Глава 9

Путь до палатки Долохов молчал. И уж лучше бы орал и грубил, чем оставил Гермиону наедине с собственной совестью: он умудрился спасти ее в тот миг, когда она желала ему скорейшей смерти. Впрочем, он же трясся только за свою палочку, так что совесть тут же послушно села, сложив ручки. Гермиона прижимала к груди драгоценное ведро: рыбы внутри еще брыкались, и их было откровенно жаль, но себя — жальче, потому что с голоду умереть еще обиднее, чем утонуть. Если хорошо порыться в остатках еды, то из пойманного получится приготовить что-то почти съедобное. Только теперь Гермионе приходилось мысленно все делить пополам: а Долохову, наверное, и целого будет мало. Он вошел в палатку по-хозяйски, совершенно игнорируя Гермиону. Обернулся было со знакомым уже озлобленным видом, но вдруг схватился за грудь, пошатнулся… и начал падать, с грохотом столкнув все со стола. Долохов рухнул на скамью, согнувшись от боли и застонав. Он треснул кулаком по столешнице, что-то громко скатилось и опрокинулось. Гермиона застыла, не зная, как быть: может, он все это выдумал? Притворился?! Нет. Такую боль было не изобразить. Свесив голову, Долохов тяжело дышал и царапал грудину, точно что-то внутри ему мешало. Сердце, наверное — ему там было не место. — Дай воды, — донесся до Гермионы хрип. — Воды дай, извергиня! Она едва успела увернуться от прилетевшего в нее «Пророка». Палочка в этот раз, конечно же, спешила спасать хозяина, и потому стакан с водой через мгновение оказался у него в руке. — Я заметила кое-что, — начала Гермиона, присев на скамью напротив и водрузив рядом ведро с рыбой. — Стоит вам сделать то, чего… не сделал бы он, как почти сразу случается приступ. То есть я понимаю, звучит запутанно, но выходит, что любое несогласие с ним — душевное или физическое — карает вас. При упоминании не существующей у Долохова души поморщились и он сам, и Гермиона. — Ведьма, — Долохов сплюнул последний глоток — ему стало легче, но на лбу не то от сырых еще волос, не то от боли выступила испарина. — Тебе в голову отсыпали больше, чем положено! Он не кричал, но выговаривал с обидой — Гермиона устала уже реагировать на его злобу и выпады, и потому взмахнула палочкой, чтобы улов отчистился самостоятельно, но, конечно же… Через минуту волосы снова были убраны в пучок, а в руках у Гермионы оказался мелкий кухонный ножичек. — Вы что же, есть расхотели совсем? Долохов, видимо, недовольный тем, что его гневания оставили без внимания, повел бровью. — Ну, палочка, вот, готовить отказывается, — Гермиона выудила из ведра живую еще рыбу и с отвращением принялась ее разглядывать. — Дай сюда, — рявкнул Долохов, выхватив рыбу, а через секунду прибил ее об стол. — Нож давай тоже. — Что? Нет. Не дам. Я все сама! — Гермиона покачала головой, пряча нож за спину. Но Долохов поднялся, в два шага навис над ней черной тучей и ринулся за ножом: он тут же поймал обе руки Гермионы, сдавил так, что что-то хрустнуло, и она вскрикнула от боли, но не отпустила. Стеклянные от бешенства глаза Долохова нашли ее — испуганные и полные слез. Он прищурился, дернул носом, а потом отпустил… только чтобы замахнуться и отвесить такую пощечину, что Гермиона с криком упала со скамьи. Голова загудела, перед глазами пошли пятна, слух притупился, а под носом застрял запах крови — Долохов рассек ей губу тем своим кольцом. — Поднимайся! — он дернул ее за локоть, вынуждая встать. Щека пылала, слезы застили глаза, легкие сжались, как будто из них выбили весь воздух. А потом на