Глава 10

Дочитывать пришлось уже, натираясь мочалкой — пока позволяла колдовать палочка Долохова, и книга в воздухе листала себя сама. Гермиона неспешно отжала намытые до скрипа волосы. Лицо, умытое от слез, и чистые руки, на которых больше не было ощущения грязной мыльной пены… это было прекрасно. Снова ненадолго стать хозяйкой в палатке, не видеть злое лицо и не слышать такой же голос. И свежая одежда, приплывшая по воздуху, виделась чуть ли не рыцарскими латами, способными защитить от любых грубых слов и пощечин. Гермиона неспешно навела в ванной порядок — хотя бы что-то похожее на него — и задумалась, потому что снова спать в корыте совсем не хотелось. Отдернув полог, она нацелилась на старую кровать, заваленную какой-то ерундой, и не без усердия принялась левитировать ее. — Это что еще такое, а?! — Долохов вышел в центр палатки, преградив путь кровати — та с грохотом рухнула на хилые ножки. — Я не буду спать в корыте. — А кто сказал, что будешь? — Мне нужна эта кровать в ванной, — уперлась Гермиона, снова взмахнув палочкой, но та опять превратилась в бесполезную деревяшку. — Птичка, — сжимая в руке ложку, Долохов омрачился в очередной ухмылке. — Спать ты отныне будешь во-о-он там. Он кивнул на второй ярус кровати, на которой устроился сам, Гермиона сжалась от одной только мысли. — Нет! — вырвалось у нее с неподдельным страхом. Долохов в два шага сократил расстояние между ними, принеся запах рыбной похлебки — живот у Гермионы предательски громко заурчал. — Так ты голодная все-таки! — Долохов вдруг повеселел, а потом склонился к ней и больно схватил за руку. — Ты же помнишь, чем твое упрямство закончилось сегодня? И ко встрече с кем я тебя готовлю?.. Гермиона хныкнула едва слышно, а перед глазами всплыли лица Яксли и Трэверса, соединяясь в одно: мерзкое змеиное лицо Волан-де-Морта. Долохов был прав. И, может быть, действительно «добр». Гермиона задумалась: что, если зелье удачи нашло едва ли не единственную брешь в безупречной победе той, другой стороны? Из этих мыслей Гермиону выдернули вездесущие волосы Долохова — он все еще жарко дышал ей в самое ухо. — Ну так что, родная моя, будешь посговорчивее? — тихо проговорил он и прижался виском к ее виску. — Мне что-то кажется, что ты второй моей пощечины не переживешь. Выносить его близость и прикосновения было почти невозможно: Гермиону пробирал озноб. В голову лезли самые мерзкие мысли, и спать расхотелось на всю оставшуюся жизнь. — Х-хорошо, — выдавила она. — Умница, — шепнул он и вновь погладил ее по мокрой еще макушке. — А теперь ты еще и поешь по-человечески, а не ту дрянь, что я у тебя нашел. Что угодно! Только бы он отошел от нее подальше. Гермиона кивнула, а Долохов, наконец, отстранился, рукой приглашая к столу. — Что это? — спросила она, бледнея от одного вида похлебки в котелке: головы креветок плавали на самой поверхности, выглядывая мертвецкими, как у инферналов, глазами. Долохов только фыркнул, а потом уселся на скамью: — Сервируй, птичка, — он по-хозяйски махнул рукой на пустые тарелки. Гермиона молча разлила жуткого вида бульон, но вопреки всему пахло съедобно и даже почти вкусно. — Я требую, чтобы вы начали отвечать на мои вопросы, — заявила она рыбьей голове в ложке. Долохов даже ел по-звериному: быстро, жадно, как будто кто-то мог отнять. — Требовать ты вон там будешь, — он ткнул пальцем вверх, не отрывая лица от тарелки. — И то, если повезет. — Вам — вряд ли. Она сжалась, готовясь к очередному выпаду, но Долохов только довольно рассмеялся: — Правильно-правильно, я, когда добрый, обычно так и отвечаю — сама знаешь. Считай, уже поднаторела. Он до ужаса аппетитно ел, и Гермиона несмело попробовала мутный бульон: сносно. Дьявол бы его побрал, даже вкусно. — Спасибо, — выдавила она между ложками. Хмыкнув