Глава 11

Долохов уснул только спустя семь глав. Забылся каким-то лихорадочным сном, по-мертвецки сцепив на груди руки до побелевших костяшек — Гермиона нахмурилась от этого зрелища и даже присмотрелась, дышит ли он. Да. А вот в себе она сомневалась. Все, что произошло несколько часов назад, казалось больной иллюзией. Может быть, Гермиона и вправду двинулась от одиночества? Помешалась, прямо как бабушка Невилла. Если повезет, то они будут вместе просачиваться в Министерство каждый день. Гадкая волна мурашек прошлась по всему телу: Гермиона слишком ослабла и размякла при Долохове. Любой его крик ранил хуже заклинания, и с этим нужно было что-то делать. Стыдно было за все: за то, что так много плакала, так легко бросала бороться с ним. Это она его похитила! А он позволял себе такое, что злость закипала в груди. Но, когда он был рядом, Гермиона боялась даже дышать. Завтра она будет играть по-другому. Не даст ему повод наорать и уж тем более ударить — пережить еще один день такого унижения вряд ли получится. Главное — выжать из Долохова все о Волан-де-Морте и Пожирателях, о Министерстве, в конце концов! Судя по тому, как стремительно хуже ему становилось, времени у Гермионы будет мало. То, что Долохов слабел… было очевидно. С трудом отдаляясь от предвзятого, полного обиды крупного плана, Гермиона понимала: ярость вперемешку с этим его странным унынием походили на пляски смерти — перед глазами ярко так представлялся Долохов, отплясывающий на собственных костях. Мрачные картинки Гермиона старалась выбросить из головы. Но их было не выбросить из сердца, а особенно то, какой грязной предательницей оно выставляло саму Гермиону за то, что нашла извращенное утешение в руках Долохова. Нет. С нее хватит. И с него — тоже. Чтобы хоть как-то прийти в себя, она принялась собирать осколки разбившегося пузырька — палочка Долохова, похоже, улеглась вместе с ним спать. Но побыть в тишине было дороже. Гермиона домыла в ушате остатки посуды холодной водой, а потом прибрала со стола, и в палатке снова было чисто. Завтра вновь предстоит закидывать сети, и оставалось надеяться, что шторм за ночь стихнет, потому что ел Долохов за двоих, и на просроченных крекерах долго не проживет. «Ему и так недолго осталось», — голосом, похожим на Фреда, подсунула голова, и Гермиона поежилась. Доживать последние дни с ходячим мертвецом казалось какой-то дурной шуткой, и думать об этом не хотелось. Кап. Кап. Умывальник стал громче. Долохов вдруг заговорил во сне, и, даже силясь разобрать, Гермиона не смогла понять, что именно. Но он заворочался и вскоре снова засопел. Шторм в беспросветной мгле палатки убаюкивал — Гермиона с трудом подавила зевок, хотя и проспала почти до вечера. Кое-как запихнув на второй ярус одеяло, она ловко вскарабкалась наверх. Под подушкой лежала палочка Долохова, еще ниже — он сам. Быть сверху было приятно, как бы оно ни звучало, и Гермиона, поддавшись не то тревоге, не то любопытству, перегнулась через край. Долохову стало легче: ни испарины, ни тяжелого дыхания, ни стиснутых рук — он раскидал их, насколько позволяла узенькая кровать. Лицо его теперь было совсем человеческим и живым, оно расслабилось, из него ушла вся злоба и жестокость. На душе стало чуть спокойнее, и вскоре Гермиона, отвернувшись к прохладному своду палатки, заснула.