горящем от боли лице оказались две горячие ладони. Гермиона взвизгнула и затрепетала, ежась от страха и омерзения. Она плакала и отводила взгляд от чудовища, в чьих лапах оказалась. Назвать Долохова человеком язык не поворачивался. Он был хуже всех. — Ну, чего ты плачешь, а? — его тихий, глубокий, тягучий голос проник внутрь до самых костей. — Вот, пока я не выбью из тебя всю эту грязнокровую дурь — будто ты на все способна и во всем умнее и хитрее — никакого толку в нашем деле не будет. Ты должна делать то, что я тебе говорю, птичка. В его горячих ладонях голова кипела, как котелок на огне. Гермиона тяжело дышала и всхлипывала. — Видишь, как оно? За несогласие со мной я сам караю — колдовством руки марать ни к чему здесь, — он надавил большим пальцем на разорванную губу, размазывая кровь по щеке, и Гермиона застонала от боли. — Не серди меня, не зли, и я буду к тебе добр — я обещаю, родная. Голос его слышался, точно сквозь туман. И мнимая ласка — такая гадкая — расползалась по телу, как зараза. А потом Долохов подался вперед и уткнулся тонкими губами Гермионе в лоб, царапая бородой и обжигая дыханием. Хлоп. Шорох крыльев. Отчаянный птичий визг. Из ладоней Долохова вырвалась Гермиона и с криком бросилась наматывать круги по палатке. Его палочка упала, но Долохов не стал даже ее подбирать — только посмотрел как-то странно. Из птичьего клюва вместо плача вырывались писк и чириканье. И не прекратились, даже когда Долохов, усевшись на скамью и водрузив между ног ведро, принялся чистить рыбу добытым ножом. Гермиона металась под грязным сводом, рыдания душили ее, но птицы не умели плакать. Наконец, она приземлилась на край стола, чирикая и пища, горько поглядывая на Долохова, которому ручной труд пошел на пользу. Он счищал чешую, сосредоточенно поджав губы: на переносице залегла глубокая, точно топором вырубленная морщина — он был спокоен. — Вот ты сейчас рыдаешь, знаю, что рыдаешь, — начал он едва слышно, не отнимая головы от ножа и дохлой рыбешки. — Думаешь, что хуже меня никого в целом свете не сыскать. Но я тебе скажу кое-что, птичка, и ты слушай внимательно. Ты хоть и не школьница давно, но все равно дура еще. А дура мое дело запорет на корню, едва то проклюнется. Гермиона в обиде скакнула ближе и громко завопила. — Не перебивай! — Долохов махнул ей ножом, с которого на пол свалились рыбьи кишки. — Когда ты окажешься среди таких, как Трэверс и Яксли — да что там! — тот же гнида Ранкорн, ты сама видела! Вся твоя грязнокровая спесь, милая, тебя выдаст — пискнуть не успеешь. Мало выпить зелье и стать мной, мало заполучить мою палочку… Зоркие птичьи глаза снова сверкнули, глядя на лежавшую на полу палочку. Недолго думая, Гермиона порхнула и уселась прямо на древко, крепко сжимая его когтистыми лапками. Долохов усмехнулся беззлобно: — Ты сама себя поломать должна, — он отрезал рыбе плавники. — Иначе какой прок будет мной становиться, а смотреть на всех так, как смотришь ты, птичка? Интересно, как это она «так» смотрела?! — Я тебе сказал: не перебивай, — Долохов бросил на нее усталый взгляд и поморщился, как будто снова что-то заболело. — Запоминай каждую секунду, что я здесь. Ты будто не понимаешь, на что согласилась. Не в райский сад на крыльях понесешься! Ты в пекло, в пекло угодишь! Ты это понимаешь? Гермиона чирикнула тише: опять у Долохова случилось это настроение… оно находило на него в те моменты, когда он понимал, что скоро умрет. — А я не хочу, чтобы месть моя вспыхнула и отгорела, словно и не было