как-то странно, Долохов еще пару секунд смотрел на Гермиону — его взгляд всегда был осязаем. Но остаток бульона доели в тишине, поочередно брякая ложками. Наручные часы показывали без десяти восемь, когда Долохов встал из-за стола и повел плечами. — Куда это вы? — Отлить, блять! — О, Боже… — поспешно прикрыв ладонью глаза, Гермиона пальцем показала на полог, соседний с ванной. Но Долохов замер, скрипя половицами. — Вы что делаете?! — она обернулась на какой-то шорох и увидела, как он выудил из корзины с грязным бельем свитер и ощупал его. — А-а! Это ищете?! Гермиона достала из кармана джинсов пузырек с ядом и гневно уставилась на Долохова — он выглядел странно довольным и передумал, а может, и вовсе не думал идти в туалет. — Хитрая… умница, птичка. — У вас учусь. — Это ты правильно делаешь, — он подошел совсем близко, и Гермиона задрала голову, чтобы видеть его лицо. — Вот только я тебе ну никак не позволю держать у себя непойми что. А то ведь ты не такая добрая, как я: взбредет в твою премудрую головку меня отравить, м? Там не Сыворотка правды — мы оба это знаем. От такого возмутительного обвинения Гермиона даже раскрыла рот и растерянно замотала головой: — Ни за что! Я никому не причиню вреда! — Это-то и плохо, — Долохов цокнул, кинув быстрый взгляд на пузырек. — А давай мы с тобой избавимся от этого соблазна? Когда это кончится? Сердце в груди забилось в предчувствии беды. — И каким же образом? — голос сел от волнения и страха. Немного помолчав, Долохов посмотрел ей прямо в глаза, и из самой его груди вылетело только одно: — Пей. Губы затряслись. Гермиона попыталась сосчитать спокойные секунды с того момента, как Долохов оказался в палатке. В этом ужасном водовороте зла и страха было легче обвинить Феликса, чем себя. Зажатый в пальцах пузырек быстро нагрелся: он был даже приятным на ощупь. Намного приятнее, чем содержимое. Когда-то этот яд дал ей Кингсли. Он сжал ладонь Гермионы своей — горячей, надежной — и сказал: «На случай, когда совсем отчаешься, а помочь будет некому. Но пусть этот случай не наступит никогда». Но он наступил. Может быть, Феликс помог его найти? Существовать так, как Гермиона существовала последние годы — худшее, что могло случиться. Она часто просиживала дни напролет в палатке, уткнувшись невидящим взглядом в окно. Иногда память дорисовывала там Гарри и Рона. Иногда — родителей, которые не так давно открыли стоматологическую клинику и выбрали логотипом крокодила — Гермиона видела в Интернет-кафе Ипсвича. Иногда даже хотела купить мобильник, сломать палочку и насовсем вернуться в привычный ей мир. Может быть, даже прийти к маме с папой лечить зубы — все равно на ирисках и печеньях здоровыми они будут недолго. За этими мыслями исчез страх. Гермиона уверенно откупорила пузырек и всмотрелась в прозрачный, совсем не отличимый от воды, яд. Если Долохов решил, то вольет его силой, так что надо было отнять у него эту радость. Гермиона поднялась со скамьи, чтобы не чувствовать себя ниже, и поднесла горлышко к губам… — Ты что удумала, дура?! — заревел Долохов и хлопнул по руке так, что пузырек вылетел и разбился. — Я тебе слово дал! А ты — мне! Да только твое, выходит, ничего не значит?! — Я устала… — Да ну?! А я тут на курорте перед тем, как откинусь, да?! Гермиона подняла на Долохова глаза, с трудом фокусируясь на перекошенном от гнева лице. Вместо него память участливо подставляла другие, любимые: такие же кареглазые, как сама Гермиона, а еще много веснушчатых, и, конечно, одно гордое, в круглых-прекруглых очках… — Я так скучаю по ним… — Гермиона покачала головой. — Я без них не могу, больше не могу так. Отпустите меня, я вас умоляю, отпустите. Мне не справиться с тем, что вы возложили на меня… вы же сами это видите. Я не могу. Я совсем