***

Ночь потерялась, зато нашлось утро: в этот раз на часах было около девяти, а Долохова уже и след простыл — внизу осталась только смятая подушка, наскоро закинутая одеялом. Зимнее солнце медленно вставало из-за горизонта, а шторм, похоже, закончился. Но несмотря на это, Гермиона скучала по лесу Дин, потому что там она могла подолгу гулять. А этот островок был совсем крошечный! Два шага в ширину и три в длину! Столько же она сделала до туалета и ванной: в последней не хватало полотенца — куда оно делось, сразу стало понятно. Но, если Долохов решил совершить зимний заплыв после ночного приступа, то вылавливать его из океана Гермиона не собиралась. «А придется, родная», — подсказал его голос почти наяву. На островке, стоило выйти из палатки и потянуться, кроме привычно уже орущих птиц, не было видно никого. Борясь с растущей тревогой, Гермиона перескакивала с камня на камень и добралась до того берега, где закидывала рыболовные снасти: на мутных, но уже спокойных волнах покачивались буи. С трудом верилось в то, что Долохов сделал что-то без волшебства, но его черная кудрявая голова мелькнула внизу. А потом и сам он — по пояс голый. — Ну надо же, сегодня не к обеду, — вяло протянул он, как видно, услышав хруст камней под ногами Гермионы. — Д… — она осеклась, поймав себя на том, что доброго утра желать было бы чересчур. — У нас много дел. Не взглянув на нее, Долохов кивнул: он активно растирал грудь и плечи полотенцем, из приоткрытого рта всполохами вылетал пар. — Вам разве не холодно? — неуверенно спросила Гермиона и поежилась, кутаясь в пальто. — Соболей в тюрьме не выдавали, милая, — он отбросил полотенце и натянул потуже канат, державший снасти — жилы под смуглой кожей рук крепко натянулись. — Надо было закаляться, чтобы не загнуться зимой. Да толку-то… Тут что зима, что лето — одно и то же вялое дерьмо. Странно, но Гермиона согласилась с последним: лето в Дижоне было таким чудесным, жарким, а Англию по-настоящему прогрело только перед пятым курсом. — Спасибо, — обхватив себя руками, Гермиона кивнула на буйки. Долохов опустил взгляд: — Ну все, пойдем давай. Он взбирался в подъем ловко и быстро, как будто не было в нем ни болезни, ни седой наполовину бороды. Гермиона поднималась куда медленнее, разглядывая при дневном свете океан. — Да прекрати же ты глазеть, шею еще свернешь! Привычное настроение возвращалось к нему — явно чувствовал себя лучше. Но в душе теплилась надежда, что после какого-никакого завтрака он все же подобреет, прямо как сытый зверь. — Ой, снег… — завороженно пробормотала Гермиона. — Не снег это, а пена, — заметил сухо Долохов, а потом добавил себе под нос. — Камеру вот так же заносило в шторм — круглый год «сугробы». Он странно разоткровенничался, и страшно было сказать что-то не то — пусть рассказывает, Гермиона запоминала каждую деталь. Она смотрела даже, как он двигался, как шел и махал руками, как поводил плечами, будто тень надменной осанки на миг брала их в свои ладони. Как задирал подбородок и с силой топтал землю с каждым шагом — наверное, репетировал танцы на могилах тех, кому намерился отомстить. Долохов был сложнее любой прочитанной книги. Но Гермиону никогда не пугали сложности. — Сообрази-ка мне рубаху, птичка, а то эта проклятая роба из меня жизнь тянет хуже тебя, — бросил Долохов уже в палатке. — И воды везде подогрей, огня добавь — холод собачий. — Вы могли бы не закаляться, чтобы не мерзнуть, — равнодушно ответила Гермиона, вынимая из тоненькой стопки своих вещей футболку и на ходу увеличивая ее палочкой. — Вот, у меня больше ничего нет. Долохов скривился, но футболку надел. — Потеплее бы чего. Взгляд