ее. Я хочу, чтобы ты каждого на тот свет отправила вслед за мной. А уж я их там встречу как надо, — он вынул вторую, еще живую рыбу, и треснул ее головой о край ведра. — Так что выбор за тобой, я великодушно тебе его предлагаю. Делай то, что говорю. Брось подозревать в каждом моем вздохе подвох. Я тебе слово дал — не трону. А мое слово такое, что с ним и на тот свет на страшно. Долохов поднял взгляд из-под насупленных бровей и черной с редкими сединами челки. Он впервые за все время смотрел на Гермиону без злости и ненависти. В отличие от нее, ведь внутри огнем горела обида и унижение от пощечины. — Хватит уже реветь. Как он понял по птичьим глазам, что она плакала? — Обратись — колдовать пора, — он бросил вторую рыбину, а следом и хилых креветок в ведро и, сморщившись, взглянул на грязные руки. С негромким хлопком Гермиона стала собой. Щека и разорванная губа болели, глаза саднили от слез, но она крепко сжимала палочку: — Эскуро, Тергео, Агуаменти, — раскинула она одно за другим, убирая грязь и наполняя ведро и ушат для посуды водой. Долохов искал взгляд Гермионы, но она молча прошагала к ящичку, который когда-то сама привесила Заклятием вечного приклеивания. Бадьяна у нее давно уже не водилось, но была обычная маггловская аптечка с пластырями и стерильными повязками. Порывшись, Гермиона нашла только явно просроченный тюбик заживляющей мази — за последние годы готовка руками каждый раз заканчивалась порезами. — Тащи, что у тебя там из провизии, птичка. Гермиона махнула палочкой, особенно не надеясь на то, что та послушается, но из крошечной кухни — точнее, угла палатки — на стол прилетело все, из чего можно было хоть что-то приготовить. — Да уж, — протянул Долохов, разглядывая кучу на столе. — Весело живешь. На глаза попались жалкие остатки похода в супермаркет в Синдерфорде: пачка вонючих крекеров с сыром, сгнившие яблоки, полурассыпанный пакет какао, банка фасоли и почти пустая бутылка оливкового масла. Еще валялись старые специи, вроде жгучего перца и карри: когда Гермиона работала в забегаловке в Шеффилде, начальница выдавала чаевые списанной с кухни дрянью. Любимый банановый чай вылетел последним, опустившись на стол еще с какими-то мало нужными мелочами. Наконец, стройным рядом выплыли кастрюля, сковорода, крошечный чайник, три тарелки, одна целая кружка и одна оббитая в двух местах — с изображением королевы — купленная лет семь назад на рождественской ярмарке. А еще вилки, ложки, пара ножей, настолько тупых, что ими можно было пользоваться вместо зубочистки, подпаленная прихватка и дешевая зажигалка — подарок от Пола с какого-то концерта. — Ну и дрянь, — Долохов презрительно хмыкнул. Говорить с ним Гермиона не просто не хотела — она была занята тем, что замазывала губу мазью. А еще руки тряслись, потому что никто никогда ее не бил, и сама суть была унизительнее боли от пощечины. Внутри все сжалось в пружину, и если только ее задеть, то сдержать себя Гермиона сможет так же хорошо, как Долохов. — Слышишь, птичка? Ты что же, решила, что я тебе все здесь приготовлю, а ты прилетишь поклевать, как в кормушку? — его голос было уже не злой — после каждого приступа ярости он точно сдувался и становился почти «выносимым». Ничего не ответив, Гермиона забрала у Долохова ведро, опустилась на край свободной скамьи и выудила гребешок. Вскрыть скользкую раковину тупым ножом ни с первой, ни со второй попытки не вышло. Гермиона ощущала на себе испытующий взгляд Долохова. Не глядя в ответ и стиснув зубы, она