одна. Никого рядом нет. И не будет. Отпустите, молю… Тихий плач подошел и заботливо приобнял за плечи. Не осталось сил рыдать, двигаться — Гермиона застыла, а слезы горячими дорожками сбегали под воротник. Долохов почему-то молчал. Мольбы к нему, просьбы о жалости — пустое. Он никогда не пожалеет. И никогда не отпустит. И кто же у кого оказался в плену?.. — И ты вот так легко сдашься? — вдруг спросил он, совсем не гневясь. — Легко? Легко?! — вскрикнула Гермиона от боли, вмиг пронзившей ребра. — Ты должна быть готова к тому, что тебя ждет, — все так же спокойно продолжил Долохов. Сквозь пелену слез она разглядела, наконец, его лицо — оно впервые за все время было лишено всего звериного, острого и безжалостного. Долохов много думал. Напряженно. Нахмурившись. Поджав и без того тонкие губы, которые теперь в его черной с проседью бороде затерялись совсем. — Я не смогу, — Гермиона опустила голову, схватившись за ребра — больно было не только душе, но и телу — рыдания рвались наружу, но сил не осталось даже на то, чтобы их выпустить. Слезы беспрестанно катились по щекам и по-странному гулко падали на пол, смешиваясь с разлитым ядом. — Вопреки борись. И живи вопреки. Чтобы смерть сама перед тобой спину гнула, чтобы ты эту суку костлявую с того света спустила — пускай зубы пересчитывает! Борись, птичка, слышишь?! Борись! — голос Долохова прожег насквозь — не иначе дракон дыхнул не пламенем, но жаром. Гермиона покачала головой, обнимая саму себя, как будто пыталась собрать воедино. Но руки падали, а холодные пальцы тщетно цеплялись за рукава. И вот тогда ее собрали чужие руки. Сгребли. Сдавили. Сплавили живым теплом. Без огня — только силой. Только чтобы не рассыпалась в пепел заживо. Каждая клеточка взбунтовалась и завопила: «Сожжет! Сожжет! Не верь! Убегай! Не верь!» Но чужие руки были громче. Они стиснули так, что было трудно дышать, и густым голосом твердили: «Живи. Борись. И держи свое слово». Она очнулась, задыхаясь от жара, пронзившего тело. Голова вопила, но Гермиона не слушала, ловя только горячее дыхание Долохова. Его волосы, пахнущие ее мылом, лезли в лицо, пальцы сминали ребра и плечи. Тяжелая мантия обвивала теперь и Гермиону, и в безумной этой хватке стало не страшно. Ничего и никого, кроме самого Долохова. И вот тогда собственная голова принялась казнить мучительнее, чем любой яд. Но объятия стали крепче, как будто борясь с ней. И побеждали. Пальцы, прямо как птичьи коготки, цеплялись в ворот мантии. Грудь прижималась к чужой: твердой и крепкой. И от стыда хотелось лишь спрятать лицо на таком же чужом плече. Гермиона плакала, содрогаясь всем телом. Никто не корил ее. Этот самый «никто», сжимая ее в горячих руках, не гневался, не кричал. Хотелось только, чтобы не кончались спокойствие и тишина, которая для обоих была целительна. Но всему суждено умереть. И даже этому рожденному мертвым объятию. Потому что Долохов вдруг содрогнулся и глухо застонал — Гермиона, не думая, подхватила его под мышки. Он еще стоял на ногах, но уже покачивался. — Прилечь бы, — прохрипел он, всей тяжестью опираясь на нее. — Да. Сейчас. Без объятий в палатке стало невыносимо холодно: Гермиона взмахнула палочкой, добавив волшебного огня. Дойти до кровати оказалось непросто, и Долохов, тяжело дыша, опустился на подушку и слепо уставился в верхний ярус. Гермиона стояла рядом, утирая лицо. — Почитай мне снова «Монте-Кристо», птичка. Несколько растерявшись, она кивнула: не то тому, что Долохов знал или, быть может, запомнил бессмертный роман, не то странному его пожеланию, которое в старых книгах выражали обычно те, кто смиренно ждал своего конца. Смирился ли Долохов? Как будто немым ответом перед глазами Гермионы оказалась обложка с Эдмоном Дантесом, устремившим гордый взгляд куда-то вдаль.