Гермионы упал на спинку стула и недовязанный свитер — она не бросила это свое дурацкое хобби, хотя и получалось далеко не всегда. Свитер был мрачноватого серого цвета — из единственной пряжи, которую ей оставила миссис Уизли перед тем, как отбыть в Румынию. А еще у него не были привязаны рукава. — Потерпите до вечера — будет вам потеплее, — с тем же безразличием Гермиона принялась наполнять водой умывальник, ушат для посуды, чайник. Она на секунду поймала взгляд Долохова: что-то печальное промелькнуло между ним и его палочкой в ее руках. Захотелось вдруг отвлечься на бездарные разговоры ни о чем: — На завтрак у меня только чай, кофе, отвратительный крекер и, пожалуй, пара печений. Да, — Гермиона залезла в карман пальто — там еще оставалась шуршащая мелкая упаковка. — Вот. — Сойдет. Долохов устало опустился на скамью и потянулся к листам бумаги и карандашу. И явно был не настроен говорить. Ну и пусть сидит. Собирая на стол, Гермиона загадывала желание: чтобы Долохов больше не орал. — У тебя склянки пустые еще найдутся? Навроде той, что вчера разбилась? От неожиданности из рук выскочила кружка, но Гермиона успела ее подхватить. — Да, два пузырька таких же есть. — Маловато. Ну да ладно, — Долохов что-то наскоро записал. — С Омутом памяти, наверное, знакома? — Да, — Гермиона поставила на огонь чайник и разложила на обколотой тарелке печенье и крекер, хмыкнув про себя: завтрак королевский. — Ну, просто золотце, ты посмотри, а? — усмехнулся Долохов, бросив на нее хитрый и почти довольный взгляд. — Так вот, птичка, самое важное я тебе оставлю в воспоминаниях. Все остальное — вот тут. Он ткнул пальцем в пару строк на почти чистом еще листе. Гермиона не смогла разобрать, что он успел уже написать. Поставив на стол две кружки и сахарницу, она села на скамью напротив Долохова. — И приготовь что-то такое, ну, надежное, куда все спрячешь… — он не договорил, застыв взглядом на огне, коптящем чайник. Впервые Долохов был задумчив настолько, что ушел в свои мысли и заплутал в своей голове. Видеть того, чья участь была уже решена, но кто еще не смирился с этим… было, возможно, хуже, чем видеть внезапную смерть. — Чайник вскипел, — пробормотала Гермиона и левитировала его на стол. — Башка у меня — тоже, — Долохов сжал пальцами переносицу. — Ну давай уже, угощай. Палочка послушно разлила по кружкам кипяток. Гермиона стянула с тарелки пару крекеров и молча принялась их разгрызать. Долохов только сморщился и пил просто сладкий чай. Этот их завтрак оказался, наверное, самым приятным, что было за последние двое суток. Гермиона боялась нарушить эту тишину: как будто дунь слишком сильно в кружку, и она слетит вместе с белесым паром. — Давно ты тут живешь? Она чуть не поперхнулась и ответила тарелке: — Десять лет. Если считать первый год с Гарри и Роном, то уже одиннадцать. Долохов помолчал, глядя в ту же тарелку. — И тебя не тянуло послать все к чертям и отбыть куда-нибудь? — Тянуло, — честно призналась Гермиона. — Я собиралась это сделать, когда… ну… проникла в Министерство. — Давно пора: не было бы тебе так туго, — в голосе Долохова показалась тень сочувствия. — Да только скоро тебя ничто и никто не удержит — лети. Гермиона удивленно уставилась на него: — Не вы ли твердите мне о том, что мы дали друг другу слово? — А ты его сдержишь, когда я откинусь! Угу-у, как же, — с издевкой протянул Долохов и ответил на взгляд Гермионы. Трудно было держать этот натиск: он смотрел пытливо. — Я обещала, — тихо ответила Гермиона, пряча нос в кружку. — Это хорошо, птичка, — его голос стал совсем спокойным и ровным. — Я своим словом дорожу больше, чем жизнью. Так что верь