отшвырнула раковину к его половине стола. — Вот и славно: так у нас с тобой дело совсем хорошо пойдет. Он крепко сжал раковину, вонзил лезвие меж створок, и те податливо раскрылись: зрелище было мало аппетитное, и совсем не похожее на то, что всплыло в памяти от поездки в Дижон — там было жарко, вкусно пахло свежим хлебом и цветущей акацией, а еще мама с папой подолгу хихикали на винной дегустации. — Прибери, — бурнкул Долохов, пальцем ткнув на пол — там уже валялись ошметки трех очищенных гребешков — на столе в раскрытых раковинах лежали сырые, бледные и сильно пахнущие йодом. Палочка послушалась и в этот раз. Долохов пошарил в ведре, выудив водоросли. — И чего ты сидишь? Ешь давай, остальное ждать надо, — он равнодушно закинул сырой гребешок в рот, по бороде потек сок, и Гермиону чуть не вывернуло. — Ешь, тебе еще раз повторить? Какой прок в том, что ты сдохнешь раньше меня? Гермиона с отвращением взглянула на стол, надеясь, что этой пытки удастся избежать. Но еще одной пощечины от Долохова она точно не вынесла бы. — Я тебе, милая, сам их в глотку засуну, — его ласковый тон не предвещал ничего хорошего. Мысленно пожелав ему скорейшей смерти уже совсем без мук совести, Гермиона трясущейся рукой взяла раковину, зажмурилась и сделала точь-в-точь, как Долохов. Склизкий гребешок проскочил в горло быстрее, чем успел отравить нюх запахом сырости и водорослей. Долохов кивнул на последний: — Давай-давай. Вопреки упрямству и гордости есть захотелось так, что Гермиона тяжело сглотнула, и все так же молча, не глядя на Долохова, съела еще один гребешок. — Умница. Засунул бы он себе эту «умницу» куда подальше… — Раз уж ты еще и не пререкаешься, то наколдуй-ка воды и огня. Через мгновение в примусе разгорелся огонь: кастрюля грела бока, а Долохов, захватив ведро с почищенной рыбой, кастрюлю, соль и перец, безмолвно принялся что-то варить. Из того, что удалось поймать, Гермиона могла представить только жалкое подобие похлебки. Вот и пусть исхитрится. А она воспользуется его внезапным порывом, чтобы, наконец, отмыться от дерьма, в которое встряла по собственной воле. — Куда это ты? — окликнул он ее, когда услышал плеск воды в корыте в ванной — палочка на удивление слушалась. Гермиона надеялась, что отвечать не придется и задернула ветхий полог, отгородившись от всей палатки. — Птичка, ты, блять, оглохла после моей пощечины? Так ты знай, что это я еще ласково, — тон его был настолько будничный, что от этого пошли мурашки. — Я собираюсь отмыться от всей этой грязи, — процедила она, стягивая с себя джинсы. — Мойся-мойся, а кровь-то не отмоешь, — хохотнул Долохов, бренча ложкой в кастрюле. Гермиона промолчала: ее куда больше притягивала горячая вода и мочалка с ядовитым гелем для душа. Медленно забравшись в корыто, она чуть не расплакалась: вода обняла, пожалела и согрела за считанные секунды. И хотелось лежать в этом уютном маленьком мире до тех пор, пока Долохов не умрет. — А ты давай-ка рассказывай мне что-нибудь, чтобы я знал, что ты ничего не выдумываешь, — иллюзия свободы тут же разлетелась — он не давал забыть о себе ни на миг. Взмахом палочки, удивительно благодушно настроенной, просочившись в щель полога, в ванную влетел «Граф Монте-Кристо» с потрепанной закладкой. На каком месте Гермиона остановилась в Министерстве? Влажные пальцы приятно цеплялись к сухим страницам, лицо покрылось испариной, а рассеченная губа саднила, но уже не так сильно. Собравшись, Гермиона прочла вслух: — «Глава восьмая. Кладбище Пер-Лашез»...