатки. Ветер поднялся нешуточный, солнце село, наверное, считанные минуты назад, но темнота почти поглотила все вокруг. Из-за гневающегося океана стало не по себе: никого на долгие мили вокруг — никого, кроме птиц, Гермионы и Долохова. Ничего. Случалось и хуже. Куда страшнее было там, в палатке, чем здесь — на камнях и ветру посреди шторма. С края обрыва, откуда Гермиона сбросила снасти, виднелись буи, их нещадно трепали волны, и казалось, что они вот-вот потонут. Гермиона высвободила палочку — волосы, собранные в пучок, рассыпались — и крикнула: «Акцио, сети!» Но ничего не происходило. Еще две попытки оставили только желание разреветься и заорать. Куда обиднее будет потерять снасти, наколдованные с таким трудом. Делать нечего. Сквозь страх Гермиона спускалась к тонкой полоске каменистого берега внизу. Пару раз поскользнувшись, она вскрикивала от страха, но шла вперед. Ближе к воде и слепящим брызгам волн стало совсем жутко и тяжело. Небо и черные скалы островка давили сверху, кругом была вода, и ноги тщетно цеплялись за скользкие камни, обгаженные птицами и поросшие водорослями. «Акцио, сети!» — на этот раз своего голоса Гермиона почти не слышала. Но из волны прямо в руку прилетел конец каната — скользкий, сырой, ледяной. Схватившись за него, сжимая палочку, Гермиона с криком потянула на себя сеть. Казалось, буи еще дальше уходили в океан. Бессилие и обида хлестали с каждой волной. Ничего не получалось. Манящие чары больше не помогали, и Гермиона как будто наяву услышала голос Долохова: «Рученьками, родная!» — Гад! Чтоб ты сдох поскорей! — ее крик разбился о камни вместе с брызгами волн, а потом нога поскользнулась… Страх сковал. Все свернулось в один крошечный миг: и визг, и чернота океана, и знакомая уже железная хватка, сдавившая обручем грудь и плечи. — Дура! Вот дура! — Долохов отшвырнул ее подальше от кромки берега. Гермиона, держась за собственный воротник, тяжело дышала и утирала слезы. — Не хватало еще, чтобы ты утонула вместе с моей палочкой! — орал Долохов, наматывая канат на руки так, что за пару рывков буи подтянулись к берегу. Сквозь кряхтение и натужные крики, снасти поддались его силе, и через пару минут Долохов вытянул на крошечный берег две ловушки. Гермиона направила палочку и раскрыла створки, в куче жутких водорослей что-то копошилось! Необъяснимая радость охватила сердце, и Гермиона, наколдовав ведро, сбросила в него пару скользких рыбешек, три противно шевелящие усами креветки и четыре гребешка — правда, один из них разбился, пришлось выбросить. Но руки теперь тряслись от радости! Подхватив улов, Гермиона впервые за долгое время улыбнулась, глядя на чернеющий шторм, а потом на такую же черную спину в мантии, поднимавшуюся по отвесному почти склону на вершину островка.