мне. Это прозвучало искренне. И Гермиона старалась подавить в себе странный порыв: что-то душащим вихрем поднялось изнутри и погасло на языке не сказанными словами. — Идем. — Куда? Она не успела доесть крекер и допить чай, когда Долохов обхватил ее запястье и потянул, но не больно, а просто… требовательно. — Ты и так сидишь давишься этой гадостью — лучше делом займемся. На это трудно было возразить. Она прошла за ним в центр палатки. Долохов поставил Гермиону напротив себя и оглядел внимательно с ног до головы, прежде чем мрачно изречь: — Да уж… — И что это значит? — она скрестила руки на груди и вздернула бровь. — Значит, что без слез на тебя не взглянешь, — Долохов пожевал губы, нахмурившись. — Откормить бы хоть немного… какая бы стала славная птичка. Гермиона еще не успела вспыхнуть от возмущения, как память подбросила слова посетителя забегаловки: «...на лицо вроде ничего, но не встанет на нее. Тощая, замученная». — Я буду вами, к чему все это? — Да к тому, что мной быть под обманом зелья — это полбеды, — отрезал Долохов, ловко выудив палочку Гермионы из голенища своего высокого ботинка. — По-бабски начнешь махать, и даже дегенерат Гойл смекнет, что я — не я. — Тогда покажите. — Какая ты сегодня умница! Да я тебя такую почти люблю, милая, — прищурившись, проговорил Долохов и резко сделал выпад. Гермиона тут же повторила, стараясь изо всех сил выглядеть сурово и решительно — так же, как он, когда ходил по Министерству и мнил себя хозяином каждой живой душе. — Не то: руку выше — будто шпагой колешь! — Я в руках шпагу ни разу не держала! — Да ты за мной повторяй, птичка! Ну! Она вздернула локоть повыше, крепче сжала древко и не сводила глаз с руки Долохова. — Вот так лучше. А теперь снизу, — он резко вывернул кисть, как будто проткнув воображаемого соперника не произнесенным заклинанием. Гермиона повторила все в точности, но очень медленно и неуверенно. — Еще раз! — скомандовал Долохов, тряхнув челкой. Гермиона сделала еще один выпад: более резкий и точный. — Сзади! Укол из-под собственной руки дался почти легко. — Пригнись! Гермиона ринулась к полу — волосы взметнулись за ней следом — и поднялась, только когда увидела одобрение на лице Долохова. — Сойдет. Впрочем… — он вздохнул. — На твоей стороне молодость. Против нее мало что поставишь. Гермиона, отдышавшись от внезапной зарядки, опустила палочку. — А вот это ты зря. Сейчас посложнее будет. — Вы что же, дуэль хотите? Вы же в наручниках. — Ну так сними. — Я не знаю, как, — растерянно пробормотала Гермиона. Долохов вдруг присвистнул и расхохотался: — А ты бы сняла, если б знала! — Да. Вы мне слово дали. Она произнесла это прежде, чем осознала: как будто была в одной палатке не с тем, кто в любой момент мог ее голыми руками придушить. Вот только Долохов изменился в лице, он не ожидал этих слов. И явно не знал, что сказать, точно острый его язык затупился, и теперь не мог никого ранить. — Правильно, милая, — наконец, неспешно произнес он, глядя Гермионе в глаза, а потом звякнул наручниками. — А что до них… так это гоблинская дрянь, и только гоблин снять их может. Надо было еще и его найти и похитить. Да, правда, эта мерзкая тварь стравил бы нас с тобой и стал бы дожидаться, пока мы друг друга поубиваем. Гермиона слушала, нахмурившись и приоткрыв рот. — Так что дуэли у нас не выйдет. Да и ни к чему тебе: ты в другом плоха. — И в чем же это, интересно? Долохов, покручивая в пальцах ее палочку, снова взглянул на Гермиону: ни капли дерзости и злости — только тоска, растущая в нем с каждой секундой. — В злой магии. В той, что мучает, ранит и убивает, — тихо проговорил он. — Бери палочку, птичка.